Читать книгу "220 метров"

Нателла Валерьевна задерживала Михаила, но ощущение грядущего освобождения было таким сильным, что даже ее назойливость не раздражала.

– Михаил Сергеевич, я подготовила еще одну жалобу на этих козлов, – она красноречиво мотнула головой, хотя уточнения не требовалось. – Развели клоповник! А у меня ребенок! – она махнула рукой в сторону девочки, та надела наушники.

– Нателла Валерьевна, завтра же сделка, скоро съедете отсюда в отдельное жилье. Двухкомнатное, между прочим.

Старушка-не-в-себе подошла к нему близко-близко и заговорила о клопах, тараканах, язвах, чуме и инфекциях, трупах и трупном запахе, вонючих козлах, нестираных подштанниках. В комнате пахло едой. На столе стояла тарелка с бутербродами с колбасой. Желудок Михаила требовательно забурлил.

– Хорошо, хорошо, давайте сюда свою жалобу, – сказал он и немедленно получил документ в файлике, оформленный по всем правилам. Шапка, заголовок и длинный текст – лист был исписан с двух сторон. Жалоба оканчивалась затейливой подписью. Михаил делал вид, что читает, подавляя зевок, и косился на свинку – та все еще не двигалась и не моргала.

– Ну все вроде в порядке, – заключил он, выждав приличное время. – Завтра отдам кому следует.

Этих жалоб у него было восемнадцать – по числу месяцев, ушедших на сделку. Причем количество обвинений увеличивалось с каждым месяцем. Поначалу были только алкоголизм и тараканы, где-то месяце на шестом появились обвинения в убийствах, за ними поехала чума, СПИД и сифилис, а сегодняшнюю жалобу завершали «мерзотники». Нателла Валерьевна жила в коммуналке с 1976 года, дольше всех. Обычно такие дамы были старшими по квартире – следили за счетами, пробивали ремонт и замену сантехники. Увы, Нателла Валерьевна ограничивалась только длинными жалобами, которые, как оказалось, она ни разу не донесла даже до участкового.

– Наша Нателлочка переписывается со спортлото, – говорил Иван Вадимыч.

Она была единственной, кто не поделился своей историей с Михаилом. От дочки он узнал, что в прошлом Нателла – инженер на судоремонтном заводе. Михаил не удивился. Сумасшедшие и алкоголики часто бывали образованными людьми, и это добавляло им шарма. Кем ей приходилась девочка за компьютером, Нателла Валерьевна тщательно скрывала. Девочка не была зарегистрирована в комнате, никто не знал ее имени.

Михаил потянул еще полминуты, дожидаясь малейшего проявления жизни от свинки, но та держалась, не моргала и не двигалась.

– Ну все, Нателла Валерьевна, – сдался Михаил. – До завтра. Не забудьте документы.

Он ушел, заверенный, что документы ни за что не будут забыты и что она поднимет обоих алкоголиков, потому что из-за них, падлюк таких, она и меняет комнату в центре на какую-то Гражданку, которая ей не всралась вот нисколько – жила здесь полвека и еще проживет. Михаил посмеивался про себя. С легким сердцем, держа листок с жалобой в руке, он сбежал на улицу и заторопился домой, потому что Лена прислала уже два сообщения с вопросом, где он.

Пока он был на объекте, прошел дождик, и на 5-й Советской было свежо и светло. Михаил вдыхал прохладный воздух носом и выдыхал ртом, наслаждаясь каждым его кубическим сантиметром. Зазвонил телефон – агент клиента. Михаил с удовольствием ответил – даже этот зануда не смог бы испортить вечер.

– Михаил Сергеевич, добрый вечер, – раздался голос по ту сторону телефона. Николай Васильевич тянул гласные и имел вечно заложенный нос, отчего говорил как в трубу. За полтора года Михаил несколько раз пытался перейти на общение по имени и на «ты», но коллега делал вид, что не понимает. Миша считал его мудаком. – Я проверял информацию по дому, и в разных источниках указаны разные перекрытия.

– В смысле? – не понял Михаил.

– У нас по всем документам перекрытия железные с деревянным заполнением?

– Да.

– А на сайте жилищного фонда – деревянные!

– Так мало ли что там на сайте. Перепутали, – возразил Михаил.

– Смотрите, еще через знакомую сделал запрос в центральный ГУИОН, и у них тоже разнятся данные!

– Николай Васильевич, ну железные же перекрытия по всем документам. Мало ли что в архивах напутали. В одном месте ошибка появилась, информацию передают в другое ведомство по цепочке, вы знаете.

– Мне нужно переговорить об этом с покупателем. Дело в том, что в данных от тысяча девятьсот десятого года перекрытия именно что деревянные, меня это смущает. Возможно, ошибка пошла в другую сторону – перекрытия деревянные, а везде указали железные.

– Говорите, конечно, – холодно произнес Михаил. – Только завтра в два – сделка.

– Мне ли не помнить, – отозвался Николай. – Уж извините за дотошность, но не могу не проинформировать своего клиента.

– Хорошо, буду ждать вашего звонка, – смягчился Михаил. Николай извинился впервые на его памяти.

Но и этот разговор, после которого над сделкой нависла еле заметная угроза, не испортил настроение Михаилу. Борис Иваныч разумный человек, не станет глубоко копаться в перекрытиях и фигурально, и буквально. Ностальгия – сильнейшее чувство. Наверное, даже сильнее, чем любовь. Любовь с годами увядает, а ностальгия становится сильнее.

Лена ждала его в прихожей уже одетой. Веселый взгляд, поцелуй в щеку. Он сильно опоздал, а ей давно надо было выходить. Ни капли недовольства, ни слова упрека.

– Обе в ванной. Не забудь высушить феном, чтобы волосы лежали. Перед сном пусть сходят в туалет. Тебе еды нет, – сказала она, застегивая пальто.

– Закажу шаверму, – отозвался Михаил. – Тебе заказывать?

Лена задумалась, натягивая перчатки.

– Не, буду держаться. Возьму йогурта по дороге домой. Давай. – Быстрый поцелуй в другую щеку. Она открыла дверь и вышла. Бассейн работал до двенадцати, Лена ходила два раза в неделю, чтобы «не разжиреть окончательно».

За последние годы они оба прибавили в весе. Но Лена, несмотря на двоих детей, оставалась стройной, а Миша отрастил жирок. Он присел на пуфик, чтобы расшнуровать ботинки, посмотрел на себя в ростовое зеркало и погладил выпирающий живот. Его взгляд упал на рюкзак, с которым Лена ходила в бассейн. Он подскочил, распахнул дверь и выглянул в парадную. Шапка жены исчезала внизу.

– Рюкзак опять забыла! – крикнул он в пролет.

Шаги затихли, а потом стали подниматься, и с ними поднималось шуршание пуховика.

Закрыв за женой дверь, Михаил снова сел на пуфик. Пока снимал ботинки, смотрел на себя в зеркало. Темные волосы, широкий лоб, карие глаза. Нос чуть скошен вбок – студенческая драка. Если долго смотреть на нос, вспомнишь ночной холод, суетящиеся тени, взмах чужого кулака, хруст и сильную боль. Тонкие губы, обычный подбородок. На висках в прошлом месяце появилась седина. Одежда «своего парня». Из ванной доносился звук льющейся воды и голоса девочек. Михаил решил переодеться в пижаму и направился в спальню, но из ванной раздались плеск и вопль:

– Мама, скажи ей, она опять проливает воду на пол!

Дальше шли убаюкивающие дела: успокоить детей, отмыть, вытереть и посушить, как просила Лена, с расческой, для объема. Соня сразу забралась к себе на второй этаж, там включила фонарик и читала книжку с глазастым щенком на обложке. Маша потребовала читать ей «Гадкого утенка», которого потом попросила заменить на «Кота в сапогах», но и его не дослушала, попросила спеть «Одинокую звезду», потом – «По долинам и по взгорьям». Исполнив весь свой репертуар, Михаил под недовольные возгласы выключил свет и вышел из детской.

– Не закрывай! – крикнула старшая.

Михаил оставил дверь приоткрытой – чтобы старшей не было страшно, но было достаточно темно, чтобы дочки уснули. Минут десять из детской раздавались голоса, Михаила даже позвали жалобно, но он не поддался. В доме стихло.

Михаил заказал шаверму, и, пока ждал доставку, ему позвонил Борис Иваныч. Он долго извинялся и попросил вскрыть полы, чтобы убедиться, что перекрытия железные. Он даже нашел мастеров, готовых работать завтра утром, чтобы не переносить сделку.

– Вы меня извините, – сказал он. – Но если перекрытия на самом деле деревянные, получается, я сильно переплачиваю. Тогда цена квартиры должна быть меньше.

Михаил слушал и думал, что переоценил ностальгические чувства покупателя.

– Завтра будем вскрывать полы. Есть вероятность, что перекрытия деревянные, – пожаловался он жене, когда та, уставшая и заторможенная, вернулась из бассейна.

– Ну деревянные и деревянные, – ответила она, выдавливая крем на руки. Мысли ее блуждали далеко. Случалось, что на пару дней она уходила в себя, но всегда возвращалась. – Все равно купит.

От слов жены предчувствие освобождения вернулось – Миша не стал больше делиться тревогой и уснул, почти не беспокоясь за завтрашнюю сделку.

Глава третья,

в которой по неожиданной просьбе покупателя квартиры рабочие вскрывают полы, и сделка оказывается под угрозой.

Утро было занято чисткой зубов, умыванием и одеванием, не Михаила, разумеется, а дочерей. Собирали портфель, меняли форму – на первой обнаружилось пятно, Михаил суетился в поисках штанов для прогулок, потому что Лена постирала их вечером, да забыла, на какую батарею повесила.

– Давай я отведу, – сказала Лена, когда Михаил, посмотрев на часы, понял, что может опоздать на вскрытие пола. Пришлось отнести вниз оба самоката, потому что иначе они опоздали бы везде. Вся эта замысловатая логистика крутилась в голове параллельно с информацией о сделке и вскрытии полов, об объекте на Восстания, о новых непромокаемых ботинках, которые еще как промокали. Вот нужно быстро найти платье, в котором Маша будет ходить в саду, не слишком легкое, но и не теплое – отопление в микрорайоне жарит как в последний раз. Вот надо что-то закинуть в топку Соне, потому что сегодня они идут на завтрак после второго урока, и деточка помрет с голоду. Он пометался по кухне – времени сажать и кормить ее не было, бутеры, йогурт отпадали, а потом выхватил из шкафа детское молоко в упаковке с трубочкой и сунул его дочке, когда все уже стояли на пороге:

– Выпьешь по дороге.

– Я тоже хочу! – тут же потребовала младшая.

Михаил и Лена в два голоса сказали, что сейчас в саду будет завтрак, но Михаил все равно принес упаковку молока и, послав воздушные поцелуи, с облегчением закрыл дверь.

Он быстро принял душ, выпил сваренный в турке кофе. Из-за раздражения есть не хотелось. Обычно за тревогу, злость и нехорошие предчувствия в семье отвечала жена, но иногда, в особо звенящих случаях, Михаила тоже цепляло.

Без обычных легкости и радости он прошелся до коммуналки. Дверь была распахнута, оттуда по парадной разносились голоса. Николай Васильевич уже был на месте. В качестве рабочей силы он привел двух мужичков в спецовках. В прихожей и коридоре собрались зрители – оба алкоголика, вездесущая Нателла Валерьевна и программист Паша из комнаты на отшибе. Из дверей выглядывали Варя и жена Сухроба Зухра. Жители поздоровались, а Николай и Михаил пожали руки.

– Ну смотрите, – говорил один из мужичков Николаю Васильевичу. – Точно никто не скажет, в поэтажных планах расположение балок не указано.

– Если учесть, что балка под окном, то с шагом балок в полтора метра она будет как раз вот тут, – Николай тыкал пальцем себе под ноги.

– Давай попробуем. Вырежем метр на метр – хоть как-то да попадем, – сказал второй мужичок.

– Вообще, формально надо согласие всех владельцев, – протянул Николай, вопросительно взглянув на Михаила.

Он был прав. Но от перспективы сбора подписей и очередной отсрочки сделки у Михаила заныло в животе. Тем более оба алкоголика дружно сказали:

– Вскрывайте уже!

– Выясняйте быстрее, я хочу убраться из этого гадюшника! – подтвердила Нателла Валерьевна.

– Давайте без формальностей, – попросил программист Паша.

Мужички стали пилить и стучать. Продолжалось это долго. Паша ушел на работу. Варя убежала в университет. Опустив глаза, выскользнула из квартиры Зухра. Только Нателла и алкоголики остались следить за процессом. Оба еле стояли на ногах. Судя по всему, вчера они продолжили, потому что Нателла Валерьевна зашипела на них:

– Алкаши, мразота, убийцы и гондоны! Чтоб вы провалились, не видеть бы вас!

Роман Петрович вышел «за настоечкой по скидке». Михаил ушел на кухню, чтобы сделать несколько звонков. Через полчаса пиления, жужжания и стука раздались разочарованные возгласы.

Ровный квадрат стоял прислоненным к стене, а вырез обнажал внутренность дома: толстые доски пола с идеально белым срезом, словно пролежали здесь год, а не полтора века, под ними – мешанина из камней, песка, ветоши и какой-то невообразимой ерунды, от которой подкатывала тошнота.

– Что это? – спросил Михаил.

– Межэтажное наполнение. Не видели, что ли, раньше? – спросил Николай.

– Нет, – признался Михаил. – Мусор какой-то.

– Что еще могли положить сто пятьдесят лет назад? – нахмурился Николай.

Балки в вырезе не было.

– Не попали, – раздраженно сказал Николай.

Из своей комнаты выглянула Валентина Афанасьевна и встревоженно оглядела вырез в полу.

– Начальник, давай вырежем еще влево? – предложил мужичок.

Николай думал, и Михаил видел, как тот готов прекратить поиск балок, но вдруг Нателла Валерьевна сказала:

– Мишаня, у меня в комнате балка! Делали это, как его… укрепление, и там балка! Поднимай у меня!

– Какое еще укрепление? – с подозрением спросил Николай.

– У мокрых мест, – пояснила Нателла Валерьевна.

– А, понял. Укрепление балок из-за коррозии. Документы у вас есть? Тогда и вскрывать не надо, – сказал Николай.

– Да откуда, – махнула рукой Нателла. – Но точно помню – пол вскрывали, и прямо у стенки – балка. Пилите у меня, разрешаю.

– Зачем пыль-то да грязь поднимать? Я тоже помню, как у Наточки делали ремонт, и балки были – железные! – сказала Валентина Афанасьевна.

Николай задумался, и все замерли. Наконец он выдохнул и сказал:

– Давайте все же поднимем. Боюсь, покупатель запросит фотоподтверждение.

Компания переместилась в комнату Нателлы Валерьевны. Она указала на угол, смежный с ванной, а сама села на диван. Девочки-подростка дома не было. Свинка замерла и вытаращилась на вошедших. Прежде чем поднимать балки, пришлось очистить пол от вещей. Здесь стояло кресло, на котором лежали книги и журналы. Михаил впервые заметил, что полы в комнате старушки-не-в-себе выкрашены обычной коричневой краской.

– Прям от стены поднимайте. Там и старый вырез найдете, к ванной прилегает, – подсказала Нателла Валерьевна и едва слышно пробормотала: – Сучата.

В комнату заглянул Иван Вадимыч. Подтянулась Валентина Афанасьевна. Стали снова пилить и визжать. Николай играл в гляделки с морской свинкой. Потом, когда поднялась пыль, надел маску. Михаил размышлял, что делать с алкоголиками, чтобы привести их в чувство. Сейчас они найдут балку, потом он сбегает в магазин за энергетиком и в аптеку за антипохмелином, и через четыре часа, к сделке, оба алкоголика будут свежи, смогут нормально говорить, а главное – подписать документы, будучи в здравом уме и твердой памяти, и нотариус к ним не придерется.

Мужички закончили пилить и, подцепив квадрат, подняли его и поставили к стене. Они замерли и смотрели в дыру в полу.

– Что там еще? – раздраженно спросил Михаил.

На этот раз наполнение было современное – керамзит, но все молча смотрели на большой предмет, завернутый в плотный полиэтилен, обсыпанный керамзитом, как подарок на Новый год в коробке с орешками.

– Это то, о чем я думаю? – спросил Николай.

– Трупец это! – радостно ответил мужичок-рабочий.

– Точно, все по-питерски! – подтвердил второй рабочий.

– Не может быть, у нас сделка сегодня, – простонал Николай.

– Вот нужно оно тебе было, – не заботясь о вежливости и выражении лица, сказал ему Михаил.

– Зато балка железная, – мрачно ответил Николай. Он сделал фото.

В самом деле, в разрез поместилось все – полиэтиленовый кулек с неведомым наполнением, орешки керамзита и железная балка, обновленная ближе к стене, соседствующей с ванной.

– Давай закроем? Кому оно надо, – предложил Николай.

Его вопрос остался без ответа, потому что всем было ясно, что этого не произойдет.

– Ну дела, – сказал рабочий.

Михаил пытался придумать, что в полиэтилене может быть, кроме самого очевидного. Гигантский плюшевый медведь? Ворох тряпья, которому полиэтилен придал форму? Старушка-не-в-себе все это время стояла, оцепенев, посреди комнаты и смотрела на труп в полиэтилене издалека.

– Нателла Валерьевна, вы знаете, что это? – спросил Михаил.

– Нет, – заторможенно ответила она, переведя на агента расширившиеся от ужаса глаза.

Михаил взглянул на свинку. Свинка не пошевелилась, но моргнула.

«Веришь ты этим своим», – раздался в голове Михаила беспощадный голос Лены.

– Ладно, давайте вызывать, – сказал Николай, доставая телефон.

– Кого? – не понял Михаил.

– Стриптизерш на твой юбилей.

Николай набрал номер и ждал ответа. Мужички-рабочие фотографировали вырез и сверток. Николай жестом приказал им прекратить и выйти.

– Подожди! – воскликнул Михаил, размахивая руками перед лицом Николая.

Ни один из них не заметил, что оба перешли на «ты». Николай сбросил звонок:

– Что?

– Давай проверим, вдруг там не труп!

– А что еще?

– Не знаю, такие же тряпки, как в прихожей. У нас сделка сегодня!

– Слушай, ты если хочешь проверяй, а я вызываю полицию.

Но Николай не стал звонить. Один из мужичков протянул им канцелярский нож, который носил словно специально для такого случая. Михаил наклонился над свертком, ощущая, как один за другим на плечи падают шубы, куртки, так что спина заныла моментально. Сначала он хотел разрезать слои полиэтилена в остром конце свертка, но подумал, что, пожалуй, испугается, если на него из разреза посмотрит мумия. Поэтому воткнул острый край ножа в сверток у самого распила, подальше от предполагаемого лица. Нож прорезал несколько слоев полиэтилена, и присутствующие, задержав дыхание, наклонились посмотреть, что там, но за слоями прятались еще слои. Михаил воткнул нож глубже, и с ужасом понял, что острие воткнулось во что-то вязкое, при этом раздался звук, словно он пропорол ножом плотную ткань. Михаил вынул нож, и в появившемся разрезе возникли несколько костяшек и пальцы коричневого, пересушенного цвета. Цвета вяленого мяса.

– Я звоню, – сказал Николай и снова набрал номер.

– А с трупом нельзя на сделку? – отчаянно спросил Михаил.

Мужички засмеялись.

– Ты нормальный? – сказал Николай. – Здравствуйте. Мы поднимали полы и нашли труп в перекрытиях. – Он закрыл микрофон пальцем и прошептал Михаилу: – Заплати рабочим, я верну.

Михаил, сидевший на корточках у дыры в полу, поднялся. Ноги затекли, и по ним вверх-вниз побежали противные мурашки.

– На сколько вы договаривались? – спросил он у рабочих в прихожей.

– Десять, – ответил один из мужичков.

– На двоих? – уточнил Михаил.

Мужичок медлил – думал, соврать или нет.

– На двоих, на двоих, – сказал второй.

Наличных не было, поэтому Михаил закинул на карту. Потом попросил закрыть первый вырез – ровная квадратная дыра еще зияла у входа. Мужички пристроили вырезанную часть на место, получилась заплатка.

– В соцсети ничего не выкладывать, – крикнул он вниз, когда рабочие уже спускались по парадной.

– Жене можно послать? – раздалось в ответ.

– Только адрес не говорите, – обреченно ответил Михаил, понимая, что фото укутанной мумии уже разлетелось по личкам и рабочим чатам.

Михаил закрыл дверь. В прихожей с несчастным лицом стоял Иван Вадимыч. В комнату Нателлы проскользнула Валентина Афанасьевна. Оттуда раздалось восклицание.

– Попали мы, Иван Вадимыч, – сказал Михаил.

– Все, менты едут, нотариуса я отменил, – из коридора явился Николай. Он снял с вешалки пальто и стал одеваться.

– Подожди, ты куда? А полиция? – спросил Михаил.

– Твой объект – твой труп, – ответил Николай. Он посмотрел на Михаила и продолжил: – Что нам тут обоим делать. Попросят – дашь мой телефон, я к ним в отделение приду.

– Ладно, – ответил Михаил.

Когда дверь за Николаем закрылась, он отправил жене сообщение: «Представляешь, мы нашли труп в перекрытиях. Сделку отменили», а потом привычно крикнул:

– Коллеги, выйдите на минуту, мне надо кое-что вам сообщить.

Глава четвертая,

в которой читатель узнает подробности повседневной жизни и детства Лены, а также историю ее первой любви.

«Привет, Ленка! Я смотрю, думаю: ты, не ты? Папа говорит, ты на свою маму похожа! Помнишь, как я тебе дохлую мышь в капюшон положил?»

Сообщение в забытый аккаунт в «Одноклассниках» пришло вчера вечером, пока Лена добиралась до бассейна. И вот, пожалуйста, привет из другой жизни. Оно подняло воспоминания о деревне, матери, первомайской демонстрации и звоне бьющегося стекла. И еще – о долгой дороге, которая никак не заканчивалась. У Лены получалось не думать об этом в обычной жизни. Но сообщение Кости взбудоражило ее. Ведь он, как ни крути, был ее первой любовью. Ночью она спала плохо.

На работе была запара, грузили реквизит для спектакля ко Дню бабушек и дедушек. Машину дали на три часа, разбирайся как хочешь. Лена попросила помощи у старшей танцевальной группы. Но подростки ржали как больные, роняли коробки, и толку от них было мало. Сначала нужно было погрузить звук и свет, а они побросали хрупкий реквизит и чуть не сломали крылья бабочек, изображавших внуков. Пришлось отправить учеников обратно на занятие и начать все заново. В суете погрузки Лена доставала телефон и перечитывала сообщение Кости. Поэтому, когда написал Миша, Лена увидела: «Представляешь, нашли торт в перерывах. Сделку обмываем» – и подумала, что мужу, наверное, сейчас радостно. О владельцах Миша рассказывал – будто фельетон писал, но Лена знала – в коммуналках и их обитателях нет ничего смешного. Хтонь там лезла изо всех сил, словно коммуналки прилегали к темной стороне мира, и она прорывалась, чуя слабое место.

«Как ты? Вижу, в Питере сейчас?» – снова написал Костик.

На первое сообщение Костика она не ответила. Вспоминая, в мыслях она называла его именно Костиком, хотя на аватарке был красивый мужчина с кудрявыми рыжеватыми волосами и двухдневной щетиной. Его вид будил смутные ощущения внизу живота. Взрослого Костика звали Kонстантин Майер. На фотках он был на фоне большого дома, в машине с шильдиком «Мерседеса», у европейских соборов – Лене все они были знакомы, но на одно лицо, она никогда бы не сказала, где какой. Костик курит кальян в Египте, Костик позирует на горных лыжах, Костик в купальных шортах на фоне пальм и моря. Низ живота снова заныл от мыслей о загорелой безволосой груди, крупных коричневых веснушках, кубиках, здоровых без перекачанности. На других фото были его родители. Они постарели и располнели, но были узнаваемы, особенно мать.

В хлопотах она думала, что ответить и нужно ли отвечать. Пересмотрела свои фото на «Одноклассниках», сделанные до моды на селфи, – все неудачные. У Миши были кривые руки, на его фото она выходила нелепой, носатой, хотя в жизни себе нравилась и считала себя красивой. Она зашла в освещенный угол и сделала селфи-портрет. Вышло хорошо, но не менять же фото с начала переписки – подумает, что специально. Ей стали смешны собственные мысли – так париться из-за фоток, когда тебе написал объект первой любви, случившейся, когда обоим было по пять. Она проверила год рождения Костика – восемьдесят второй, значит, он на год старше. А ведь правда, он был выше ее на полголовы, она смотрела ему в подбородок.

Лена перенесла в фургон самое легкое из техники, костюмов и декораций. Водитель, без перерыва пялившийся в телефон и одновременно куривший, раздражал.

– Поможете? – мрачно предложила Лена.

Водитель взглянул на нее и вместо обычного «мне за это не платят» выключил телефон, сунул айкос в карман, помог перенести ксилофон и стойку для книг и закрепить их так, чтобы не повредить при перевозке. Потом он принес коробку с книгами, и погрузка была окончена. Лена поблагодарила его и ушла прибираться в гримерке. Ее группа должна была прийти только через два часа, поэтому она спустилась в актовый зал, подняла одну из белых штор-гармошек и села с ноутбуком у окна. В актовом зале недавно сделали ремонт в советском стиле: бордовые кресла, такого же цвета кулисы, занавес с крупными складками и красные полотнища с белыми надписями, менявшимися в зависимости от праздника. Сейчас висел призыв «Добро пожаловать в юннаты!», оставшийся от дня посвящения, который проводил клуб юннатов, находившийся на последнем этаже Дома творчества. Послезавтра по плану следовало повесить полотнище «С Днем рождения, Спасский!» – имелся в виду их Дом детского творчества. Лена находила псевдосоветский стиль красивым, ей казалось, что в актовом зале она выглядит стройнее, потому что строгая атмосфера заставляла расправлять плечи и поднимать подбородок.

С Костиком она познакомилась под транспарантом «С Днем труда!!!». Площадь была полна людей с цветами и шариками. Из пестрой ленты их с матерью кочевой жизни Лена особенно запомнила те полгода, когда они осели в Чаглинке, деревне в Северном Казахстане.

– А сейчас с Первомаем всех поздравит Леночка Афанасьева! Пять лет! Детский сад «Улыбка»!

Люди с красными гвоздиками хлопали. Чьи-то руки подхватили и поставили ее на перекладину помоста. Отсюда было видно деревенскую площадь. Нарядные мужчины и женщины, несколько красных полотнищ с белыми буквами. Лена помнила, как она глубоко вдохнула, как учили в садике, чтобы воздуху хватило надолго, и что есть сил закричала. Слышно было на всю площадь:

 
Мы всем народом нынче вышли
Навстречу солнцу и весне,
Веселый гул повсюду слышен,
Зеленый шум по всей стране.
Гудит толпа, сияют лица,
Кругом – подруги и друзья,—
Умеет петь и веселиться
Страна советская моя!
Поет земля, поют заводы,
И наш народ – непобедим,
Своей весны, своей свободы
Мы никому не отдадим![1]1
  Из стихотворения Василия Лебедева-Кумача «Весенняя».


[Закрыть]
 

На «непобедим» нужно было поднять руку указательным пальцем вверх, как учила воспитательница. Еще надо топнуть правой ногой на «не отдадим», но ее нога попала мимо перекладины, Лена потеряла равновесие и откинулась назад, но не успела испугаться, как ее поймали. Зрители смеялись и хлопали, и Лена поняла, что им понравился стишок и то, как она подняла палец вверх. Ее спустили обратно на деревянный помост, а мама наклонилась и прошептала:

– Молодец! Иди поиграй.

Весна тогда была поздняя. Лена не особо понимала, что это значит, просто вокруг повторяли: «весна поздняя», «поздняя весна», «поздняя весна». Шубы недавно сменили на пальто. Лена выступала, поэтому мама нарядила ее в новую курточку, накрутила банты, а потом решала, надевать ли Лене шапку, но только подержала ее в руках, не надела, было жалко белых цветов из нейлона, которые короной стояли над головой Лены.

– Потерпишь немного, а потом в контору пить чай, хорошо?

Лена молча кивнула, а сердце замерло. В конторе она была только раз. Мужчины в костюмах и нарядные важные женщины. Говорили здесь тихо, обращались друг к другу по имени-отчеству. Это был отдельный от грубой деревенской жизни мир. Контора, да еще и торт – о таком она и мечтать не могла. Если ей хлопают – значит, она справилась, значит, будет и то и другое. В тот день мама была вся праздничная, в черном расстегнутом пальто, из-под которого виден модный брючный костюм. К пальто приколота гвоздика, губы накрашены яркой помадой. Начальник конторы постоянно смотрел на нее. Лена еще немного постояла рядом с ними на помосте, красуясь бантами и новым платьем, а потом спустилась по лестнице с задней стороны и залезла под помост, пачкая курточку и белоснежные колготки. Через щели било солнце, и его яркие полоски ровно лежали на притоптанном песке площади. Этот же песок сыпался сквозь щели с ботинок тех, кто стоял на помосте. К помосту подвели рыжего пацана. Он выкручивал руку, но рыжеволосая мать крепко его держала. Сверху прозвучали еще лозунги, и мама Лены сказала что-то взволнованным голосом и заключила:

– Ура, товарищи!

С площади подхватили:

– Ур-р-р-ра-а-а-а-а!

Пацан вздрогнул от ора сотен голосов, рванул назад, но мать схватила его за капюшон и удержала на месте.

Сверху объявили:

– Товарищи, а сейчас нас поздравит Костя Майер, шесть лет, детский сад «Солнышко»!

Мамаша пихнула Костика в спину, он медленно поднялся по ступенькам. Из щелей на солнечные линии посыпался песок. Там его тоже поставили на перекладину. Он молчал. Лена шепотом сосчитала до десяти, потом еще раз. Костик молчал.

– Давай, Костян!

– Не боись, пацан, читай! – закричали с площади.

Костик наконец выдавил из себя хриплое:

 
Мы!
Коллектив!
Человечество!
Масса!
 

И замолчал.

– Довольно маяться! – прошептала его мать. Она волновалась, прижимала руки к груди. – Довольно маяться!

Но Костик не слышал подсказки.

– Довольно маяться! – заорала Лена из-под помоста.

– Довольно маяться… – неуверенно повторил Костик и снова замолк.

– Маем размайся! – прошептала суфлерша, Костя не услышал.

– Маем размайся! – проорала Лена снизу. На помосте и на площади засмеялись.

– Маем размайся! – повторил Костя, и дальше дело пошло бодрее.

 
В улицы!
К ноге нога!
Всякий лед
под нами
ломайся!
Тайте
все снега!
Первого мая
пусть
каждый шаг… каждый шаг…[2]2
  Из стихотворения Владимира Маяковского «1-е мая» (Мы! Коллектив! Человечество…).


[Закрыть]
 

Костик затормозил, всхлипнул, и с помоста раздался протяжный рев.

Зрители сочувственно захлопали. Кто-то сказал снисходительно:

– Ну, все равно молодец.

Аплодисменты окончательно расстроили Костяна. Он сбежал вниз и, оттолкнув протянутые руки матери, забрался под помост и забился в угол, размазывая по лицу сопли и слезы. Наверху сменились выступающие, и программа шла дальше своим чередом.

Лена подползла к пацану и протянула платочек, – по случаю праздника он, свежий и отглаженный, лежал в кармане. Но Костя оттолкнул руку с платочком и, дрыгая ногами, заревел в голос.

Лена до сих пор помнила щемящую жалость и желание помочь. Она несколько раз протягивала Косте платок, но он отмахивался, причем с такой силой, словно хотел ударить Лену. Она видела, что сейчас ему плохо и грустно и ему нужно помочь, но он так расстроился, что сам не понимает, что помощь ему нужна. В свои пять лет Лена любила помогать – маме, воспитателям, детям в саду, и вот теперь – Костику.

Мать все это время уговаривала его вылезти и протягивала руку, но тот в своем горе ни на что не обращал внимания. Он перестал реветь, но по-прежнему игнорировал и Лену, и мать. Поэтому та залезла под помост и проползла на коленях до Костика, отчего по ее капроновым колготкам побежали стрелки. Она схватила Костика за руку и без лишних слов потащила к лестнице. К этому времени митинг закончился, и они втроем – Лена, Костик и его мама – вылезли из-под помоста и наткнулись на расфуфыренных конторских работников. Естественно, Лене тут же влетело за испачканные куртку и колготки, и вместо чая и торта в конторе мама потащила Лену домой, чтобы отмыть.

В большой деревне было две пятиэтажки, называли их «розовым» и «желтым» домами. Лена с мамой жили в розовом доме, и скоро оказалось, что Костик живет в соседнем желтом. Утром по дороге в сад Лена с мамой иногда сталкивались с Костиком и его мамой – широкой и хмурой, с шаром рыжих волос вокруг головы. Она тащила его за руку, а Костик выкручивался и канючил: