Читать книгу "История России языком дворянских гербов"
Автор книги: Евгений Пчелов
Жанр: Исторические приключения, Приключения
сообщить о неприемлемом содержимом
Другие титулованные иностранные роды
В составе российского дворянства находились иностранные роды, пользовавшиеся титулами, которые не жаловались в России. Среди них было несколько родов, носивших титулы принцев (в их числе принцы Персидские – потомки шахской династии Каджаров), герцогов, маркизов и даже баронетов (единственный случай). Из родов маркизов следует упомянуть итальянских маркизов Паулуччи и французских маркизов де Траверсе.
В гербе первых в золотом щите на зеленой траве был изображен «подымающийся черный медведь, с червлеными глазами и языком». А в червленой главе щита – «серебряный о широких концах крест и золотые латинские буквы S. P. Q. R.» – Senatus populus que Romanus («Сенат и народ Рима»), иными словами, герб Вечного города. Титул маркизов Паулуччи получили в 1734 году от великого герцога Тосканского.
Маркизы де Траверсе натурализовались в России после Французской революции конца XVIII века. Жан Батист Прево де Сансак маркиз де Траверсе (1754–1831), по-русски именовавшийся Иваном Ивановичем, был потомственным моряком и служил на флоте при Старом порядке; в России быстро продвинулся по службе, достигнув в 1801 году звания адмирала. С 1802 года служил главным командиром портов Черного моря и военным губернатором Севастополя и Николаева, а в 1809–1828 годах возглавлял Морское министерство. При нем была организована экспедиция Беллинсгаузена и Лазарева, открывшая Антарктиду и архипелаг Траверсе (в составе Южных Сандвичевых островов).
Герб рода де Траверсе выглядит так: «в щите, имеющем серебряное поле, изображены шесть мерлет (в геральдике – птичка без ног и без носа) таким образом: три, две, одна, и между ими две черные полосы». Название условной геральдической птицы происходит от французского merlette – «самка дрозда», хотя никакого сходства с нею она не имела.
Единственный баронет в России получил титул от британского короля Георга III (вернее, от принца-регента Георга) в 1819 году. Это знаменитый хирург Яков Васильевич Виллие (James Wyllie, 1768–1854), сын шотландского пастора, который с 1790-х годов находился на российской службе. Виллие был лейб-хирургом трех императоров: Павла I, Александра I и Николая I, фактическим основоположником и создателем системы российской военной медицины, в течение нескольких десятилетий занимая посты главного медицинского инспектора армии и директора медицинского департамента военного министерства. На протяжении тридцати лет возглавлял Петербургскую медико-хирургическую академию, издал целый ряд трудов, ставших важными пособиями для отечественных медиков, в том числе «Краткое наставление о важнейших хирургических операциях», и первую русскую военную фармакопею, основал первый в России медицинский журнал. В качестве военного врача Яков Васильевич участвовал во всех войнах начала XIX века, организовывая медицинскую помощь и лично проводя операции. В день Бородинского сражения он осуществил от 60 до 80 хирургических операций и пользовал более 200 раненых и контуженных. Уже одна эта цифра свидетельствует о невероятном профессионализме Виллие, ведь во времена отсутствия наркоза все зависело только от скорости работы и мастерства оператора. Свое состояние Яков Васильевич завещал на строительство клинической больницы в Петербурге (Михайловской). Памятник ему был установлен в середине XIX века у здания Военно-медицинской академии в Петербурге, которой он отдал так много сил (в советское время перенесен).
На памятнике запечатлен и герб баронета Я. В. Виллие. В первой части пересеченного щита помещен российский императорский орел, во второй – щиток с «отверстой» рукой красного цвета, серебряная перевязь, две звезды и лисица (которая может быть гласной фигурой, если иметь в виду наименование лисицы на латыни). Нашлемник – скачущий на лошади донской казак с пикой, щитодержатели – два гвардейца Семеновского полка, девиз: Labore et Scientia («Трудом и знанием»).
Дворянство автономных частей Российской империи
Автономными частями Российской империи считались Царство Польское и Великое княжество Финляндское, престолы которых были как бы соединены с престолом Российской империи; правителями их считались российские монархи (поэтому краткая форма территориального титула состояла только из трех этих, наиболее существенных по статусу частей – Император и Самодержец Всероссийский, Царь Польский, Великий князь Финляндский).
Роды польской по происхождению аристократии пользовались теми или иными польскими гербами, например, князья Радзивиллы – гербом Тромбы (Трубы), князья Сапеги – гербом Лис, а графы Виельгорские – гербом Кердея. То же относилось и к польским дворянским родам; так, уроженец Российской империи Адам Мицкевич принадлежал к гербу Порай, Генрик Сенкевич – к гербу Боньча, балерина Матильда Кшесинская – к гербу Нечуя. Роды украинской старшины также приписывались к различным польским гербам. Например, гетманы: Петро Сагайдачный принадлежал к гербу Побуг (Побог), Богдан и Юрий Хмельницкие – к гербу Сырокомля, Иван Выговский – к гербу Абданк, Павло Тетеря – к гербу Радван, Иван Мазепа – к гербу Курч, Скоропадские использовали измененный герб Бэлты и т. д. В гербах родов российского дворянства, происходивших из Речи Посполитой, также сохранялись соответствующие польские гербы. К примеру, у Грибоедовых, которые пошли от польских шляхтичей Гржибовских, был один из вариантов герба Прус (Прус II), хотя официально свой герб они в России не утверждали. Боратынские и Невельские пользовались гербом Корчак, Пржевальские – гербом Лук (с изображением лука со стрелой), Шилейко – гербом Биберштейн. Софья Ковалевская по отцу происходила из рода Корвин-Круковских герба Слеповрон, а ее муж Владимир Онуфриевич – из рода Ковалевских герба Долэнга.

Герб Боратынских
Дворянство Великого княжества Финляндского имело преимущественно шведское происхождение (шведский язык оставался одним из официальных языков Великого княжества). Среди титулованных родов Финляндии самый известный – род баронов Маннергеймов, которые происходят из Гамбурга, где они известны с начала XVII века под фамилией Маргейн. Затем они переселились в Швецию, где в 1693 году королем Карлом XI возведены в дворянство с фамилией Маннергейм. В 1768 году от шведского короля получили баронский титул. Барон Карл-Эрик Маннергейм (1759–1837) во время Русско-шведской войны (1808) участвовал в переговорах о присоединении Финляндии к России и позднее занимал важные государственные посты в Великом княжестве (в частности, на протяжении десяти лет возглавлял Або-Бьёрнеборгскую губернию). В 1823 году тайный советник и вице-президент финского Сената Карл-Эрик Маннергейм вместе со старшим сыном Карлом-Густавом были возведены Александром I в графское Великого княжества Финляндского достоинство, с тем чтобы графский титул наследовался только старшим в роде (остальные представители рода оставались баронами).
Карл-Эрик увлекался естествознанием, учился у Линнея и занимался ботаникой. Интересы в области биологии унаследовал и его старший сын. Карл-Густав (1797–1854) успешно совмещал государственную службу с энтомологическими исследованиями. Он прославился как крупный колеоптеролог (специалист по жесткокрылым, то есть жукам), собравший крупную коллекцию и описавший новые роды и виды. В 1827 году стал членом-корреспондентом Императорской академии наук. В честь Маннергейма названо несколько видов насекомых, в том числе божьих коровок (Ballia gustavii, Coccinella mannerheimii), мух-зеленушек (Dolichopus mannerheimi) и др. На дочери Карла-Густава был женат великий мореплаватель, исследователь Арктики и ученый барон Нильс Адольф Эрик Норденшёльд (1832–1901), сын выдающегося минералога, уроженец Финляндии.

Герб барона Маннергейма
Внук Карла-Густава, получивший два первых имени в честь деда, барон Карл-Густав-Эмиль (Густав Карлович) Маннергейм (1867–1951) – национальный герой Финляндии, трижды отстоявший ее независимость, генерал-лейтенант русской армии, маршал Финляндии и ее президент в 1944–1946 годах. Он был женат на представительнице русского дворянского рода Араповых, от которой родились две дочери (брак закончился разводом).
Родовой герб Маннергеймов представляет собой лазуревый щит с золотой перевязью справа, сопровождаемой шестью серебряными ромбами. Герб баронов более сложен и включает много военных фигур (баронский титул получили генерал-майор и полковник шведской армии), в том числе знамена Далекарлийского полка, пушки с ядрами, штерншанец (фортификационное укрепление), а в качестве щитодержателей выступают два диких человека (сильвана) с дубинами, головы которых закрыты рыцарскими шлемами.
Древние роды русского дворянства
Многие древние русские дворянские роды имели одних и тех же родоначальников. Иными словами, существовали как бы кланы однородцев, сохранявших историческую память об общем происхождении. Родоначальником являлся обычно некий знатный человек, «муж честен», служивший средневековому русскому князю. В XVI веке прародителям начали приписывать иноземное происхождение – так возникли «легенды о выездах», которые приобрели особую популярность в XVII–XVIII веках, в конечном итоге превратившись в абсолютное баснословие. Согласно этим легендам, чуть ли не все древнее русское дворянство оказывалось с иностранными родовыми корнями. Наиболее популярными были два направления выездов: «из Немец» (под «немцами» зачастую подразумевали любых европейцев, поэтому уточняли: «из Немец, из Свейской (Шведской)», или «из Фряжской (Итальянской) земли» и т. п.) и «из Орды». Эти предки нередко носили весьма своеобразные имена, но на Руси крестились, и иногда их новые наименования представляли собой как бы переделки прежних. В большинстве случаев это были выдумки, имевшие целью показать, что благородное достоинство дворянских родов имелось у них изначально (а не было получено уже на Руси), в тех странах и землях, откуда они происходили, и отделить древнюю русскую аристократию от основной массы «безродных» соотечественников. Иноземные корни как бы возвышали древнее дворянство, придавали ему особый символический статус и делали подобным княжеско-царской династии Рюриковичей, как известно, иноземного происхождения (впрочем, вполне реального). Со временем легенды о выездах предков из-за границы стали повальной модой, и серьезные исследователи генеалогии относились к ним чрезвычайно скептически.
Замечательный исследователь генеалогии Степан Борисович Веселовский (1876–1952) в своей работе о предках Пушкина писал:
Во времена удельной раздробленности Руси выездами называли вообще всякий переход служилого человека от одного князя к другому. После объединения Руси под властью московских государей выезды бывали действительно приходом из-за рубежа, и это представление о выездах было перенесено на родословные предания… В последней четверти XVIIв. в связи с отменой местничества и составлением новой родословной книги (имеется в виду Бархатная книга.– Е. П.) начинается творчество самых смелых легенд о выездах знатных родоначальников из иностранных государств. Эти легенды не только забавны, но и показательны для невысокого уровня образованности их творцов (здесь дело было, конечно, не в этом, а в желании «создать» иноземного предка.– Е. П.). <…> Так, Загоскины, очевидно, не знали, что загоска, зекзюля, зегзица есть чисто русское слово, позже вытесненное немецкой кукушкой, и сочинили легенду о татарине. Чичерины считали своим родоначальником итальянца Чичери, выехавшего будто бы в Москву с Софьей Палеолог. <…> Чичером называется в средней полосе России… непогода, мокрый снег при ветре. Прозвища Рюма и Бестуж, Бестужий, то есть бесстыжий, были в XV–XVII вв. весьма распространенными, но это не помешало Бестужевым-Рюминым считать своим родоначальником немчина Гавриила Беста. Талыза – чисто русское слово, означающее «дубина», «оглобля», а Талызины выводили свой род от мурзы Кучук Тагалдызина.
Можно назвать еще немало подобных небылиц, основанных на всякого рода созвучиях. Например, Козодавлевы возводили свой род к некоему ливонцу Кос фон Далену, хотя эта фамилия имеет чисто русское происхождение, Коломнины – к знатному итальянскому роду князей Колонна, а Рюриковичи князья Мышецкие и вовсе «позабыли» о своем древнейшем происхождении, предпочтя ему мифическое – от маркграфов Мейссенских! Потомки московского тысяцкого Алексея Петровича Хвоста Босоволкова – Хвостовы, Белкины, Отяевы и др. – не удовлетворились простыми прозвищами предков, а придумали тысяцкому мифическую родословную. Согласно ей Алексей Хвост был потомком маркграфа, «дивного мужа Аманда Бассавола», выехавшего из Пруссии к московскому князю Даниилу Александровичу.
Исследователи не сошлись во мнении, какую из легенд признать самой нелепой. По мнению выдающегося лингвиста Бориса Унбегауна, автора лучшей книги о русских фамилиях, «высшая точка генеалогической ксенофилии» была достигнута «семьями Кожиных, Кульбакиных, Лихачевых, которые заявили об общем предке в лице Элмаса, короля Албании, отца наяды – феи Мелузины». А историк В. Б. Кобрин считал, что
наибольшей бесцеремонностью в сочинении своей легенды отличились мелкие дворяне Супоневы, родоначальником которых оказался некий «енералиссимус Суп», ставший в промежуток между двумя поездками на Русь испанским королем.
Родословная Римских-Корсаковых, составленная в конце XVII века представителем этого рода будущим митрополитом Сибирским и Тобольским Игнатием (впрочем, его авторство недавно было обоснованно поставлено под сомнение О. И. Хоруженко), начиналась с Сатурна, Юпитера и Геркулеса.
Излишнее доверие к родословным легендам, вкупе с антропонимическим произволом и непониманием истории русской геральдики, может привести к фантазийным умозаключениям. Примером служит книга востоковеда Н. А. Баскакова «Русские фамилии тюркского происхождения», где с опорой на якобы восточные символы в гербах (сравнительно поздно созданных, в том числе на основе самих родословных легенд) делается вывод о тюркской этимологии большого числа дворянских фамилий, даже в тех случаях, когда русская этимология очевидна и не вызывает ни малейших сомнений. Мифические предки могут лишь запутать дело, а не прояснить его. Кроме того, важно иметь в виду, что само по себе тюркское прозвище родоначальника вовсе не означает тюркского происхождения рода. Известно большое число тюркских прозвищ у потомков старинных родов, никакого отношения к тюркам не имевших. Например, Аксаковы – ветвь древнерусского рода Вельяминовых (скандинавских корней), Мусины-Пушкины – ветвь Пушкиных, древнерусского происхождения, а Салтыковы – ветвь Морозовых, предком которых был новгородец Миша.
Как писал С. Б. Веселовский, «многочисленные легенды о знатных выходцах из-за рубежа дискредитировали генеалогические предания вообще, хотя в них нередко бывали элементы правды очень далеких времен». Применительно к «далеким временам» вычленить эти элементы бывает чрезвычайно тяжело. Только если история рода восходит к более позднему времени и может быть относительно хорошо прослежена, можно что-то утверждать наверняка. Так, Хомутовы вроде бы действительно происходят от шотландцев Гамильтонов, переселившихся в Россию в начале XVII века. Здесь эта фамилия сначала была переделана на Гаментов, а потом по созвучию превратилась в Хомутов. Уже в XX веке генеалог-любитель Н. П. Михайлов попытался доказать, что древний дворянский род Савёловых, к которому принадлежал известный генеалог Леонид Михайлович Савёлов (1868–1947), происходит от потомка знатного итальянского рода Савелли, появившегося в России вместе с другими итальянцами в эпоху Ивана III (сами Савёловы считали, что их предок выехал из Швеции). Савелли в Италии дали двух римских пап XIII века (Гонория III и Гонория IV). Савёловы в России – патриарха Иоакима. Интересное сопоставление, если, конечно, итальянское происхождение Савёловых достоверно. Относительно других, даже более древних выездов также предпринимались попытки нащупать какое-то историческое зерно (например, П. Н. Петров выступил с остроумным, хотя и сомнительным предположением, что выезды «из Прус» на самом деле были связаны со средневековым Новгородом, где существовала Прусская улица и другие подобные топонимы в Новгородской земле), но в большинстве случаев информация о таких прародителях не поддается верификации.
Рассмотрим основные родовые «корпорации» древних русских родов по именам их предков (реальных или мнимых).
Шимон Африканович. Вторым по древности родом после Рюриковичей, чья генеалогия прослеживается на протяжении многих поколений, является род потомков варяга Шимона Африкановича, также имеющего скандинавское происхождение. Первый представитель этого рода появился на Руси в 1024 году. В это время Ярослав Мудрый готовился к войне с младшим братом Мстиславом, князем далекого Тьмутороканя. На помощь Ярославу пришла из-за моря варяжская дружина, которую возглавлял некий Якун, упомянутый в летописи с прозвищем Слепой. Якун – это скандинавское имя Хакон, а Слепой возникло скорее по недоразумению, поскольку Хакон был, по-видимому, не слепым, а «лепым», красивым. В битве при Листвене (в Черниговской земле) войско Ярослава и Якуна потерпело поражение, Якун потерял свою золотую «луду», то есть плащ, и вернулся на родину. Весьма убедительна версия, согласно которой этот Якун – на самом деле норвежский ярл Хакон Эриксон, хорошо известный по древнескандинавским сагам. Этот Хакон был внуком правителя Норвегии Хакона Могучего (ум. 995), дедом которого, в свою очередь, был Хакон Грьотгардсон, ярл Трандхейма (Центральная Норвегия) из рода Сэмингов. Отличительной чертой рода была выдающаяся внешняя красота, о которой несколько раз особо упомянуто в своде саг «Круг Земной» Снорри Стурлусона. Эта красота, по-видимому, и превратилась в летописи в прозвание Слеп. Хакон Эриксон по матери приходился племянником датскому и английскому королю Кнуту Великому, а по отцу – свойственником шведской принцессы Ингигерд, жены Ярослава Мудрого, который и обратился за подмогой к родственнику. Через несколько лет после возвращения из Руси Хакон сделался правителем Норвегии, но вскоре утонул в Северном море, направляясь из Англии. Граф А. К. Толстой посвятил Якуну одну из своих исторических баллад – «Гакон Слепой», в которой со всей силой своего выдающегося поэтического мастерства представил фантастическую картину участия в Лиственской битве слепого воина.
На Руси, однако, появился племянник Хакона – Шимон Африканович. Такое своеобразное для древнерусского языка сочетание имени и отчества объясняется передачей скандинавских имен-прототипов Sigmundr и Afreki, что дает Sigmundr Afrekąson. Этот Шимон крестился (с именем Симон), причем крестил его преподобный Антоний Печерский, в обители которого по обету Шимон впоследствии выстроил Успенский собор, пожертвовав свой золотой пояс (с его помощью, в частности, отмерялся периметр строящегося собора). Преподобный Феодосий Печерский благословил Шимона и его род особой молитвой. Сам Шимон был воспитателем одного из сыновей Ярослава Мудрого – Всеволода, будущего отца Владимира Мономаха, а в 1068 году получил тяжелое ранение в битве с половцами на реке Альте (притоке реки Трубеж). С ростово-суздальской ветвью Рюриковичей связана и судьба его потомства.
Сын Шимона Георгий был ростовским тысяцким и «кормильцем», то есть воспитателем Юрия Долгорукого. Его потомок Протасий Федорович перебрался в Москву, стал тысяцким при Иване Калите. С тех пор должность московских тысяцких на некоторое время сделалась в его роду фактически наследственной. Тысяцкими были его сын Василий Протасьевич, внук Василий Васильевич. После смерти последнего в 1374 году Дмитрий Донской упразднил должность московского тысяцкого, однако сын Василия Васильевича Иван Васильевич не смог с этим смириться и отъехал к сопернику Дмитрия тверскому князю Михаилу Александровичу. При участии Ивана Васильевича Михаил в 1375 году получил ярлык на великое княжение Владимирское, но не смог сделаться великим князем, потерпев поражение в борьбе с Дмитрием. В 1379 году Иван Васильевич был обвинен в умысле на убийство великого князя и казнен в Москве.
Протасьевичи породнились с княжескими династиями Рюриковичей. Василий Васильевич женил своего сына Микулу (погиб в Куликовской битве) на княжне Марии, дочери суздальского и нижегородского князя Дмитрия Константиновича. На ее сестре Евдокии женился Дмитрий Донской, и таким образом Протасьевичи стали близкими свойственниками московских князей (возможно, была и более ранняя генеалогическая связь). Дочь Микулы вышла замуж за боярина Ивана Дмитриевича Всеволожа, потомка смоленских князей, а ее дочь – за радонежского князя Андрея Владимировича, сына Владимира Андреевича Храброго, князя Серпуховского, двоюродного брата Дмитрия Донского. В следующем поколении браки с Рюриковичами продолжились: дочь Андрея Радонежского Анастасия стала женой звенигородского князя Василия Юрьевича Косого. Один из сыновей Дмитрия Донского Петр Дмитриевич, князь дмитровский, женился на племяннице Микулы Васильевича Евфросинье Полуектовне. Сестра Микулы Васильевича Мария вышла замуж за Федора Федоровича Кошкина Голтяя, от брата которого пошел род Романовых. Их дочь Мария Федоровна вышла замуж за князя Ярослава Владимировича Малоярославецкого, еще одного сына Владимира Серпуховского. Дочь же Ярослава Владимировича Мария Ярославна стала женой московского князя Василия Темного и матерью будущего Ивана III.
К Протасьевичам возводили себя несколько дворянских родов, в их числе Воронцовы, к которым приписался графский и впоследствии княжеский род Воронцовых, к древним Воронцовым, угасшим к концу XVI века, отношения не имевший; Воронцовы-Вельяминовы, к которым принадлежал выдающийся астроном, автор классического школьного учебника по астрономии Борис Александрович (1904–1994); Вельяминовы, из которых происходил, в частности, киноактер Петр Сергеевич (1926–2009); Аксаковы (о них далее); Исленьевы и др.
Внебрачные потомки Исленьевых (от дочери графа П. В. Завадовского) носили фамилию Иславиных. Любовь Александровна Иславина (1826–1886) стала женой штаб-лекаря Московской дворцовой конторы (позднее – гоф-медика и действительного статского советника) Андрея Евстафьевича Берса (1808–1868) и матерью графини Софьи Андреевны Толстой (1844–1919), жены Льва Николаевича. Фамилия Исленьевых послужила Толстому прототипом для фамилии Иртеньевых в трилогии «Детство», «Отрочество», «Юность». А фамилия Иславиных – прототипом фамилии помещиков Ислаевых в пьесе «Месяц в деревне» Тургенева (семья которого была связана с семьей А. Е. Берса).

Герб Воронцовых-Вельяминовых
Из гербов потомства Шимона Африкановича сходством обладают, в частности, гербы Вельяминовых и Воронцовых-Вельяминовых. В них в правой части рассеченного щита в золотом поле «виден до половины вылетающий белый орел в золотой на главе короне», а в левой – «в красном поле положены крестообразно три палицы, имеющие рукоятки и копья золотые, остроконечиями вниз обращенные». Белый орел, казалось бы, отсылает к польской геральдике, а фигуры в левой части, как было замечено еще А. Б. Лакиером, представляют собой видоизмененный польский герб Елита. Однако почему в гербах Вельяминовых закрепились эти изображения, неясно.
Редедя (Редега). В «Повести временных лет» под 1022 годом содержится известие о войне тьмутороканского князя Мстислава Владимировича (получившего в историографии прозвище Храбрый из-за соответствующего прилагательного в «Слове о полку Игореве»), одного из сыновей крестителя Руси Владимира Святославича, с касожским князем Редедей (ударение в этом имени падает на второй слог). Название города Тьмуторокань (Тмутаракань) происходит от тюркских языков, по-гречески он именовался Таматарха, а в древнерусском, как правило, его название было мужского, а не женского рода; он занимал чрезвычайно выгодное географическое положение у Керченского пролива, контролируя торговые пути, связывавшие Черноморский бассейн с Азовским морем, Доном и далее Волгой. Восточными соседями Тьмутороканского княжества были племена касогов, предков современных адыгов. Редедя предложил Мстиславу благородное решение конфликта: «Чего ради погубим дружины? Но сойдемся, чтобы побороться самим. Если одолеешь ты, возьмешь богатства мои, и жену мою, и детей моих, и землю мою. Если же я одолею, то возьму твое все». Мстислав согласился на поединок, при этом, по предложению Редеди, бились они не оружием, а борьбой. В конечном итоге Мстислав одолел Редедю, зарезал его и, «пойдя в землю его, забрал все богатства его, и жену его, и детей его, и дань возложил на касогов».
Этот эффектный сюжет обрел определенную популярность в русском искусстве, и, в частности, как полагают, ему посвящена картина художника Андрея Ивановича Иванова (отца автора «Явления Христа народу»), якобы называющаяся «Единоборство князя Мстислава Владимировича Удалого с косожским князем Редедей». Она была написана в 1812 году и являла собой отклик на актуальные события того времени. Сейчас это полотно украшает постоянную экспозицию Русского музея. Однако к Мстиславу и Редеде оно не имеет отношения, поскольку в сопроводительных документах сообщается, что на нем представлено «сражение русского воина с печенегом, победа которого доставила потомству имя Переяславля», а это совершенно другой сюжет из древнерусской истории (как раз прямо соотносящийся с тем, что изображено на картине). Когда и как возникла ошибка, предоставляю судить специалистам по истории русской живописи. Зато поединку Мстислава с Редедей посвящена картина Н. К. Рериха, написанная тоже в годы войны, только другой Отечественной – в 1943 году (также в собрании Русского музея). Но вернемся к генеалогии…
Спустя пять веков после описанных в летописи событий Редедя «обрел» потомство. В родословных легендах его имя трансформировалось в Редегу, а поскольку, согласно летописи, Мстислав забрал себе его жену и детей, появились имена его сыновей, принявших крещение, – Юрий и Роман, который якобы женился на дочери Мстислава. Таким образом, те дворянские роды, которые возводили себя к Редеде, оказывались одновременно потомками святого Владимира.
К таковым относились: Сорокоумовы-Глебовы (Глебовы; однофамильных древних дворянских родов Глебовых было два); Колтовские (из этого рода происходила четвертая жена Ивана Грозного царица Анна Алексеевна, принявшая затем постриг с именем Дарьи и умершая в 1626 году); Лопухины (от «Лопуха», «лопоухий»; это прозвище вовсе не означает внешнюю особенность или психологическую характеристику, но относится к числу нарочито «негативных» прозвищ-защит от сглаза и порчи), из рода которых происходила первая жена Петра Великого Евдокия Федоровна; Лупандины (от «Лупанда», «пучеглазый», см. примечание к Лопухиным) и др. Позднее к Редегичам приписались Ушаковы (в их числе род адмирала Федора Федоровича), которые получили право использовать в своем гербе княжескую мантию и корону (!) в знак княжеского достоинства Редеги. К потомству Редеги уже исследователи причислили дворянский род Кокошкиных (исторические Кокошкины – потомки Сорокоумовых – пресеклись, по-видимому, к концу XVII века). Кокошкины известны драматургом и театральным деятелем Федором Федоровичем (1773–1838) и его внуком, деятелем кадетской партии и правоведом также Федором Федоровичем (1871–1918), павшим жертвой большевистского террора.

Гербы потомков Редеди
У большей части родов, возводивших себя к Редеде, в гербе изображен красный гриф (грифон) в серебряном поле. Тело его вытянуто горизонтально, при этом он стоит на задних ногах. Такой грифон выглядит скорее скачущим, нежели восстающим. Прямой его изобразительной аналогией является грифон в гербе Керчи, утвержденном в 1845 году. Там он объясняется как «герб некогда процветавшей столицы Царей Боспорских, Пантикапеи, на месте коей основана Керчь». Этот грифон был взят с монет Боспорского царства (V в. до н. э. – IV в. н. э.). Гербы Редегичей с грифоном появились в XVIII веке, поэтому идея об использовании боспорского грифона в качестве прототипа не кажется убедительной. В то же время красный грифон в белом (серебряном) поле являлся гербом Померании (о чем знали в Москве еще в конце XVII века, называя его гербом Прусской земли). Но и здесь связь не прослеживается, поскольку Редега к этим землям никакого отношения не имел.
Ратша. Еще в XVI веке в родословных упоминается «муж честен» Ратша, выехавший на Русь «из Немец». К концу XVII века время выезда Ратши (Радши) на Русь в родословной легенде Пушкиных было уточнено – он якобы «прииде» «при державе великого государя и великого князя Александра Ярославича Невского». Далее разные роды потомства Ратши стали добавлять к легенде о его происхождении все новые краски.
Так, Мусины-Пушкины в начале XVIII века сочли Ратшу хотя и выехавшим из Германии, но происходившим «от знатной фамилии славенской», то есть славянином. При этом выезд они датировали 1198 годом и княжением Александра Невского (который родился спустя двадцать с лишним лет). Возможно, Мусиным-Пушкиным было известно, что соратником Александра Невского был вовсе не Ратша, а его правнук Гаврило Алексич, почему они и отнесли выезд Ратши к более ранним временам. У Бутурлиных «славянин» Ратша сделался выходцем «из отечества своего Славенской земли», то есть королевства Славонии, которое потом было покорено королевством Венгерским. Так этноним («славенский») превратился в хороним («Славенский»). Славония затем трансформировалась в Семиградскую (Седмиградскую) землю, то есть в Трансильванию, находящуюся с другой стороны от Венгрии, нежели Славония. Но такая путаница вполне в духе того времени, когда легенды обрастали все новыми географическими привязками. В конечном итоге «немец» Ратша сделался «славянином», «славонцем», «трансильванцем», а А. С. Пушкин добавил к этому еще и «пруса», очевидно, воспринимая Пруссию в качестве части Германии.
Однако, по всей видимости, Ратша никакого отношения к немецкой земле, а тем более Славонии или Трансильвании, не имел. Имя это – обычная древнерусская форма двуосновного имени, первая часть которого составляет корень Рат-, а вторая может быть – мир,– слав или – бор. Такие имена известны по древнерусским источникам. В «Житии Александра Невского» (вторая половина XIII века) упоминаются шесть храбрых мужей, соратников Александра, участвовавших в Невской битве, и среди них его слуга «именем Ратмир. Сей бися пеш, и обступиша его мнози. Он же, от многых ран пад, скончася». Этот Ратмир был известен Пушкину по «Истории» Карамзина, откуда он взял это имя для одного из богатырей в «Руслане и Людмиле», сделав его, однако, именем «младого хазарского хана» (по-видимому, усматривая аналогию в арабском корне – мир – эмир, повелитель). Впрочем, и имена других богатырей, таких как Рогдай и Фарлаф, также пришли со страниц карамзинского труда. Разумеется, Ратмир не мог быть тем самым Ратшой, поскольку другим героем Невской битвы был, как уже говорилось, правнук этого Ратши. По условной хронологии получается, что Ратша жил в середине XII века, поэтому его отождествляли с еще одним деятелем древнерусской истории – киевским тиуном князя Всеволода Ольговича Ратшой, который упоминается в Ипатьевской летописи (вернее, в той ее части, которая является Киевской летописью) под 1146 годом. Сопоставление возможно, но недоказуемо.