Текст книги "Короли блефа"
![](/books_files/covers/thumbs_240/koroli-blefa-43346.jpg)
Автор книги: Евгений Сухов
Жанр: Криминальные боевики, Боевики
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 4 (всего у книги 16 страниц) [доступный отрывок для чтения: 5 страниц]
Потом, сказавшись, что он едет на доклад о работах к хозяину в Нижний Новгород, Вольдемар Аркадьевич запропал и более на раскопках уже не появлялся. С его исчезновением перестали появляться и находки.
Первым, уже в начале августа, бросил работы Филька Мясоедов.
– Обманули нас, слышь, Ной. Вокруг пальца обвели, как гимназистов неразумных! Но как лихо, мать его ети! Вот тебе и молодой. Вот тебе и не слишком умный. М-да-а… А я из-за этого на ярмонку в Нижний не поехал, – закончил сокрушаться Мясоедов. – Может, еще успею, а? Как думаешь, Ной?
После чего купчина быстро собрался, рассчитал копарей и уехал, только его и видели.
Но «бригада Циммерлинга» во главе с Ноем Нахмановичем продолжала копательные работы, слепо веря в успех, вернее, не желая верить в поражение, а точнее в то, что их, их, сынов Израилевых, облапошили и провели как несмышленых детей – ведь в «бригаде» Циммерлинга были сплошь неглупые люди, могущие «развести» кого и на что угодно.
Ной Нахманович чуть ли не ежедневно челночил из Казани в Козловку и обратно, истратив только на пароходные билеты изрядную сумму денег. Нельзя же было оставлять магазин вовсе без присмотра. А сколько было потрачено на рабочих-копарей! Сердце обливалось кровью, когда Ной Нахманович брал в руки памятную книжку и, внося в нее очередные расходы, выводил их общую сумму, увеличивающуюся день ото дня.
Когда заплакал в голос Яша Нуждин, поняв, что у него не осталось денег не только содержать семью, но и на билет в Казань; когда «интернациональная артистка» Клара Грэк представила Ною Нахмановичу счет потерь, которые, как говорила певичка, она понесла по его вине, пропустив около полутора десятков своих концертов в театре Панаева, а «целительница-магнетизерка» Надель-Пружанская перестала с ним здороваться, Циммерлинг не выдержал и отправился в Нижний Новгород.
Усадьба Собакиных находилась на Рождественской, одной из самых престижных улиц города. Ной Нахманович немного постоял у воротной арки, затем нажал кнопку электрического звонка.
Не открывали долго. Затем из глубины усадьбы послышались шаркающие шаги, громыхнул тяжелый засов, калитка открылась, и в проеме показалось старушечье лицо.
– Чево тебе, касатик? – спросило лицо, моргая выцветшими от старости глазами.
– Мне бы с Михаилом Григорьевичем увидеться, – ответил Циммерлинг, стараясь поймать взгляд старухи, смотревшей почему-то ему в грудь.
– А барина-то нету-у, – виновато протянула старуха и сделала попытку закрыть калитку.
– Погодите, погодите, – заторопился Ной Нахманович и придержал дверь. – А где он?
– Оне за границей на излечении, – ответила старуха и снова попыталась закрыть калитку.
– Погодите же! – не давая старой и, очевидно, слепой карге закрыть дверь, взмолился Циммерлинг. – Как долго он за границей?
– Да года три, поди, уже будет, – раздумчиво ответила старуха. – Али четыре… А кто ж его знает!
Ной Нахманович все уразумел. Правда, когда пропал Панченко, в голову стали закрадываться невеселые мысли, а не ловкая ли афера предприятие с кладами речных пиратов? Но он старался гнать прочь все сомнения, да и Вольдемар Аркадьевич совсем не походил на мошенника и проходимца. Благостный такой…
– А… господин Панченко, он дома? – с надеждой спросил Циммерлинг.
– Дома-а, где же им быть-то, – ответила старуха. – При детях оне.
– А с ним мне можно увидеться? – неожиданно заволновался Ной Нахманович. – Пройти можно в дом? Я купец из Казани, Циммерлинг моя фамилия.
Старуха приблизилась к нему, словно принюхивалась, подняла глаза, и Циммерлинг, наконец, встретился с ней взглядом. Затем она сделала шаг, встала на цыпочки и почти вплотную приблизила свое лицо к лицу Циммерлинга, словно собираясь запечатлеть на его челе материнский поцелуй.
– Нет, – ответила она, снова упершись взглядом в грудь Циммерлинга. – Лучше я его тебе, касатик, позову.
Она захлопнула калитку, громыхнула засовами и ушла. Не было ее долго. Наконец, вместе с шаркающими послышались твердые шаги. Калитка открылась, и в проем шагнул молодой худощавый человек приятной наружности.
– Прошу прощения, что не приглашаем вас в дом, – извиняющимся тоном сказал он. – Видите ли, хозяин уехал, и домоправительницей Марфу Ивановну оставил. А она – старый человек, так что…
– Вы Панченко? – не дал ему договорить Циммерлинг.
– Панченко, – удивившись, ответил молодой человек.
– Вольдемар Аркадьевич?
– Нет. Геннадий Аркадьевич. А что?
– И вы домашний учитель детей господина Собакина? – не ответил на вопрос молодого человека Ной Нахманович.
– Именно так.
– Все ясно, – заключил Циммерлинг и потерянно пошел прочь, повернувшись к удивленно глядящему на него молодому человеку разом ссутулившейся спиной.
– А что вам было угодно? – крикнул ему вслед настоящий Панченко.
Циммерлинг не обернулся и не ответил, лишь утомленно махнул рукой. Он шел, тупо глядя перед собой, и в глазах его вместо гор самоцветов, изумрудов и золотой посуды были лишь ветхий пепел и потухшие уголья.
На руках же отбывшего с триумфом в Москву Вольдемара Долгорукова имелись восемь с половиной тысяч рублей, добровольно отданных «арендаторами», мечтающими заиметь на грош пятаков.
* * *
Итак, откушав и закурив папиросу с золотым ободком, Всеволод Аркадьевич спросил газету. На вопрос, какие он предпочитает, Долгоруков ответил, как и восемь лет назад, едва улыбнувшись:
– Разумеется, местные, голубчик.
И снова выбрал «Казанский телеграф». Чего же изменять фортуне. Листая его, Всеволод Аркадьевич думал.
О чем?
О том, что вечер воспоминаний, пожалуй, подошел к завершению. И экскурс в прошлое закончен. «Вчера» уже не существует, а может, его и вовсе никогда не было. «Завтра» еще не настало, а может, его и не будет. Стало быть, есть только «сегодня».
Пора действовать. То есть жить в настоящем, жить сегодняшним днем. Что равнозначно «просто жить»…
Глава 4
Из воздуха, или О пользе газет
Газета, милостивые государи, есть периодический печатный орган, информирующий читателя о событиях, происходящих как в мире, так и в стране, в которой выходит газета, а то и в губернии или в городе, в котором он, читатель, имеет неосторожность (а может быть, и счастье) проживать.
Помимо прикладного назначения газета имеет и развлекательную функцию. В ней иногда печатаются короткие рассказы, чаще всего на злободневные темы, сентиментальные рождественские истории, рассчитанные преимущественно на домохозяек, и длинные повести с продолжением в следующих номерах. Попадаются и стихи. Вот, к примеру, что вычитал Сева в «Казанском телеграфе», когда курил послеобеденную папиросу…
Прощай, уста мои окованы судьбою,
Безмолвно должен я покинуть милый кров —
Как призрак, путь скользит и ныне пред тобою,
Неуловимый смысл моих прощальных слов.
Люблю я, наконец, мне сердце прошептало,
Люблю я, но тебя я должен позабыть.
Скажу себе скорей, что было, то не стало
И больше для меня вовек не может быть…
Как всегда, было много рекламы и прочих объявлений. Их Всеволод читал более внимательно. Ибо газета для такого человека, каким он являлся, была своеобразным источником вдохновения, так сказать, пищей для разного рода надувательств и авантюр и, ежели уместно так выразиться, одновременно и полным каталогом фигурантов, то бишь лохов, которых можно и должно облапошить…
МАГАЗИН ИНОСТРАННЫХ ВИН
поставщика к Высочайшему двору в Москве
К. Ф. Депре
на Черноозерской улице, в д. Куракина (бывшем Ноппер)
получены московские искусственные минеральные воды:
Зельтерская
Содовая
Лимонад-газез
Доверенный К. Ф. Депре
К. Крог.
Интересное рекламное объявление; Долгоруков пометил его галочкой.
И еще одно…
ПО ГРУЗИНСКОЙ УЛ., 5
в винном подвале содержатся и продаются
коллекционные вина и коньяки.
Поставил восклицательный знак без галочки.
Прочитав следующее объявление, он оставил его без внимания, ибо грудных детей, которых надлежит вскармливать, Всеволод Долгоруков покуда не имел и иметь не собирался…
Настоящая
молочная мука Нестле
для вскармливания грудных детей
в аптеках города.
Генрих Нестле,
Веве (Швейцария).
Что касается объявления, против которого Сева поставил галочку с восклицательным знаком, то оно гласило:
На Покровской улице подле ограды продается за отъездом хозяина каменный дом, при коем находится и сад, а на дворе колодезь с хорошею водою. Службы сего дома все почти каменные: две кухни, из коих одна с англинским очагом, людская изба и подвал для вин в лучшем виде. Самые комнаты дома расписаны со вкусом и с крашеными полами и снабжены всей необходимой для проживания мебелью.
Желающие купить оный дом с мебелью или без таковой, с обожданием половины суммы за проценты в течение года или двух могут спросить о цене у хозяина того дома.
В колонке «Приехавшие» Долгоруков пометил лишь несколько строк из многих – опять-таки галочкой с восклицательным знаком. Эти строки были следующие:
В «№№ «Париж» остановился приехавший из Санкт-Петербурга граф Тучков, известный коллекционер вин. Цель визита графа неизвестна. Возможно, его приезд в наш город связан с очередным пополнением его всемирно известной коллекции.
Долгоруков отложил газету, задумался. А когда поднялся из-за стола, у него уже был план, связывающий воедино коллекционное вино, поставщика к высочайшему двору в Москве К. Ф. Депре, дом на Покровской улице с подвалом для вин в лучшем виде и визит в губернскую Казань известного коллекционера вин графа Тучкова.
План был хорош. Теперь был нужен помощник. И деньги. Ибо задуманная Всеволодом Аркадьевичем афера, как и любое иное предприятие, требовала значительных вложений, дабы впоследствии принести ощутимую прибыль. Для осуществления задуманного плана надлежало добыть денег. Буквально из воздуха.
И Сева придумал, как это сделать. Вернее, вспомнил одно хитроумное изобретение своего товарища по «Клубу «червонных валетов» и по совместительству охотника до богатых вдовушек и бонмотиста Эдмонда Массари.
* * *
Ранним июльским утром в контору «Российского общества морского, речного и сухопутного страхования и транспортировки кладей» прибыло десять больших одинаковых ящиков с надписью:
ГОТОВОЕ БЕЛЬЕ
Груз каждого из первых пяти ящиков был оценен отправителем, мещанином уездного города Васильсурска Казанской губернии Жадиным Степаном Ферапонтовичем в девятьсот пятьдесят рублей, содержимое трех ящиков Степан Ферапонтович оценил в одну тысячу семьсот пятьдесят рублей, а товар в двух последних ящиках был оценен отправителем в две тысячи триста рублей каждый. Очевидно, в них находилось весьма дорогое белье, да и пункт доставки их был неблизок: город Гельсингфорс Нюландской губернии. Очевидно, в этой губернии Великого княжества Финляндского было худо с хорошим бельем. Три ящика должны были следовать до Мингрелии, а первые пять – в Фергану. Туркестан, похоже, крайне нуждался в дешевом белье. Или просто в белье как таковом.
Ящики запечатали и увезли, чтобы разослать по пунктам назначения, Жадин заплатил транспортную и страховую пошлины и получил за свои ящики товарные расписки на гербовой (как и положено) бумаге. А затем прямиком направился в банк, потому как такие расписки с указанием стоимости товара принимались в залог наравне с векселями. То есть их можно было обналичить в Ссудном или в Учетном банках, заложить в ломбарде или накупить на них товару согласно указанным суммам.
Через малое время мещанин Жадин, то бишь Всеволод Аркадьевич Долгоруков, лишился своих товарных расписок, зато сделался обладателем денежной суммы в размере четырнадцати с половиной тысяч рублей. В ящиках же с «готовым бельем» находилась старая ветошь, стружка и по большей части воздух. Так что столь приличные деньги натурально были сделаны из воздуха. Учитесь, господа!
Дальнейшая судьба ящиков отправителя не волновала. Скорее всего ящики будут стоять длительное время там, куда они прибудут, вызывая раздражение почтовых служащих, ведь их никто не востребует. А когда терпение служащих лопнет, они заявят в полицию. С разрешения начальства ящики будут распечатаны и вскрыты. Что последует далее – смех или удивление, – это зависит от ситуации. И можно с большой долей уверенности констатировать, что рассылка таких ящиков с «готовым бельем» будет сочтена за дурацкую шутку. Полицейские в сердцах сплюнут и удалятся, не располагая никакими зацепками и желанием проводить по поводу пустых ящиков расследование. Ведь за ними никто не явится, а значит, обманутых нет. И даже если найдется среди полициантов какой-нибудь дотошный служака и потянет за ниточку следствия, то конец ее непременно оборвется. Ибо приведет такая ниточка к мещанину уездного города Васильсурска Казанской губернии Степану Ферапонтовичу Жадину, какого в природе не существует, а ежели и существует, то он к афере с ящиками – ни сном ни духом.
С такой суммой разводку графа Тучкова начинать уже было можно.
* * *
Дом на Покровской улице возле церковной ограды был построен, наверное, пару веков назад. Двухэтажный, каменный, со стенами толщиной в два аршина, он стоял недалеко от крепости-кремля и имел большой яблонево-вишневый сад, правда, довольно запущенный.
Службы во дворе, о которых было писано в объявлении, тоже были старинной постройки, и ежели дом подвергался кое-какому ремонту, то служебные строения скорее всего так и не трогались со времен царя Алексея Михайловича Тишайшего и выглядели весьма древне.
Собственно, то, что дом и постройки крепко старые, – было только на руку Всеволоду Аркадьевичу: и для задуманной аферы это хорошо, и цена всего этого хозяйства не должна быть велика. Хозяин усадьбы, Александр Михайлович Лазаревский, отставной поручик, герой Дрезденского сражения, воевал с Наполеоном в Пруссии и Саксонии и брал Париж в четырнадцатом году. После ранения он был вынужден выйти в отставку и вернулся в Казань. К настоящему моменту силы оставили старика и вдовца, и он надумал перебраться к младшему сыну в древнюю столицу. Для того и продавал дом. Ну, и еще, чтобы не быть обузой.
– Двенадцать тысяч, такова моя цена, – заявил Долгорукову отставной поручик, когда осмотр усадьбы покупателем был произведен. – Не дорого, я полагаю. Если бы не мой скорый отъезд, менее чем за пятнадцать тысяч я бы вам дом не отдал.
– Понимаю, – кивнул головой Сева. – И, не буду кривить душой, не дорого, согласен, – добавил Всеволод Аркадьевич. – А как насчет обождания суммы?
– Половину суммы мне надобно сразу, а половину я готов обождать год или два, – сказал старик Лазаревский. И быстро поправился: – Лучше год, потому как мало ли… Я стар, и мой век сделался ныне короток.
– Хорошо, – не стал спорить со стариком Долгоруков. – Шесть тысяч сразу, шесть через год под вексель.
– Семь, – сказал старик.
– Что семь? – не понял Сева. Или как бы не понял.
– Через год – еще семь тысяч.
– Позвольте, вы же сказали, что дом стоит двенадцать? – напомнил старику его слова Долгоруков.
– Двенадцать, – согласился старик.
– Ну, так я вам отдаю сейчас шесть тысяч и через год – еще шесть.
– Через год – семь, – упорствовал отставной поручик.
– Почему семь?
– А проценты?!
– Ах да, – словно только что вспомнил пропечатанные в «Казанском телеграфе» условия продажи дома Сева. – Хорошо, по рукам. Так я зову нотариуса?
Первый шаг в афере по надувательству графа Тучкова был сделан. Всеволод Аркадьевич Долгоруков стал владельцем усадьбы на Покровской, а старик Лазаревский отбыл в Первопрестольную с шестью тысячами целковых и долговым векселем в семь тысяч, который Сева обязался погасить до первого августа восемьдесят первого года. Но ведь давать обязательства и выполнять их – разные вещи, правда?
Теперь надлежало сделать второй шаг. И он был произведен, когда Сева открыл дверь винного подвальчика на Грузинской улице, где, судя по объявлению, продавались помимо прочих коллекционные вина и коньяки.
– Здравствуйте, – произнес Долгоруков, когда звук дверного колокольчика смолк.
– Здравствуйте, – ответил ему хозяин подвальчика, оглядев посетителя оценивающим взглядом и убедившись, что тот вполне платежеспособен. – Чем могу служить?
– Мне нужна бутылочка коллекционного вина, – заявил Всеволод Аркадьевич, оглядывая прилавок. – У моего дяди юбилей, и я бы хотел сделать ему хороший подарок.
– Он коллекционирует вина? – поинтересовался хозяин.
– Да, – ответил Сева. – Он большой любитель коллекционных вин.
– А возраст? – спросил хозяин.
– Дяди?
– Нет, вина, – усмехнулся хозяин.
– Чем старше, тем лучше, – ответил Долгоруков.
– У нас имеются в продаже преимущественно вина «бордо». Есть «Шато Лафит Ротшильд» урожая пятьдесят девятого и шестьдесят второго годов. Еще советую обратить внимание, – хозяин достал бутылку с глубокой выемкой на донышке, – вот на это.
– Прошу прощения, я не очень разбираюсь…
– Это тоже «бордо». «Шато Брион» урожая шестьдесят девятого года. Виноград произрастал в очень благоприятный сезон на склонах речной долины. Осталась одна-единственная бутылка.
– А что-нибудь постарше возрастом у вас есть? – с надеждой спросил Долгоруков.
– То, что я вам предложил, – самые старые вина, – сказал хозяин винного погребка.
– Жаль, – разочарованно произнес Сева.
Повисла печальная пауза.
– А ваш дядя коллекционирует только вина? – спросил вдруг хозяин.
– А что? – с надеждой спросил Всеволод Аркадьевич. И добавил наугад: – Он еще коллекционирует и коньяки.
– Вот! – воскликнул хозяин. – Могу предложить вам нечто замечательное, – понизил он голос, тем самым, очевидно, стараясь придать своей фразе исключительную значимость. – Просто из ряда вон.
– Да, и что же это? – с интересом спросил Долгоруков.
– Раритет, – произнес хозяин с благоговением. – Мечта. То, от чего ваш дядя будет несказанно счастлив.
– Да говорите же, не томите, – почти простонал Сева, подыгрывая виноторговцу.
– Коньяк «Кло`д Крайфер» – произнес хозяин, уже перейдя на шепот. – Одна бутылка. Исключительно для вас.
– Да вы что?! – искренне удивился Долгоруков.
– Именно!
– Какого года?
– Одна тысяча семьсот восемьдесят восьмого, – восторженно ответил виноторговец. – Закупорена еще до Французской революции…
– Не может быть, – прошептал Сева восхищенно. – А можно на нее посмотреть?
– Извольте.
Хозяин ушел в заднюю комнату, скрипнула металлическая дверь (похоже, раритет содержался в несгораемом шкафу), и через минуту виноторговец вышел с бутылкой «Кло`д Крайфера» в руках. Держал он ее бережно, так заботливая мать держит едва народившееся дитя.
– Вот, – произнес он и осторожно поставил коньяк на прилавок.
Всеволод прикоснулся к бутылке и почувствовал некоторую шероховатость. Не иначе как вековая пыль въелась в стекло. А так бутылка весьма и весьма походила на обыкновенный «Бурбон».
– Желаете взглянуть на патент на него? – произнес хозяин.
Долгоруков молча кивнул. Невероятно, этой бутылке без малого сотня лет! А хватит у него денег, чтобы купить ее?
Патент, конечно же, был выполнен честь по чести. Не было сомнений, что коньяк и правда самый настоящий «Кло`д Крайфер» от 1788 года.
– Откуда это у вас? – не сдержался Сева.
– Досталось по случаю, – ловко ушел от ответа виноторговец. – Да вы не сомневайтесь, ваш дядя просто будет счастлив от такого подарка.
После чего оставалось задать лишь один вопрос:
– Сколько?
– Десять тысяч, – последовал ответ.
Такой суммы у Севы не было. На руках после приобретения дома на Покровской у него имелось лишь девять тысяч рублей с несколькими сотнями.
– Я слышал, совсем недавно в столице графом Тучковым было куплено раритетное вино за семь с половиной тысяч, – заметил Всеволод Аркадьевич.
– Так то вино, – парировал виноторговец. – А это – коньяк!
– Вино было старше вашего коньяка, – подал новую реплику Сева.
– Старше, – согласился хозяин винного подвальчика. – Однако всего лишь на один год.
– Восемь тысяч, – назвал свою цену Долгоруков.
– Пожалуй, для вас я могу скинуть пару сотен, – произнес хозяин.
– Восемь пятьсот, – назвал новую цену Всеволод Аркадьевич.
– Девять пятьсот, – парировал виноторговец.
– Восемь семьсот пятьдесят, – посмотрел прямо ему в глаза Долгоруков.
– Девять двести пятьдесят, – ответил хозяин.
Такую сумму Всеволод Аркадьевич уже мог наскрести.
– Хорошо, – сказал он и протянул торговцу руку. – Девять тысяч рублей. Ассигнациями.
Виноторговец немного помялся и пожал протянутую руку…
Бережно, очень бережно Долгоруков донес раритет до дома на Покровской. Потом взял извозчика и смотался на Черноозерскую улицу к дому Куракина (бывший Ноппер). Затем, велев извозчику ждать, вошел в дверь под вывеской:
МАГАЗИН ИНОСТРАННЫХ ВИН
поставщика к Высочайшему двору в Москве
К. Ф. Депре
И вскоре вышел оттуда в сопровождении приказчика, несшего большой ящик с французским «Бурбоном», столь похожим бутылкой на раритетный «Кло`д Крайфер».
Ящик был погружен в коляску, после чего Всеволод Аркадьевич Долгоруков вновь отбыл в свою усадьбу на Покровской.
Приехав и отпустив извозчика, Сева спустился в «подвал для вин в лучшем виде», как гласило в «Казанском телеграфе» объявление старика Лазаревского. Оно, возможно, так и было, однако, похоже, в подвал не ступала нога человека с четверть века. Очевидно, теряющий силы старый вояка боялся навернуться в полутьме с крутых подвальных ступенек и неожиданно отдать богу душу. Пустые стеллажи с десятком-дюжиной винных бутылок в специальных ячейках покрылись толстым слоем пыли; всюду лохмотьями висела паутина, через которую приходилось с трудом пробираться.
Здесь Долгоруков, осыпав пылью и собрав на них паутину, аккуратно разложил по ячейкам все десять бутылок только что купленного у «К. Ф. Депре» на Черноозерской французского коньяка «Бурбон», оставив одну ячейку посередине пустой. В нее, и с того, и с другого конца шестой по счету, он вложил также вывалянную в пыли и обтянутую паутиной бутылку коньяку «Кло`д Крайфер», закупоренную еще до Французской революции, которую некоторые российские деятели либерально-демократического лагеря стали уже называть Великой. Затем отряхнул руки, почистил щеточкой свой новенький костюм лучшего английского сукна, взял в руки трость с роговой рукоятью и пошел знакомиться с его сиятельством господином Тучковым.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?