Текст книги "Георгий Данелия"
![](/books_files/covers/thumbs_240/georgiy-daneliya-243022.jpg)
Автор книги: Евгений Новицкий
Жанр: Биографии и Мемуары, Публицистика
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 6 (всего у книги 20 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]
Если очень захочется, философию евстигнеевского персонажа можно разглядеть и в «Тридцать три»: дескать, да у нас, если прикажут, любой дурак может стать героем; вон у этого кретина вырос лишний зуб – его сразу и повезли на «Чайке» в сопровождении эскорта мотоциклистов…
Пресловутая «Чайка» с мотоциклистами (не забудем, что в этой машине и с этим кортежем Травкин разъезжает лишь в своем наркотическом сне, что по идее должно было снять всякие претензии к сцене; однако же не сняло), как видно, и стала для начальственных олухов на всех уровнях той каплей, которая переполнила их чашу терпения. Мол, комедия и без того чрезмерно задиристая – а они тут еще и космонавтов продергивают: ну уж нет, прекратить безобразие, закрыть, запретить!
В результате «Тридцать три» разделила участь другой смелой киносатиры того времени – «Добро пожаловать, или Посторонним вход воспрещен!» Элема Климова. По-настоящему широко известными – в основном посредством телевидения – эти фильмы стали лишь с конца восьмидесятых.
Маргиналии. Данелия и автоцитаты
«Тридцать три» стал первым фильмом Данелии, в котором прозвучала «визитная карточка» этого режиссера – народная песня «На речке, на речке, / На том бережочке / Мыла Марусенька белые ноги…». В этой картине она еще возникла случайно: по сюжету Травкин, участвующий в самодеятельности, должен был исполнить какую-то песню – и Данелия предложил именно «Марусеньку», единственную, слова которой он знал полностью, поскольку во время учебы в архитектурном институте сам пел ее в самодеятельности, в хоре на военных сборах.
После этого «Марусенька» настойчиво возникает почти в каждом фильме Данелии. В данелиевском сюжете «Маляр», снятом в 1967 году для киножурнала «Фитиль», песню вновь исполняет Евгений Леонов. В «Не горюй!» тот же Леонов поет ее вместе с грузинской семьей. В «Афоне» «Марусеньку» затягивает пьяный заглавный герой, идущий по улице опять-таки вместе с героем Леонова.
В «Мимино» «Марусенька» звучит в квартире оперного певца Синицына (Владимир Басов). В «Осеннем марафоне» ее вновь поет Леонов – на сей раз с профессором Хансеном из Дании (Норберт Кухинке). В «Слезы капали» песня опять звучит фоном, зато в «Кин-дза-дза!» ее еще раз (последний) исполняет Евгений Павлович, теперь в образе инопланетянина Уэфа.
«Марусенька» продолжает играть на заднем плане и в последующих фильмах Данелии – в «Паспорте», «Насте» (здесь мы слышим ее в джазовом исполнении Ларисы Долиной), «Орле и решке», «Фортуне». В последней картине Данелия доверил было спеть «Марусеньку» Вахтангу Кикабидзе: «…мы сняли, как Буба Кикабидзе поет ее а капелла. Но почему-то получилось так грустно, что я понял – нужно вырезать». В приглушенном виде – как радиотрансляция – «На речке, на речке…» в течение нескольких секунд все же звучит и здесь.
Лишь в анимационной картине «Ку! Кин-дза-дза» «Марусеньки» уже не оказалось ни в каком виде.
Песня про мытье белых ног – самая известная и наиболее часто воспроизводимая, но далеко не единственная автоцитата в творчестве Данелии. На самом деле Георгий Николаевич начал цитировать сам себя еще до «Тридцать три», а именно – в «Я шагаю по Москве», где герой Ролана Быкова, фланирующий по парку, насвистывает мелодию «Песни о друге» из «Пути к причалу».
В «Тридцать три», в свою очередь, можно услышать кусок песни «Я шагаю по Москве».
В «Совсем пропащем» – экранизации романа Марка Твена «Приключения Гекльберри Финна» – разумеется, ни в каком виде не могла прозвучать «Марусенька». Однако в одной из сцен Владимир Басов в роли папаши Гека высвистывает не что иное, как мотивчик Гии Канчели из предыдущего данелиевского фильма «Не горюй!».
В воспоминаниях Данелия пишет, что из «Совсем пропащего» выпала при монтаже шикарная сцена с тем же Басовым (в главе об этом фильме мы воспроизведем ее сценарный текст). Много позже, уже в начале 2000-х, Данелия процитирует этот эпизод в сценарии «Анна», написанном им вместе с Рустамом Ибрагимбековым:
«Кролик. …Мадлен Жераровна, посмотрите на эту руку! Возьмите ее и пожмите. Эта рука прежде была рукой грязной свиньи, но теперь другое дело: теперь это рука честного человека, который начинает новую жизнь, а уж за старое не возьмется. Попомните мои слова, не забывайте, что я их сказал. Теперь это чистая рука. Пожмите ее, не бойтесь!
Мадлен пожимает руку Кролику.
Мадлен. Вы так хорошо говорите.
Кролик. Говорить я всегда хорошо говорю… Но на этот раз я действительно так думаю. Но это не мои слова. Это цитата из романа “Гекльберри Финн” Марка Твена. Монолог Папаши».
В другой сцене «Анны» этот же Кролик произносит: «Помнишь, как у Руставели: “То, что взял, считай пропавшим, то, что дал, – то приобрел”». Данное изречение автора «Витязя в тигровой шкуре» произносит и юный Толик – герой последней игровой картины Данелии «Фортуна», который, кстати, чем-то походит на упомянутого Кролика.
В «Насте» Георгий Николаевич воспользовался внезапной возможностью вновь снять Савелия Крамарова, приехавшего погостить на родину из эмиграции. Вместе с соавторами Александром Володиным и Александром Адабашьяном Данелия оперативно написал для Крамарова эпизод, в котором домушник Косой днем обворовывает квартиру, а вечером уже появляется на светском мероприятии как спонсор. Образ сам по себе смутно напоминает о «Джентльменах удачи», однако Данелия и не скрывает этого сходства, а, напротив, его подчеркивает, наряжая Крамарова в ту же дамскую шубу, в которой он щеголял в известной сцене с переодеванием уголовников в женщин.
В той же «Насте» солдатский хор поет минорную песню на стихи Геннадия Шпаликова:
Вот возьму и повешусь,
И меня закопают,
И десять товарищей, сидя в пивной,
Кружками вдарят, прощаясь со мной.
Позже Данелия сделает аллюзию на эти строки в сценарии «Привет от Чарли-трубача», написанном в соавторстве с Сергеем Дерновым:
«Ильин положил трубку, побарабанил пальцами по столу.
– Повеситься, что ли?.. М-м-м… Возьму и повешусь… – Он начал что-то мычать себе под нос, потом сел за синтезатор и стал подбирать мелодию, напевая: – Вот возьму и повешусь… я на люстре хрустальной…»
Здесь можно увидеть контаминацию мотивов сразу из двух данелиевских фильмов – не только «Насти», но и «Слезы капали», где товарищ Васин пытался повеситься на крюке от люстры.
Одна из самых незаметных для обычного зрителя автоцитат в творчестве Данелии связана со сценарием фильма «Француз», который Георгий Николаевич написал вместе с Сергеем Бодровым-старшим по повести Евгения Дубровина «В ожидании козы». Приведем эпизод этого сценария, в дубровинском первоисточнике отсутствующий (вероятно, сцена навеяна послевоенными воспоминаниями самого Данелии):
«– Товарищ, купите часы, пожалуйста. – К Авесу подошли братья, чистенькие, причесанные, Виктор в пионерском галстуке. Виктор держал большие карманные часы.
– Павел Буре, – прочитал Авес. – Сколько просите, трюфеля? – спросил он без интереса.
– Четыреста двадцать, – сказал Виктор.
– Сколько? – поразился искренне Авес. – Река Хунцы! Да вы себя грабите, самураи! Таким часам полтора куска цена, не меньше.
– Нам лишнего не надо, товарищ, – с достоинством сказал Виктор. – Нам только на билеты.
– Мы в делегаты едем, – сказал Влад.
– Дай-ка, – протянул руку мужчина в пижаме. Он взял часы, покрутил их, поднес к уху (секундной стрелки на часах не было).
Дядя Сева за его спиной затикал в ухо железными зубами.
Мужчина опустил часы.
– Четыреста? – переспросил мужчина.
– Четыреста двадцать, – уточнил Виктор.
– Друг, ты мне здесь одолжи, а я тебе там отдам. Надо помочь делегатам, – попросил Авес.
Мужчина молча достал деньги, отсчитал, отдал их Виктору, часы спрятал в карман».
(В фильм «Француз» 1988 года, где Авеса отлично играет Леонид Ярмольник, к сожалению, не попало окончание этой аферы, из которой следует, что вокзальный жулик при помощи подручных мальчишек не только продал вышедшему из поезда незнакомцу сломанные часы, но еще и вернул их себе обратно:
«– Погоди! – Авес отковырнул заднюю стенку часов. Там оказался песок. – Видишь? Провокация! – заорал он. – Ну стрельцы! – Он быстро зашагал к зданию вокзала.
– Стоп! Куда ты? Плюнь, отстанешь!
– Ты вот что. Ты беги в третий вагон и скажи моей жене Маше, чтобы не кудахтала! Я вас на дрезине догоню! – крикнул Авес».)
Так вот, явная реминисценция приведенного эпизода негаданно возникает в мультфильме «Ку! Кин-дза-дза», где точно таким же способом, каким Авес сбывал часы, мошенники-инопланетяне пытаются продать фальшивую гравицаппу попавшему на планету Плюк подростку Толику: один гуманоид расхваливает товар, а второй щелкает у землянина за спиной зубами, изображая гравицаппное тиканье.
Глава шестая. «Взял книжку под мышку и полетел в Тбилиси…»
Габриадзе, Кикабидзе: «Не горюй!»
«Я взял книжку под мышку и полетел в Тбилиси.
Прилетел, позвонил режиссеру Эльдару Шенгелая и сказал, что мне нужен грузинский сценарист. Эльдар назвал мне фамилии трех возможных сценаристов (одного из них, Резо Габриадзе, выделил, он с ним работал, двух других знал меньше):
– А в общем, приходи завтра на студию, и я тебя со всеми познакомлю. Завтра привезут бочковое пиво, и они все обязательно появятся.
Первым, на мое счастье, за пивом пришел Резо Габриадзе. А других я ждать не стал и вручил ему книжку».
Книжка, о которой идет речь, – небольшой роман не самого известного французского писателя Клода Тилье (1801—1844) «Мой дядя Бенжамен» (1843). То было любимое литературное произведение Мери Анджапаридзе – соответственно, и Георгий впервые ознакомился с ним еще в детстве. Роман – блестящий; тем досаднее, что как минимум в России он, мягко говоря, не пользуется широкой известностью: в течение семидесяти пяти лет – с 1937-го по 2012-й книга Тилье не переиздавалась у нас вовсе.
«Мой дядя Бенжамен» всегда нравился Данелии, однако мысль о его экранизации возникла у него случайно – через попытку найти кинематографический подход к совсем иному сочинению.
После «Тридцати трех» Данелия планировал написать вместе со Шпаликовым сценарий «Мертвых душ» по Гоголю, но начальство настойчиво посоветовало отложить эту идею. И тогда Георгий загорелся желанием перенести на пленку очень нравящийся ему ранний рассказ Роберта Шекли «Ордер на убийство» (1955) – едкую притчу, замаскированную под научную фантастику. Рассказ повествует о далеком будущем и о крохотной земной колонии на планете Новый Дилавер. Ее жители 200 лет назад потеряли связь со своей прародиной Землей и с тех пор ведут тишайшее существование. Внезапно в поселении «пробуждается» древняя рация и сообщает, что на планету скоро прибудет земной инспектор. Местный мэр находит в старинных документах указания о том, как должна выглядеть всякая земная колония – и с ужасом обнаруживает, что в их колонии не имеется ни почты, ни полиции, ни тюрьмы, ни, что самое удручающее, преступников. Тогда одного жителя мэр немедленно делает почтальоном, другого – полицейским, ну а третьему – рыбаку Тому – предписано в кратчайшие сроки стать вором и убийцей. С воровством Том кое-как справляется, но осуществить убийство он, как и все прочие жители Нового Дилавера, совершенно не в силах. Рассказ заканчивается тем, что рыбак пытается убить того самого прилетевшего инспектора, но и на этого постороннего человека у него не поднимаются руки. Инспектор же немедленно улетает прочь, проклиная «отсталую» планету.
Данелия, судя по его пересказу «Ордера на убийство» в «Безбилетном пассажире», собирался – в своем духе – сделать сюжет более трагическим: у него получилось бы так, что главный герой все-таки прикончил нагрянувшего инспектора. Проблема была не в допустимых отклонениях от текста оригинала, а в том, чтобы из небольшого рассказа сделать полнокровный полнометражный фильм. Необходимо было максимально развить и содержательно насытить едва намеченные у Шекли характеры. Данелии почему-то пришло в голову, что с такой задачей как никто лучше справится как раз тогда набиравший популярность прозаик Фазиль Искандер. Тот ознакомился с идеей режиссера без малейшего энтузиазма – и немедленно сделал встречное предложение: мол, не лучше ли будет, если Гия сделает фильм на основе рассказов цикла «Сандро из Чегема», над которым Искандер плотно тогда работал? Но эта идея, в свою очередь, ничуть не увлекла самого Данелию.
Тогда-то Георгия Николаевича и осенило: а что, если населить планету Новый Дилавер колоритными персонажами «Моего дяди Бенжамена»? Данелия впервые стал перечитывать роман Тилье именно с этой – «рабочей» – точки зрения и, чтобы полнее представлять себе героев, стал воображать их не французами, а грузинами. Так постепенно угасал интерес режиссера к рассказу Шекли – и росло воодушевление относительно произведения Тилье, которое словно напрашивалось на переосмысление его в грузинском ключе…
Ознакомившийся с романом Реваз (Резо) Габриадзе (удачно дебютировавший в качестве сценариста на фильме Эльдара Шенгелаи «Необыкновенная выставка») также загорелся данелиевской задумкой – и вскоре новоявленные соавторы приступили к работе.
«Первое впечатление от знакомства с ним – удивление, – вспоминал Габриадзе о начале их многолетнего сотрудничества. – Я обнаружил, что Данелия и сам пишет очень хорошо. Признаюсь, мне было невдомек, для чего ему понадобился сценарист. Это так и осталось для меня тайной. Работать с ним очень легко и в то же время очень трудно. Легко придумывать, искать повороты, угадывать неожиданные сюжетные ходы. А трудно физически: четырнадцать часов непрерывной работы каждый день.
В таком режиме мы работали и над сценарием “Не горюй!”, и над сценарием “Ничего особенного”, легшим в основу фильма “Мимино”. Когда я, бывало, усталый прекращал работу, он продолжал трудиться. Что-то переделывал в том, что мы написали, приводил все в порядок… Такой трудоспособности я не видел ни у кого, с кем мне довелось работать».
Роман, написанный Клодом Тилье во времена Луи Филиппа I, рассказывает о событиях более чем полувековой давности: действие «Моего дяди Бенжамена» происходит в конце правления Людовика XV (1715—1774). Исполненная остроумия и жизнелюбия, книга сочетает в себе признаки плутовского, авантюрного и сельского романа, а заглавный герой во многом походит на Сирано де Бержерака, каким он много позже предстанет в стихотворной героической комедии Эдмона Ростана.
Уже названия глав «Моего дяди…» немедленно вызывают в памяти сюжетные линии фильма «Не горюй!»: «Как мой дядя встретился со старым сержантом и его пуделем и как это помешало ему отправиться к господину Менкси», «Как мой дядя поцеловал маркиза», «Как дядя заставил маркиза поцеловать себя», «Как мой дядя помог суконщику описать его имущество», «Похищение и смерть девицы Менкси», «Последний пир»…
Однако первоначальное описание заглавного героя не во всем схоже с тем образом, который представил в означенном фильме молодой Вахтанг Кикабидзе: «Мой дядя Бенжамен поселился у своей сестры, ростом он был в пять футов и десять дюймов, носил на боку длинную шпагу, пунцовый ратиновый камзол, того же цвета и материала штаны, светло-серые шелковые чулки, башмаки с серебряными пряжками. За спиной у него болталась черная коса, почти такой же длины, как его шпага. Она, раскачиваясь взад и вперед, так засыпала его сзади пудрой, что одежда его походила на облупившийся кирпич, положенный ребром. Дядя был врач, вот почему он имел право носить шпагу. Не знаю, доверяли ли ему больные, но сам Бенжамен очень мало доверял медицине. Он постоянно повторял, что если лекарь не отправил своего пациента на тот свет, то одним этим он уже в достаточной мере принес ему пользу. Заработав несколько монет, дядя Бенжамен покупал большого карпа и отдавал его сестре; она готовила мателот, и вся семья лакомилась. По словам всех знавших Бенжамена, он был самым веселым, остроумным и забавным человеком в округе, а также (как бы мне выразиться так, чтобы не оскорбить памяти моего двоюродного дяди) он был бы человеком наименее трезвым, если бы только городской барабанщик по имени Цицерон не делил в этом отношении его славы»[3]3
Перевод Н. Коган.
[Закрыть].
![](i_011.jpg)
![](i_012.jpg)
Эскизы к фильму «Не горюй!». Художник Г. Н. Данелия. 1968 г.
«Городской барабанщик» по имени Буба – Кикабидзе играл на ударных в ансамбле «Орэра» – попал в поле зрения Данелии почти сразу, как начался подготовительный период работы над будущим фильмом. Претендентов на прочие главные роли Георгий Николаевич, по сути, держал в голове еще во время работы над сценарием: лекарь Леван – Серго Закариадзе, прославившийся на весь мир заглавной ролью в «Отце солдата»; сестра Бенжамена Софико – двоюродная сестра Данелии Софико Чиаурели; дочь Левана Мери – Анастасия Вертинская (грузинка по матери)… Заготовлены были небольшие, но сочные эпизоды для Верико Анджапаридзе, Ариадны Шенгелаи, Фрунзика Мкртчяна (турецкий контрабандист), Евгения Леонова (русский солдат), Сергея Филиппова (грузинский цирюльник)… А Бенжамена предполагалось тщательно искать среди не очень известной режиссеру артистической грузинской молодежи.
На Бубу Кикабидзе (Вахтангом, судя по данелиевским мемуарам, его не называл вообще никто; «Бубой» актер значится и в титрах «Не горюй!» и «Мимино») первой обратила внимание Мери Ивлиановна, позвонившая как-то сыну со словами: «Срочно включай телевизор!» По телевизору выступала «Орэра». «И что?» – спросил Данелия у матери. «Обрати внимание на ударника, – сказала та. – Вот же он – твой Бенжамен».
Данелия пожал плечами, но вызвал Кикабидзе на съемку. Мужчинам из съемочной группы, включая режиссера, Кикабидзе не показался, а вот женщины все как одна были в восторге. Вскоре Данелия убедится, что равнодушным к Бубе не способна остаться вообще ни одна из представительниц прекрасного пола. После кинопроб, однако, Георгий Николаевич с удивлением убедился в том, что дамский любимец обладает и отменными актерскими способностями. И Буба был утвержден на Бенжамена.
Для Кикабидзе было очень ценно, что первую же свою большую кинороль он сыграл в истинно грузинском – по духу, настроению, темпераменту и всему остальному – фильме: «Кто возьмется сравнивать фильм с романом Тилье, тот, возможно, и не увидит больших различий. Но в фильме есть особая чистота отношений человека к человеку. Родственные связи – это у нас в крови, это очень древняя традиция. Для нас закономерно, что Бенжамен берет к себе внука Левана и возвращается из его богатого, но пустого дома в бедную, но счастливую семью своей сестры. Роман, как известно, кончается по-другому».
Действительно, последняя фраза в романе звучит так: «Вернувшись с похорон, дядя вступил во владение состоянием, приносившим около десяти тысяч франков дохода». Типичный хеппи-энд для литературы XIX века (к хеппи-эндам, впрочем, не особо склонной).
В целом, однако, Габриадзе и Данелия сохранили сюжетные коллизии романа Тилье, но вместе с тем почти полностью переписали диалоги. Так что, можно сказать, все французское в экранизации было планомерно вытеснено грузинским. Как, например, в этой колоритной сцене семейного скандала:
«– Софико, успокойся, я жив! Посмотри – жив! – Лука, как полено, держал под мышкой младшего сына, головой назад.
– Поверни ребенка, дурак, – тихо сказала Софико. – У вас нет ничего святого.
– Мы больше не будем, – пробормотал Бенжамен.
– А-а-а… Мне теперь все равно… – всхлипнула Софико. – Хотите – женитесь, хотите – не женитесь… Мне наплевать. Я ухожу.
– Слушай, женись ты на этой Мери, – сказал Варлаам Бенжамену. – Прекрасный загородный дом, усадьба, вот такие глаза. – Варлаам пальцами показал, какие огромные и красивые глаза у невесты Бенжамена.
– Женись сам, если она тебе так нравится, – проворчал Бенжамен.
– Я бы тоже на ее месте ушла, – сказала восьмилетняя Цицино. – Полный дом бездельников. Всех надо напоить, накормить, обстирать. Дети неблагодарные: будто в зверинце выросли. Брат весь в долгах, пьяница… Муж ни то ни се, ни рыба ни мясо. Очень неудачный муж. А могла спокойно выйти за генерала…
– Что?! – взревел Лука и схватил дочь за косу. – Как ты смеешь так говорить о родном отце!!
Девочка завопила.
– Отпусти ребенка, изверг! – Софико вскочила, но тут же схватилась за сердце и со стоном упала на тахту. – Я умираю!
– Мама умирает! – заплакали дети. – Женись, дядя! Женись!
– Хорошо, хорошо, женюсь, – не выдержал он рева.
– Поклянись! – простонала Софико.
– Клянусь. Клянусь Варлаамом.
– Почему мной? – возмутился Варлаам. – Что, кроме меня, здесь никого нет, что ли?!»
А вот в тюремной сцене Бенжамен вдруг принимается дословно цитировать Тилье – и может показаться, что сейчас герой разразится одним из тех красноречивых поэтических монологов, которыми преисполнен роман. Но нет, над Тилье вновь берут верх Габриадзе – Данелия, одновременно с этой задачей впервые сводя на экране Кикабидзе и Мкртчяна – будущих Мимино и Хачикяна:
«Бенжамен в арестантской одежде ходил по камере и разглагольствовал.
– Иноземец, – говорил он сидевшему на каменном полу турку, – объясни мне, почему люди так боятся тюрьмы?
– Конечно, – глубокомысленно сказал турок, глядя на Бенжамена грустными маслянистыми глазами, – боятся…
– Но разве постель больному не тюрьма? Или торгашу лавка не тюрьма? Служащему – контора, горожанину – город, царю – его царство, самому Господу Богу – леденящая сфера? Разве все они не узники?
– Конечно, – согласился турок. – Думал, привезу ирис: мужчина – любит, женщина – любит, ребенок – любит! Скажи – спасибо! Нет! Сиди, сказали, два года, контрабандист! Хочешь, конфетку дам? – подумав, предложил он шепотом.
– Конечно, – сказал Бенжамен.
– Нету, – сказал печальный турок».
Ну а всем запомнившейся кульминацией фильма стала, пожалуй, самая траурная сцена во всем творчестве Данелии. Поминки, устроенные умирающим стариком по самому себе, – куда уж панихиднее. Без юмора, впрочем, не обошлось и здесь:
«– Леван, – в гостиную поднялась тетя Домна. – Там гробы принесли. Красный и черный. Ты какой хочешь?
– Черный, – не задумываясь, сказал Леван.
– А с красным что делать?
– Отдай Савле. – Леван показал на старика скрипача, того самого, который мог и до сих пор может отравить всю Грузию цианистым калием.
– С ума сошел, – зашипела тетя Домна. – Для чего ему такой дорогой гроб?! На эти деньги весь оркестр можно похоронить!
– Хорошо, хорошо! Не твое дело! Иди!
Старушка недовольно хмыкнула:
– У-у-у! Нашел причину напиться, да? Если умираешь, почему не умираешь по-человечески? А? На кого дом оставляешь? А? На этого сумасшедшего? Да? – Домна показала на Бенжамена. – У-у-у!
– Иди, иди! – насупился Леван.
– Вот, например, батюшка, я вам говорю: “камелия”. Ну что тут обидного. “Три грации считались в Древнем мире. Родились вы – и стало их четыре”, – уговаривал уже солидно выпивший Лука отца Гермогена. – Ну что тут обидного?
К хозяину подбежал старичок скрипач.
– Спасибо, Леван! Только если тебе все равно, дай мне, пожалуйста, черный. Черный гроб, клянусь мамой, мне больше нравится!
Глаза Левана налились кровью.
– Вот тебе черный! – Он поднес к носу скрипача огромный кукиш».
Даже по этим фрагментам заметно, что Бенжамена постоянно заслоняют собой словно бы более колоритные фигуры. В романе отнюдь не так – там заглавный герой блистает и доминирует над всеми прочими персонажами буквально на каждой странице. Неудивительно, что Кикабидзе, осознавший различие замыслов Тилье и Данелии, в какой-то момент возроптал и принялся принимать усилия по «оживляжу» своего героя. Но режиссер безжалостно пресек эти поползновения:
«…в “Не горюй!” у него замечательные партнеры, и каждому дается что-то очень броское, смешное, сильное, драматическое… Серго Закариадзе – весь в порыве, в любви, в доброжелательстве, а потом – умирает! Леонов – каждой секундой своего экранного существования смешон и трогателен. Анастасия Вертинская или Софико Чиаурели – они должны были каждым появлением взрывать экран, как говорят актеры, “тянуть на себя”. А Бенжамен все ходит, да смотрит, да мотает на ус…
Так и должно было быть! “Роман воспитания”, панорама типов, характеров, среды… Но одно дело – как должно быть, а другое – самочувствие актера, который мог бы показать себя и так и эдак, а ему говорят: тише, мягче, сдержаннее, не надо ничего играть… В общем, почти что – “присутствуй”.
Нет, наверное, никогда не будет такого актера, чтобы он в здравом уме и твердой памяти согласился только “присутствовать”.
Если в кадре двое, если перед нами дуэт, почему, спрашивает он, я должен с самого начала занимать позицию подголоска?
Что на это скажешь?
Я отвечал Кикабидзе: “Пойми, вы бегуны на разные дистанции. Закариадзе, Леонов – они рвут стометровку. Для них главное – выложиться, выжать все, на что способны. И отправиться в раздевалку, принимать душ, беседовать о других ролях. А тебе еще – бежать да бежать! Ого-го, какая дистанция. Пять километров, десять километров. Тут такие скорости невозможны. Будь ты хоть сверхрекордсмен, умей распределить силы. Иначе – свалишься, задохнешься, сойдешь с дистанции. А в переводе на киноязык станешь неинтересен зрителю. Слишком много эмоций и там, и тут, и здесь. Ты станешь шутом, истериком, который по любому поводу машет руками и рвет страсти в клочья”».
Кикабидзе утихомирился – и фильму это, конечно, пошло на пользу. Ну а шансом «рвать страсти в клочья» Буба прекрасно воспользуется в следующей же работе Данелии («Совсем пропащий»), где у него будет та самая неглавная роль, которая ярче всех главных.
«Не горюй!» принес режиссеру еще большую славу, чем «Я шагаю по Москве» (как ни странно, и в прокате грузинская трагикомедия слегка обскакала по количеству зрителей столичную лирическую комедию). Картина очень понравилась даже пожизненному данелиевскому кумиру Федерико Феллини – факт, которым Георгий Николаевич гордился едва ли не больше, чем всеми прочими показателями своего признания.
![](i_013.jpg)
Афиша кинокомедии Георгия Данелии «Не горюй!» (1969)
Внимание! Это не конец книги.
Если начало книги вам понравилось, то полную версию можно приобрести у нашего партнёра - распространителя легального контента. Поддержите автора!Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?