Читать книгу "25 великих русских художников"

Кисть Карла Брюллова

Первый всемирно известный русский художник родился в семье француза и немки. Но в Петербурге. Его отец – Поль Брюлло – был художником-миниатюристом, и Карл с самого детства только и слышал разговоры о высоком искусстве. Об итальянском – в первую очередь. Мальчишка рисовал и копировал известные работы. Помогал отцу справляться с заказами – и был невероятно трудолюбив, пририсовывая каждую деталь. И все равно отец был строг к талантливому сыну, нередко «награждал» его оплеухами. Такой уж нрав был у француза…

В десять лет Брюллов, впитавший уроки отца, поступил в Императорскую Академию художеств в Санкт-Петербурге – и сразу завоевал репутацию лучшего ученика. Приятели просили ему помочь, пройтись своей волшебной кистью по их холстам. По ночам Карл помогал друзьям-сокурсникам дорабатывать наброски… Он не любил выполнять стандартные, рутинные задания. Однажды их курс должен был изобразить натурщика, который пришел в класс.

Карл Брюллов. Автопортрет

Брюллов вместо обычного портрета создал картину «Нарцисс, смотрящий в воду» – и потрясенные учителя не бранили его за такую вольность, а вручили малую золотую медаль. Большую золотую медаль он, по традиции, получил за религиозную картину «Явление Аврааму трёх ангелов у дуба Мамврийского», которую сам ценил не слишком высоко, будучи человеком светским. Меценаты послали его поучиться мастерству у европейских художников. Брюллов посетил Берлин, Дрезден, Мюнхен, Милан, Флоренцию, Рим.

Больше всего, конечно, задержался в Италии. Там он создал «Итальянское утро» – полотно, ставшее очень популярным в России. Ее привезли в Россию, преподнесли императору. Николай I, любивший столь роскошную живопись, пожаловал Брюллову бриллиантовый перстень и поручил написать к «Утру» парную картину. Ею стал не менее талантливый «Итальянский полдень», который, однако, не слишком приглянулся императору. Узнав об этом, Брюллов только фыркнул: «Я ему ничего не должен».

Ему удавалась обнаженная женская натура. В Италии Брюллов создал и свое знаменитое полотно «Последний день Помпеи» – впечатляющую картину землетрясения в большом и многолюдном античном городе. Заказчиком и меценатом этой картины стал Анатолий Демидов, потомок знаменитой династии промышленников, основатель петербургской Николаевской детской больницы. Они встретились еще в 1827 году в Неаполе – и замысел художника пленил Демидова.

Брюллов много месяцев провел в Помпее, на раскопках, возле спящего Везувия. Как будто переносился в далекий 79‑й год… Трагедию матерей, детей, стариков – все ужасы, которые способна принести стихия, Брюллов изобразил так, что зрители падали в обморок от ужаса. Кстати, в одном из жителей Помпеи Брюллов изобразил себя. Одна из натурщиц – француженка Аделаида Демюлен – так влюбилась в художника, что он, поначалу пустившись с ней в интрижку, стал буквально убегать от ее страсти. Письме Аделаиды он выбрасывал, не распечатывая. Отвергнутая Аделаида утопилась в Тибре. Друзья Брюллов обвиняли его в равнодушии. Он отвечал честно:

– Я не любил ее.

Но, узнав о гибели Демюлен, на несколько дней заперся в мастерской и предавался горестным думам.

Сам Вальтер Скотт – самый известный писатель Европы – забыл о недавнем инсульте и приехал в Италию только, чтобы посмотреть полотно русского художника. «Он просидел неподвижно перед картиной целое утро. Весь смысл, всю подноготную понял!» – так потом вспоминал художник визит звезды. Поднявшись, Скотт подошел к Брюллову, пожал ему обе руки и сказал: «Я ожидал увидеть исторический роман. Но увидел целую эпопею», – так вспоминал Брюллов эту встречу. И, судя по свидетельствам современников, преувеличивал совсем немного. Но и после такой оценки Брюллов чувствовал: в картине не всё идеально. Он вспоминал: «Наконец, мне показалось, что свет от молнии на мостовой был слишком слаб. Я осветил камни около ног воина, и воин выскочил из картины. Тогда я осветил всю мостовую и увидел, что картина моя была окончена». Действительно, световое решение «Последнего дня» необыкновенно эффектно. Италия признала Брюллова гением. Его носили по улицам с музыкой, цветами и факелами. За «Помпеи» его избрали почетным членом почти всех европейских академий искусств.

В 1836 году Брюллов, по приглашению императора Николая I, вернулся в Россию. Его знаменитую картину выставили в Эрмитаже. Демидов выплатил ему полный гонорар – и подарил полотно царю. А успех был невиданный! Никто не верил, что русский светский художник способен на нечто подобное.

Последний день Помпеи

В его честь постоянно устраивали торжественные приёмы. На одном из них поэт Евгений Баратынский прочел стихи, которые подхватил весь Петербург:

 
Принес ты мирные трофеи
С собой в отеческую сень,
И стал «Последний день Помпеи»
Для русской кисти первый день!
 

С этим никто и не спорил. Его увенчали пышным лавровым венком.

Император поручил своему лучшему художнику расписывать петербургский Исаакиевский собор. Брюллов написал замечательные портреты архитектора Константина Тона, поэтов Ивана Крылова, Василия Жуковского и Нестора Кукольника. С последним он особенно сдружился – вместе они бражничали и рассуждали об искусстве. За несколько дней до последней дуэли Пушкина они договорились, что Брюллов напишет его портрет. Художник всю жизнь сожалел об этом роковом совпадении…

На автопортретах он предстает статным эффектным красавцем. «Наружность его не имела ничего внушительного. Он был маленького роста, толстый, с выдающимся животом, на коротеньких ножках. Серые глазки его, окруженные припухшими красными веками, смотрели насмешливо. Лоб его, совершенно прямой, отвесный, украшался белокурыми кудрями. Он постоянно носил серую коротенькую жакетку, придававшую его круглой маленькой фигуре довольно комический вид», – вспоминал писатель Дмитрий Григорович. Но тот же Григорович немедленно оговаривался: «Всё казалось в нём прекрасным, даже величественным; многие уверяли, что наружность Брюллова, особенно голова с её кудрями, близко напоминает по своему характеру Зевеса Олимпийского». В Брюллове было несомненное обаяние славы, ощущение силы Дон Жуана и незаменимого художника, каждый мазок кисти которого должен вызывать ажиотажный успех.

Любовью всей его жизни была графиня Юлия Самойлова, на счастье художника, расставшаяся с мужем. Она называла его «Мой дружка Бришка». На его лучших картинах всегда можно разглядеть ее образ, а в «Помпее» красавицу Юлию можно рассмотреть трижды. Самойловой Брюллов поклонялся, но не избегал мимолетных связей с прекрасными натурщицами. Был любвеобилен и жаден до чувственных впечатлений. По характеру – бесшабашный гуляка. Но он становился практичным, когда речь шла о гонорарах за картины. Цену себе знал.

Однажды Брюллов решился жениться. Его избранницей стала дочь рижского бургомистра, совсем юная Эмилия Тимм. Ей было 18, ему – 39. Прожили они только год. Брюллова обвиняли, что он поднимал на жену руку – он темпераментно отрицал эту клевету. Самойлова приехала в Петербург его утешать. Но по-настоящему утешить его могла только большая работа.

Повторить успех «Последнего дня Помпеи» ему не удалось, хотя Брюллов создал еще несколько шедевров в разных жанрах. Он даже попробовал себя в исторической живописи, обратившись к эпохе Ивана Грозного. Написал «Осаду Пскова польским королем Стефаном Баторием в 1581 году», правда, не вполне завершил эту работу. Тем более, что друзья сочли ее неудачной, называли «Досадой Пскова». И император снова брюзжал. Но художником одной картины его назвать нельзя. Среди лучших работ Брюллова – автопортрет в шляпе и «Итальянка, собирающая виноград», «Всадница». В них чувствуется жизнелюбивый брюлловский стиль. Но, видно, слишком многого от него ожидали.

Он еще не раз путешествовал и по Испании, и, конечно, по Италии. Кстати, именно там, в Ломбардии, на собственной вилле, жила его любовь – синьора Самойлова. Но… она вышла замуж за молодого тенора. И встречалась с «дружкой» нечасто.

Он любил южное великолепие красок – это чувствуется почти во всех его картинах. Но теперь, увы, его манили не только живописные впечатления. Художник страдал от жестокого ревматизма, который мешал ему работать… Он лечился в серно-йодистых минеральных водах города Стильяно. Как-то выехал в Рим – и почувствовал себя совсем скверно. В 52 года сердце художника остановилось. В итальянской столице он и похоронен. К счастью, его лучшие картины хранятся все-таки в России.

Романтик с клеймом убийцы. Орест Кипренский

Орест Кипренский – первый из русских художников XIX века – не только по хронологии, но и по известности, по признанию современников. А жизнь его точь-в-точь напоминала детективный роман с неожиданными поворотами и неразрешимыми загадками.

Ему удалось сохранить для нас образы Золотого века – когда наши герои триумфально входили в Париж, а Александр Пушкин и его собратья по перу создавали классическую русскую литературу. Удивительно гармоничное время, о котором мы можем судить по строгому ампиру зодчего Карло Росси, по летящим поэтическим строкам и – по портретам кисти Кипренского. А жизнь прославленного живописца напоминает остросюжетный детектив, в котором с первой страницы полным-полно неразгаданных тайн.

Сомнений не вызывает только место рождения, малая родина великого портретиста – мыза Нежинская (ныне – деревня Нежново) Ораниенбаумского уезда, под Петербургом. Дальше – сплошные загадки. Его записали сыном крепостных Адама Карловича и Анны Гавриловны Швальбе. Но их фамилию будущий художник никогда не носил. Сам он много лет спустя писал: «Аз (я – прим. ред.) по греху принесен». Многие считали Кипренского незаконнорожденным сыном дворянина, бригадира Алексея Дьяконова, который выкупил мать будущего художника у другого помещика. Именно Дьяконов наградил своего бастарда древнегреческим именем Орест.

Орест Кипренский. Автопортрет

Крестили мальчика в селе Копорье – возможно, что первоначально он носил фамилию Копорский. Почему и когда его прозвали Кипренским – еще одна неразрешимая тайна. Это могло случиться в училище академии художеств, куда Орест, рано проявивший талант рисовальщика, получив от Дьяконова вольную, попал шестилетним мальчиком. Кипренский – звучало благозвучнее, Орест Кипренский – это как шум волн, доносившийся из античной Древней Греции. По другой версии – фамилией художник обязан скромному цветку кипрею (его еще называют иван-чаем). Мыза Нежинская утопала в его лиловых кистях.

Окончив училище, Орест стал студентом академии, с ним занимались известнейшие русские художники того времени – Дмитрий Левицкий и Григорий Угрюмов. Первый – талантливый портретист, второй увлекался многофигурной исторической живописью. Кипренский склонялся к портретному жанру, мечтал научиться передавать характер человека, его душевное состояние, романтические порывы – как в стихах Джорджа Байрона и Василия Жуковского, которыми он тогда увлекался. Классическая русская портретистика, включая признанные шедевры Боровиковского, казалась ему слишком парадной, выспренной. А молодой художник пытался своей кистью предсказывать судьбы людей.

Первой самобытной работой Кипренского стал портрет официального отца – Адама Швальбе. Он создал его в двадцать лет – и сразу получился шедевр. Изображение, за которым стоит судьба пожилого, усталого, добродушного человека, крепко сжимающего трость – как будто он цепляется за уходящую жизнь. Игра света и тени заставляла знатоков вспоминать о манере старых голландцев, которую Кипренский пропустил через сердце. Этот портрет Кипренский возил с собой повсюду – до последнего дня. И как образец собственного стиля, и как память о любимом отчиме, которого художник всегда называл «родителем моим».

Он и сам напоминал романтического героя. Как Ленский – «Дух пылкий и довольно странный… И кудри черные до плеч». Быть может, Пушкин вспоминал именно Ореста, когда слагал эти строки. Другой поэт – Константин Батюшков – называл молодого Кипренского «любимым живописцем нашей публики» – и не преувеличивал. К Оресту пришла слава, от заказчиков не было отбоя – его даже пригласили писать портреты великих князей Николая Павловича и Михаила Павловича. А в 1809 году Кипренский создал свой шедевр – портрет, который долгое время считали изображением Дениса Давыдова, хотя художник изобразил его двоюродного брата, Евграфа, служившего в лейб-гвардии Гусарском полку.

Портрет загадочен не только потому, что искусствоведы долго путались в Давыдовых. Перед нами вроде бы весельчак, бретёр, но в его глазах можно рассмотреть и чувство тревоги: гусара ждут военные грозы. И Кипренскому действительно удалось заглянуть в будущее: в 1813 г., в битве народов под Лейпцигом, генерал-майору Евграфу Давыдову ядром оторвало кисть правой руки и левую ногу по колено. Десять лет после этого он прожил калекой, почти не появляясь на людях… Современники считали, что Кипренскому удалось уловить образ образцового русского офицера того времени. То же самое можно сказать о карандашных изображениях других героев Отечественной войны – Романа Багратиона, братьев Алексея и Михаила Ланских, мечтательных и неустрашимых. В портретах прочитывалась вся жизнь молодых генералов 1812 года.

После успеха этих картин Кипренский пал духом, когда император Александр I задумал основать в Зимнем дворце Галерею героев 1812 года и… заказал ее англичанину Джорджу Доу, повелев именовать его «первым портретным живописцем его императорского величества». Кипренский не сомневался: холодноватому англичанину никогда не понять душу русского солдата, защищавшего Родину от нашествия «двунадесяти языков». Да и как портретист, «русский фламандец» был гораздо глубже Доу и знал себе цену.

В 1816 году, получив поддержку императрицы Елизаветы Алексеевны, художник отправился в Европу. Больше всего Кипренского, конечно, притягивала Италия с её галереями, старинными храмами и развалинами. И он покорил эту страну. Уффици – знаменитая флорентийская галерея – заказала Кипренскому, первому из наших живописцев, автопортрет, который выставляли в одном ряду с изображениями выдающихся художников того времени. До знакомства с полотнами Кипренского итальянские знатоки живописи относились к русскому искусству даже не скептически, а просто безо всякого интереса.

В Италии он тогда прожил семь лет – в расцвете известности и таланта. Стал востребованным художником в Риме – в мировой столице искусства. Это соответствовало его амбициям. Почти каждый день к нему приходили заказчики, от неинтересных предложений Кипренский гордо отказывался. В России его чаще сравнивали с Антонисом Ван Дейком, а в стране Рафаэля – с другим великим голландцем, Харменсом Рембрандтом, открывшим в искусстве портрета трагические глубины. Временами Кипренский тосковал по России, но в южной стране его задержали странные обстоятельства.

В современной Третьяковской галерее выставлен портрет «Девочка в маковом венке с гвоздикой в руке», для которого Кипренскому позировала маленькая Анна-Мария Фалькуччи, которую все звали Мариуччей. Ее мать была женщиной легкомысленной – и Кипренский решил принять участие в судьбе девочки, выплачивая ей ежемесячный пансион. Он даже нанял для нее учителей, чтобы Мариучча не повторила судьбу матери. Такое внимание Кипренского к юной натурщице вызывало двусмысленные слухи. Не все верили в чистоту его чувств и намерений. Молва вынесла немилосердный вердикт: эксцентричный художник «купил» малышку у беспутной матери и, возможно, превратил ребенка в свою служанку, а то и наложницу.

А потом дом Кипренского приобрел еще более скандальную и темную славу. Трагедия случилась с одной из натурщиц: кто-то завернул ее в холст, облил скипидаром и сжег. А, может, она таким образом покончила с собой? Об этом чудовищном событии несколько недель толковал весь Рим.

Через несколько дней от неизвестной болезни умер слуга Кипренского – молодой итальянец. Позже художник доказал, что натурщица наградила слугу сифилисом – и он, в порыве мести, убил ее, а потом покончил с собой. Римский суд – славившийся дотошностью и не жаловавший иностранцев – установил невиновность Кипренского. Но слухи… Заказчики отвернулись от него, а уличные мальчишки забрасывали камнями и самого художника, и его слуг. Русский стал для суеверных итальянцев почти инфернальной фигурой, слугой дьявола. Поговаривали, что и талантом живописца Кипренского наградил «враг рода человеческого», взамен получив его душу. Журналисты сочинили историю, что убитая была матерью Мариуччи – и художник расправился с нею, чтобы избавиться от шантажа, прикрывая какую-то темную историю, связанную с несчастной девочкой. Это неправда. Известно, что и после скандала с погибшей натурщицей художник переписывался с матерью своей юной воспитанницы, передавал ей деньги и подарки. В конце концов, он определил Мариуччу в монастырский пансион, снова снабдив ее деньгами – и, ненадолго заехав в Париж, вернулся в Россию.

Триумфального возвращения в Петербург не получилось. При дворе его не приняли, в Академии встретили холодно. Даже великие князья – прежние ценители его таланта – отвернулись от Кипренского. Римские пересуды опередили приезд Кипренского – и на нем поставили клеймо «убийцы», демонического романтика – подобного некоторым героям Байрона. О том, что итальянский суд его оправдал, никто и не задумывался. Перед ним закрывались двери. На всякий случай: «А вдруг этот художник действительно – совратитель и душегуб?» Из множества влиятельных поклонников верность Кипренскому сохранил только граф Дмитрий Шереметев. Художник устроил себе мастерскую в просторном петербургском шереметевском дворце на Фонтанке. Летом 1827 года Антон Дельвиг заказал Кипренскому портрет Пушкина – и в светлом зале графских чертогов поэт и художник провели наедине немало часов. Пушкин, никогда не бывавший в Европе, с интересом слушал рассказы Кипренского об Италии. А, получив портрет, ответил Кипренскому стихотворным посланием:

 
Любимец моды легкокрылой,
Хоть не британец, не француз,
Ты вновь создал, волшебник милый,
Меня, питомца чистых муз, —
И я смеюся над могилой,
Ушед навек от смертных уз.
Себя как в зеркале я вижу,
Но это зеркало мне льстит…
 

Никому из художников, создававших его портреты, Пушкин не посвящал стихов. А ремарка «не британец, не француз» приоткрывает нам возможную тему их разговоров: Кипренский жаловался, что, как известно, «нет пророка в своем Отечестве», и русская аристократия нередко предпочитает иностранных живописцев не по таланту, а по моде. …С портрета Пушкин как будто вглядывается в будущее – и поэту эта композиция пришлась по душе. После смерти Дельвига он за немалые деньги выкупил портрет у наследников друга.

Кипренский гордился дружбой с Пушкиным, но душевного спокойствия в России не нашел. Его преследовали старые «криминальные» слухи. К тому же, он не забывал о свой воспитаннице. Больше 10 лет Анна Мария провела в монастырском приюте, шила белье для солдат. А потом в Италию вернулся Кипренский, разыскал Мариуччу – и, как истинный романтик, влюбленный скорее в свою мечту, чем в реальную девушку, сделал ей предложение. Правда, после этого еще на несколько лет оставил ее в приюте: работал, сколачивая капитал, чтобы обеспечить семейный достаток. Когда они обвенчались, ей было 25, ему – 54 года. Он даже принял католичество – тайком от русских друзей. На холме Пинчо Кипренский снял уютный дом, в котором раньше жил известный французский гравер Клод Лоррен. Оттуда открывался вдохновляющий вид на Рим.

Орест Кипренский. Портрет А.С. Пушкина

Пришли добрые вести из Петербурга – оказывается, император Николай I приобрел картину Кипренского – «Вид Везувия с моря». Президент академии художеств Алексей Оленин написал художнику, что «государь император весьма любовался вашими произведениями» и присовокупил к письму две тысячи рублей. Кроме того, Оленин сообщал, что на Родине Кипренскому присвоили звание профессора исторической и портретной живописи, а вместе с этим он, по табели о рангах, из титулярных советников, миновав чин коллежского асессора, стал советником надворным и получил «дворянство Российской империи». В конце Оленин спрашивал: «Государь император, между прочим, изволил спрашивать, не известно ли, скоро ли Вы возвратитесь в отечество?»

Это означало, что двор готов забыть о черных слухах, связанных с Кипренским и снова принять первого художника России. Ему представлялись новые почести, новые заказы… «Кипренский не был никогда ничем отличен, ничем никогда жалован от двора, и все это потому только, что он был слишком благороден и горд, чтобы искать этого», – писал о старшем собрате по искусству художник Александр Иванов. Это преувеличение. Он, как и все художники того времени, ценил признание двора и те возможности, которые можно получить, только сохраняя интерес сиятельных и светлейших меценатов. Получив послание Оленина, Кипренский принялся готовиться к возвращению в Россию. Корабль «Анна-Мария» (удивительное совпадение!) уже повез из Италии на Балтику, в Петербург ящики с картинами и эскизами Кипренского. Он мечтал о встрече с Россией, хотел привезти на Родину любимую Мариуччу, часто вспоминал заросли иван-чая в своем северном краю. Одно беспокоило его – что в Петербурге, скорее всего, придется скрывать о своем переходе в католичество.

В октябре 1836 года Кипренский устроил прощальный обед для своих римских приятелей, на котором веселился, как в свои лучшие годы. От волнения, перед возвращением на Родину, художник всю ночь бродил по долине в ветреную погоду, а утром слег с воспалением легких. Ни забота Мариуччи, ни врачи его не спасли. Всего лишь несколько месяцев он прожил под одной крышей со своей музой.

Его последняя картина – «Ангел-хранитель», для которой художнику снова позировала Мариучча, осталась незавершенной. Дочь – Клотильда – родилась уже после смерти художника. Русские живописцы, жившие в Риме, часто навещали вдову, помогали деньгами, выхлопотали для Мариуччи пенсион в петербургской Академии художеств. Но вскоре Анна-Мария вышла замуж за итальянского торговца – и вместе с дочерью художника они уехали из Рима, порвав все связи с Россией и русскими. Потомки художника – это еще одна загадка, которых так много в его судьбе. Они затерялись где-то на Апеннинах.

Над его могилой в старинной римской базилике Сант Анреа Делле Фратте начертано: «В честь и в память Ореста Кипренского, самого знаменитого среди русских художников». Можно было бы добавить – «с самой загадочной судьбой».