Читать книгу "Угли ночного костра"

Норка

Мы долго щурились, выйдя из полутёмной землянки на свежий, ослепительный, залитый солнцем снег. Это было утро лени и неторопливости. Бывает, громадьё планов рушится, и ты понимаешь, что спешить уже некуда – всюду опоздал, поэтому можно спокойно щуриться на белизну искрящегося снега, и от этого на душе спокойно и благостно и вовсе нет искомого чувства вины. Мы стояли с Андрюхой возле зимухи по колено в снегу и безответственности, но со счастливыми улыбками на лицах. Рядом с такой же, как у нас, улыбкой на серой морде стояла Андрюхина ещё более безответственная лайка. «Три тополя на Плющихе». А потом мы решили погонять зайцев и куропаток вдоль реки – раз проспали, так хоть дичи на шурпу добыть. Пройдя пару сотен метров, наши лыжи замерли, зависнув над крутым берегом реки. Она уже почти замёрзла, и только на середине рябила её открытая вода. Мы засмотрелись на эту распоротую пульсирующую рану на припорошённом льду, на покрытые толстым куржаком прибрежные ивы, на бегущую чёрным зигзагом вдоль берега норку. Чёрт!!! Мы не сразу сбросили с себя оцепенение красоты и двустволки, ещё раньше за ней метнулся Кучум. Но шустрая норка вовремя заметила погоню, молнией взвилась по стволу одинокой ивы и замерла метрах в трёх над снегом и нами. Собака разбудила округу лаем, который поначалу казался таким оглушительным, что хотелось понизить его громкость. Я уже было поднял ствол, но Андрюха, опустив его движением руки, сказал:

– Кобель молодой, пусть поработает, поучится, это его первая серьёзная дичь.

Минут пятнадцать собака рвала себе глотку, а нам барабанные перепонки. В конце концов норке надоело слушать эту брехню, она разбежалась по ветке и прыгнула… Но Кучум предупредил этот манёвр и бросился в ту же сторону. В дальней части их траектории пересеклись – норка приземлилась ровно на холку бегущего пса и тут же вцепилась в неё зубами. Кобель взвыл, а хитрый зверёк, прокатившись на собаке несколько метров всадником, отцепился от него и юркнул в нору под крутым бережком. Все бросились к норе: мы с Андрюхой с хохотом, а пёс со злостью уязвленного самолюбия. Первым подбежал мой товарищ и, распластавшись на льду, заглянул в нору, закричал:

– Вижу!!! Нора тупиковая, сейчас Кучум её достанет!

Кобель ринулся в бой, но, просунув голову в узкую нору, застрял, как пробка в горлышке бутылки шампанского. Через секунду эта пробка с воем выстрелила из норы с прокушенным кончиком носа и жалобным плачем. Андрюха решил поддержать пса и, сказав, что сейчас руками её достанет, опять распластался на льду и, надев варежку, сунул руку в нору. Какое-то время он волнами втекал внутрь, пока ухом не упёрся в берег. По глазам было видно, что внутри идёт невидимая борьба. Вдруг глаза остановились, глядя в одну точку, и начали увеличиваться в размерах. Брови поползли вверх и спрятались под шапку. Я не понял, как, но он подпрыгнул из положения лёжа надо льдом, выдергивая руку из норы. На конце пальца висел впившийся зубами в друга хищник. Описав полукруг, он отцепился, плюхнулся в снег в трёх метрах от нас и тут же шмыгнул в соседнюю нору. Андрюха снял варежку и показал миру прокомпостированный насквозь большой палец. Особенно впечатляла дырка в ногте.

– Неси лопаты, – почти приказал егерь и добавил с десяток непечатных синонимов, оскорбляющих зверька семейства куньих.

Мы рыли не промёрзшую землю до обеда и чуть глубже. Со стороны это выглядело как строительство мелиоративного канала в глухой тайге. Когда пузыри мозолей на ладонях лопнули, мы воткнули лопаты в бруствер окопа и сели на бережок. Молча закурили. Рядом прилёг весь от носа до кончика хвоста землистого цвета пёс. Тяжело дыша, трое любовались ивами в узорчатом куржаке, на тёмный лес, угрюмо стоящий на другом берегу, на грязные следы норки, выходившие из соседней незамеченной норы и по чистейшему искристому снегу прыжками уходившими в пульсирующую водой полынью.

Разные глухари

Жизнь начиналась в пятницу. Во второй половине дня. Всю неделю я делал то, что положено, а в пятницу – то, что хотелось. Хотелось всю неделю, мечталось со школьной скамьи. Нет, это не то, о чём вы подумали… После обеда я стремился сорваться с работы пораньше, быстро похватать заранее собранный рюкзак и ружьё – и бегом на 34-й километр. На 34-м километре вместе с городом, суетой и светофорами заканчивалась цивилизация. Здесь, махнув рукой, можно было запросто остановить попутку, на которой, отмахав без малого две сотни километров, я просил водителя остановиться. Обычно это вызывало изумление, особенно сегодня, когда за окном давно стемнело и не на шутку мело. Я поблагодарил шофера и успокоил его, что рядом изба. Выкопал из приметного места спрятанные лыжи и через десять минут уже был на кордоне лесников. Славка с отцом, как ни старались уговорить переночевать, так и не смогли заставить меня остаться.

Попив чаёк и обменявшись новостями, я отправился на свое зимовье. Тут недалеко, верст 15 с гаком будет. А в гаке причитаются к этим километрам семь бродов, где речка, распадаясь на рукава, становится мелкой, и её было возможно перейти в обычных болотниках. В этом довесочке был захламлённый ветровалом пойменный лес, тундра с ледяными застругами, которые как бритвой сбривали мех нерпы, которой были подбиты лыжи, и широкие предгорья могучего хребта, перезрелым березняком медленно уходящего вверх к гольцам и чёрному небу. Да, я торопился, но темнота меня не пугала. И не ночь это вовсе, а просто короткий зимний день. А то, что метёт поземка. Как-нибудь прорвёмся! Я не впервой в этих местах – не потеряюсь. Разве могли такие мелочи остановить того, кто мечтал всю неделю. А мечталось о странном для молодого человека, но таком манящем чувстве одиночества, до звона в ушах от тишины; до замирания от капели, как останавливаются послушать колокольный звон; от ощущения единственности в этих просторах и необъяснимого счастья просто лежать вечером под потрескивание печурки с книжкой в руках на нарах, забыв, о чём читаешь. И потом у меня здесь свое хозяйство, требующее моего участия: это разбросанные в распадках путики[11]11
  Путик – маршрут, на котором установлены капканы или иные охотничьи самоловы.


[Закрыть] с настороженными капканами, которые надо поднять после прошедших снегопадов. А это дело не быстрое…

Так, размышляя, я вышел на край тундры. Пойменный лес с многочисленными протоками, где приходилось снимать лыжи, пробивать ступени или скатываться с трёхметровых снежных надувов прямо в реку, а затем, перейдя вброд, забираться на такой же вертикальный бруствер, – закончился. В лесу я вдоволь накупался в сугробах, карабкаясь на берег каждой протоки. Удивительная эта Камчатка! Кому скажи на материке, что многие реки не замерзают зимой и поэтому приходится в сорокаградусные морозы болотные сапоги таскать, – не поверят! А на тундре мело так, что сразу же пришлось сгорбиться, укрывая лицо от ледяного ветра. На открытых всем ветрам просторах уходящий циклон разгонялся и цепным псом бросался с оскалом ледяных крупинок на бредущего вдаль путника, вымещая на нём свою злость и нерастраченную ярость. Здесь главное – не поддаться его натиску, не отвернуться от его ледяных порывов, хотя очень хочется, его обязательно надо встречать лицом к лицу, потому что я заприметил его направление, и ночью это, пожалуй, единственный ориентир. Нет, ещё заструги. Они по закону подлости всегда поперёк твоего движения. Я потуже завязал капюшон, натянул шапку почти на глаза, вытянул повыше ворот затасканного свитера, укрывая подбородок, и зашагал навстречу ветру. Его надо перетерпеть. Ветер обязательно ослабнет, когда я зайду в лес на другой стороне тундры, а там ещё час-полтора, и я в зимовье.

За спиной над пиками гордого, в сиянии серебра льда горного хребта взошло цыганское солнце – луна. Её холодный свет растёкся по редколесью, как улыбка по моему лицу. Значит, прогноз, услышанный по радио, оправдывается, и завтра будет хорошая погода, да и первые деревца говорят, что тундра заканчивается.

Зимовье казалось нежилым. Прошедшая пурга замела его по крышу, поэтому стряхнуть охапку снега на его трубе не составило труда. Я просто проложил лыжню к ней, снял снежный гриб и обстучал её лыжиной. В сени я занырнул, лёжа на животе, прокопав небольшую щель в её верхней части. На Камчатке принято делать двери, открывающиеся вовнутрь, и это спасает, чтобы не быть погребённым очередным снегопадом. Отряхнувшись, я затолкал в печку побольше корья, нашёл в сенях лопату и прокопал тоннель от дверей наружу. С пустым ведром я скатился по сугробу к ручью и набрал его журчания. Вода, попав в плен, сразу загрустила и замолчала.

В зимовье тепло. По печной трубе шипит, закипая, капля за каплей стекающий с крыши сугроб. На печке начинает петь свою протяжную песню чайник. Ветер порывами ударяется в стекло и потаённым сквозняком колеблет язык пламени керосиновый лампы. Я завёл будильник, подвёл стрелки, и своим равномерным тиканьем он наполнил мое крохотное жилище домашним уютом. Я расправил на нарах ранее подвешенные к потолку матрасы и одеяла, и они медленно впитывают в себя позабытое тепло. Радиоприёмник я специально не включаю, чтобы не оскорбить святую тишину пустыми звуками. Возможно, мне захочется музыки потом, а сейчас самые приятные – это звуки закипающего чайника, скрип ножа и падающих в тазик картофельных очисток, шебаршения мыши в сенях и завывание ветра за стеклом.

По волнам сугробов, по их ослепительной искристости моя лыжня отходит от зимовья, как след ракеты, улетающей в космос. Мы одни такие во Вселенной: она в небе, я здесь на таёжных снегах. Мы первопроходимцы! Мы не знаем, что нас ждёт, а желание поскорее это узнать подстегивает меня, и я ускоряю шаг к первому капкану на путике. Что там?

Я пытаюсь рассмотреть издали место, где его устанавливал, выстраивая шалаш из сучьев около старой трухлявой березы, обломанной в трех метрах над землей. Но нет, сердце, забившееся в азарте, тормозит на всём скаку, как норовистая лошадь, и чувствуется горечь разочарования. Капкашек заметён снегом, как и шалаш, в котором он установлен, а значит, надо начинать строить всё заново и приманку подложить. А ещё надо переделать очеп[12]12
  Очеп – обычно жердь, настороженная, как качели (рычаг), чтобы попавший в самолов зверь, сбивая насторожку, опрокидывал тяжёлый конец и подвешивал себя над землёй. Применяется для предотвращения порчи меха ценного пушного зверя мышами.


[Закрыть], который вздёрнет наверх попавшего в капкан соболя и убережёт его мех от вездесущих мышей. Пустить мех такого ценного зверька на утепление мышиной норы было бы непростительным разгильдяйством и стоило бы мне долгих угрызений совести за бесполезно загубленного соболя. Поэтому у каждого капкана задерживаюсь надолго, и, как бы ни щипал руки и лицо мороз, как бы ни трясло мелкой дрожью, а работу надо доделать и выполнить её качественно. А когда всё сделано и проверено, можно припустить бегом до следующего капкана, отчасти чтобы согреться, а отчасти в надежде на удачу.

Второй, третий, четвёртый и так далее капканы пустые. Они обрывают ритм моего сердца и настроения. Они уныло стоят, заметённые глубоко белым покрывалом, или, наоборот, нараспашку со съеденной мышами привадой. Своей пустотой они словно учат меня, что природа не магазин, а охота – это не прилавок с дичью. Я в который раз повторяю давно пройденное, что охота – это большой труд, это потное, зачастую неблагодарное и не всегда прибыльное дело, в котором столько переменных, что невозможно быть уверенным в успехе. Охота – это не забой и не отстрел обречённых. Здесь у каждого: и дичи, и охотника – есть шанс быть добытым, остаться голодным или испытать охотничье счастье, оставив взамен часть своей жизни или её всю. Ею заняты все: кто-то по факту своего рождения, кто-то непреодолимой тягой возвращаясь к истокам, а другой заменяет её добычей денежных знаков и охотой к власти.

Возле очередного капкана всё испещрено следами: соболь сделал несколько кругов вокруг старой березы с дуплом, куда ведёт сбежка – пара жердей, ведущих в него. Для соболя дупло, где вкусно пахнет мяконькими мышами и часто ночуют тепленькие птички, – это как для вас кафе с вкусняшками, всегда хочется зайти. А если ещё попахивает прокисшей кетой от привады, то тут не устоять, даже если нет денег. Он понимал, что где-то его обманывают, ну, не может так много счастья и сразу, но никак не мог понять, где засада. Соболишка всё тщательно проверил: оббежал всё по кругу, убежал, прибежал назад, нет, не почудилось – пахнет! И он пошёл мелкими шажками в дупло, пробуя на ощупь снег мягкой лапой. На входе в кафе он своим шестым чувством нашёл, где спрятан подвох, и, развернувшись, выдавил на мой тщательно замаскированный капкан всё своё пахучее негодование и мысли обо мне. Вот и пообщались…

Охота редко одаривает щедро дичью. Человеку всегда всего мало, и, чтобы уравнять ваши с дичью шансы, придуманы правила охоты. Кроме того, они ещё и правила игры – одни для всех, чтоб было интереснее и азартнее. Хорошо, когда они рассказаны и натасканы отцом, легли в детскую душу, как «что такое хорошо и что такое плохо», – тогда они легки и не вызывают желания нарушить. В ином случае, как законы ни пиши, а жадность ими не перевоспитаешь. Она стара, как само человечество, рождена им, и совесть всегда ей проигрывает, когда ты в лесу и тебя никто не видит. Жадность на охоте зовётся браконьерством. Кстати, а чего это я про него вдруг задумался?

Пока толкаешь лыжи в горочку, снимая шапку, чтобы хоть как-то охладиться, чего только не передумаешь, и стихи сочинишь и забудешь, и старое помянешь… О!!! А что это? У высокого трухлявого пня на очепе висел и «голосовал» соболь. И всё-таки я взял его! В детстве я орал, как индеец Виннету, сын Инчучуна, когда отец добывал зайца метким выстрелом. Сейчас я немного научился сдерживать эмоции, но, наверное, у меня это плохо получается. И если бы кто видел меня в это время, то безошибочно бы сказал, что меня распирает от счастья и гордости. Я добытчик! Я промысловик!

Когда замёрзший соболёк когтем царапает тебе спину через вещмешок, бежится по путику куда веселее. День уже давно повернул к серости вечера, и, возвращаясь к зимовью через другой распадок, проверяя и поправляя капканы, я наткнулся на следы интересной истории. В шалаше, построенном, чтобы не заметало капкан, решил устроиться на дневку заяц и попался. На звуки его возни прибежал соболь и завершил начатое мной. Пока они боролись, весь шалаш разбросали, будто в него граната попала, кругом куча белого заячьего пуха и крови. После борьбы соболёк подкрепился тёпленькой требухой, потом перегрыз кость, оставив часть в капкане, и потащил зайца к себе в кедрач на вершине увала – дома, говорит, доем. По пухлому снегу, в гору, тушку в два с лишним раза тяжелее себя вначале он пытался тащить прыжками! Вот это силища! Потом он, правда, подустал и стал тащить волоком. А через километр он решил, что всего не утащить, и перегрыз зайца пополам, оставив мне две задние ноги в подарок. Спасибо, брат, сегодня у нас будет царский ужин! Но до ужина ещё далеко.

В избушку я ввалился уже затемно. Пока ставил последний капкан на соболя, сугробы посинели, а пока бежал к зимовью, они налились фиолетовой тяжестью и, не успел я заметить, исчезли в неясных тенях беспросветных сумерек. В избушке я на ощупь нашёл керосиновую лампу и, сняв холодное стекло, зажёг обгоревший фитиль. Подложил в печку берёзовое корьё, снизу тонкую берестинку и чиркнул спичкой. Пламя побежало, защёлкало, выдохнув струйку дыма в зимушку, и жилище ожило. Не торопясь я вытащил соболюшку из рюкзака, подвесил его вдали от печки на оттайку, а сам, взяв понягу, пошёл за дровами. Хорошо на Камчатке – в её лесах есть ленивые дрова – это корье старых каменных берёз. В иных местах перед промыслом мне бы долго пришлось пилить и рубить деревья, а здесь, в старом березняке, с одной-двух берёз я наламываю полный рюкзак корья, и мне хватает этого на вечер, ночь и утро. Сегодня надо заготовить корья с запасом на следующий мой приход.

Сегодня на ужин подавали суп из заячьих окорочков, салат из кислой капусты, зубчик чеснока и пятьдесят граммов водочки от ключницы: за соболька и с устатку. Когда они наперегонки побежали по жилам, усталость отошла в тенёк, а на моем лице загуляла беспричинная улыбка. Чтобы ей было не так одиноко, я включил старый карманный радиоприёмник, подправил единственную уловляемую в этой глухомани волну, и в зимовье вошло радио «Юность». «Юность», которую готовили, скорее всего, седовласые старцы, забывшие не только про юность, но уже и про молодость. Да и ладно, пускай болтает, подумал я и потушил лампу. Нет, до отбоя ещё далеко. Начинается священнодействие – обработка трофеев, а для этого надо свет поярче. Поэтому туалетной бумагой надо протереть остывающее стекло керосинки.

Острым скальпелем, выверяя движения, я аккуратно начинаю снимать шкурку с добытого соболя. Как велит Госстандарт, камчатского соболя снимают чулком, через рот, а это та ещё процедура. А ошибиться – порвать, порезать, сделать не тем способом – нельзя: это твой хлеб, твой заработок, твоё уважение к своему труду и к зверю. Когда шкурка с каждым коготком снята, её надо освободить от мездры, обезжирить, натянуть, а затем ссадить на специальной правилке, чтобы она высохла в правильных пропорциях. У каждого охотника пялки свои, их не купишь в магазине, и часто они переходят по наследству от отца к сыну – потемневшие от времени и жира, отполированные частым использованием и шершавыми руками охотника.

Утром никак не сползается с нар, тело просит поспать ещё минутку, мышцы ещё гудят после лёгких пробежек по путикам и укорачивании пути напрямик. Но сегодня планов громадьё: надо «законсервировать» зимовье, проверить ещё один путик, добежать до трассы, поймать попутку и вернуться в «ненавидимый прокуратором город». Странно, но на завтрак опять был суп из зайца. Меню в этом заведении не очень разнообразное.

Утро было ясным и морозным. Мороз кусал за нос и щёки, а пальцы в перчатках я сразу спрятал в кулаки, чтобы он их не отгрыз. Пока поправляешь капкан, кажется, одревесневаешь на таком морозе, и в последующих движениях я похож на робота. А на третьем капкане – радость с печалью в капкане: соболюшка попался, но попался совсем недавно, сидит и шипит на меня, делает грозные выпады, звеня капканом. Он был настроен биться до последнего, вцепился зубами в толстую рукавицу, но, поняв тщетность, разжал челюсти, перестал сопротивляться и заплакал. На охоте самое неприятное – это добирать свою добычу. Да, мне жалко зверя, и эта необходимость вызывает горький осадок, но что ж поделать, если у каждой медали две стороны и своя цена. Да, представьте себе, но чтоб съесть курочку, надо сначала отрубить ей голову. Увы, конечно! Того, кто возьмёт топор и накормит остальных, назовут мясником. В нашем сытом чистоплюйском понимании слова «мясник» и «охотник» обретают иную окраску – оттенок жестокости и бессердечия, а «повар», приготовивший из этого мяса вкусное блюдо, – напротив, только уважение. Странно, не правда ли?

Рассуждая про себя, а может, и вслух, я бежал по наледи к последнему капкану, согреваясь и удивляясь, как широко растеклась речушка. Где-то ниже по течению её переморозило, вода пошла надо льдом, её опять прихватило, она снова забралась и потекла сверху. А я бежал по ледку, не чувствуя опасности, как вдруг раздался грохот, и я провалился куда-то вниз. Открыв глаза, я не сразу поверил: я стоял в двухметровом колодце проломившейся подо мной наледи. Вода, прорвав плотину, ушла, а слоёный пирог из десятков тонких наслоений льда остался. Я попытался выбраться и заметил, что обе лыжи поломаны ровно посередине. Вот это засада? Кое-как дотянувшись до креплений, я снял лыжи и, опираясь на них руками, попытался забраться на верхний слой пирога. Не тут-то было! Лёд ломался, как хрусталь, со звоном осыпаясь под ноги. Пришлось изображать слона в посудной лавке, круша проход к берегу, пока, наконец, не нашёл утолщения льда, на который выполз после многочисленных провалов. К последнему капкану я подползал. Если бы видели это мои соболя, они бы умерли со смеху. Я оборвал нерпу от половинок лыж и привязал заячьими петлями, тесёмками от рюкзака, брючным ремнём передние половинки к ногам – получились снегоступы – медленно, но идти можно. Так, ковыляя, я доплёлся до зимовья, где усовершенствовал свои обломки. Я сбил их внахлёст найденными в сенях гвоздями. Для встречи себя через неделю в печку я положил растопку с берёстой, только чиркни спичкой, долил керосина в лампу, подвесил матрасы с одеялами к потолку, чтобы они не отсырели и не послужили гнёздами для мышей, и побежал к дороге – я опаздывал. Идти на моих укороченных вдвое лыжах было неудобно, но я торопился, надеясь поспеть к трассе засветло. Ночью попутки останавливаться боятся, люди страшатся темноты и других людей в ней, и шансы уехать сводятся к нолю. Я старался шагать по еле читаемой, задутой ветром лыжне, чтобы не проваливаться глубоко в целину, всё внимание сосредоточив на поисках позавчера проторённого пути.

Он взлетел из-под моих ног с таким грохотом, что от испуга я обомлел и не сразу сдёрнул ружьё с плеча. В пяти метрах от меня обнажилась глубокая лунка, в которой глухарь приспал, пригревшись на солнышке. Но это я заметил позже. А сейчас мой взгляд был прикован к большому петуху, который уселся на ветке и переминался с ноги на ногу, вытягивал шею, готовый тотчас взлететь. Выстрел опередил его намерения. Большой, чёрный, с белыми пестринами петух грузно нырнул в сугроб.

Э-ге-гэй!!! Вот это охота! Сегодня у меня за плечами и соболь, и глухарь. Я бежал к дороге, захлёбываясь сбитым от счастья дыханием, и сочинял, что я приготовлю из глухаря. Все блюда казались очень вкусными, и, скорее всего, они такие и есть, а может, во мне говорит голод – я не успел перекусить. Я даже решил снять с этого красавца-петуха шкуру на чучело, не выбрасывать же такую красоту, поэтому я тщательно упаковал его, чтобы сохранить каждое пёрышко. Я не хотел скоро расставаться с этим красавцем.

На трассу я выбежал уже в сумерках и… О, чудо! Первая же машина, старый, переживший на своём веку не одного шофера КрАЗ, гружённый под завязку лесом, подобрал меня. Я забрался в прокуренную, пахнущую соляром и потом кабину вместе с рюкзаком, лыжами и ружьём, едва успев его зачехлить. Лесовоз, медленно, утробно рыча, набрал свою крейсерскую скорость, и по ней стало понятно, что ехать мы будем медитативно медленно, и разговор будет долгим. По встречке нас то и дело обгоняли резвые лесовозы с новыми тягачами, и необходимость оплаты каждого чуда сейчас была более чем явственна. После короткого знакомства водитель, пожилой полный мужик с гуцульскими усами и в засаленной рубахе поверх волосатой груди, спросил меня:

– Вот скажи, охотник, куда весь глухарь подевался?

– Как куда? В лесу, – недоумевал я.

– Та не, я не про то, – пояснил шофёр, – вот раньше, бывало, еду я в рейс, так пока до деляны доберусь, мешка два-три глухарей настреляю, не сходя с лесовозной дороги. В мешок больше десятка не ложил. Загружусь лесом, назад еду, ещё столько же набью. А сейчас, как ни поеду – от силы парочку штук домой привезу, и всё! Нету их в лесу! Да и не ем их я – жесткие они… Соседям раздариваю. За пол-литру. Так ты скажи, охотник, куда они подевались, глухари-то энти?