Читать книгу "220 метров"

– У-у-у-у, не хочу-у-у-у.

Чтобы было жалобнее, он не вытирал ни слезы, ни сопли, и на мокром лице раздувались прозрачные носовые пузыри. Мать с досадой останавливалась, вытирала их рукавом и тащила сына дальше. Выть Костян не переставал. Лена каждый раз его жалела и говорила об этом своей матери, а мама ограничивалась короткими «ага» и «угу».

Когда они проходили мимо, его мать почему-то задирала голову и зло смотрела на Ленину, а та начинала поправлять Лене волосы или воротничок.

Лена с мамой жили вдвоем, и в садике ее дразнили за это.

– Где твой папа? – донимали Лену дети.

– Афанасьева, сразу видно, что не хватает мужской руки у тебя в семье. Иди в угол! – говорила воспитательница.

В раздевалке со шкафчиками другие мамаши замолкали, когда мама приходила забирать Лену. Они разглядывали их злыми глазами, а когда за ними закрывалась дверь, разговор начинался заново.

– Расфуфырилась-то, – шипели старушки на скамейке маме вслед.

О ней шептались воспитательницы во время тихого часа. Она была как райская птица среди птичьего двора: красивая, модная, с накрашенными ногтями. Зимой она носила коричневую каракулевую шубку и папаху, весной – красное пальто, скроенное как платье – полы разлетались от движения, складки юбки были мягкими, идеально красивыми. Лена любила смотреть на маму в нем и гладить пальто, когда оно висело на вешалке. В прихожей был целый ряд маминой обуви – туфли такие, сапожки сякие, целые залежи кремов разного цвета, щеток, бархоток для полировки. Запрещалось выходить из дома в нечищеной обуви. Одежды у них с Леной был полный шкаф, как в журналах, стопку которых мама иногда пересматривала. Здесь были и брючные костюмы, и платья, и даже джинсы в обтяжку, которые мама надевала только по выходным. Лена тоже была одета как девочка из модных иностранных журналов. Тогда она замечала, что деревенские разглядывают их, где бы они с матерью ни появлялись – по дороге в сад, в раздевалке, в очереди в магазине, в бане, даже на автобусной остановке.

Вечерами они слушали музыку. У них был проигрыватель и куча пластинок. Чаще всего мама ставила ту, на которой была тетя со щеткой на голове.

– Вояж, вояж! – напевала мама себе под нос.

Под музыку она варила суп со звездочками, прибиралась, гладила одежду, перестилала постель. Они часто переезжали, нигде не задерживались надолго. Лена помнила домик в Геленджике, комнату в Москве, огромную квартиру в Норильске. Наступали, говорила мама, «обстоятельства», они собирали вещи и уезжали. Несколько чемоданов с одеждой, чемодан с проигрывателем и пластинками. Первым делом, заселяясь в новую квартиру, они доставали проигрыватель и ставили на лучшее место. В Чаглинке они жили в однокомнатной квартире, которую маме дали «от работы». В квартире были мебель и посуда, холодильник и телевизор. В предыдущих домах они спали на матрасе и ели на полу – это было весело, – но с мебелью оказалось приятнее. В соседнем городе жила тетя с мужем и дочками. Лена с мамой ездили к ним на выходные. Получалась будто самая настоящая семья.

Скоро наступило лето, садик закончился. Пока мама была на работе, за Леной присматривала старушка-соседка. С утра до вечера Лена бегала на улице. Дети дружили домами. Была отдельная орава из желтого, и отдельная – из розового дома. В розовом доме сильнее были девчонки. Ими верховодила Ксюха из второго подъезда. Лена была ее правой рукой. Предводителем желтого дома был Костян. Когда не надо было ходить в сад и читать стихи с трибуны, он преображался. Летом у него были вечный синяк на лбу, наглый взгляд и грязные шорты. Майки он не носил, поэтому еще в июне загорел до ровного шоколадного цвета, как не загорал никто во дворе. Ленины сочувствие, жалость и желание помочь никуда не делись. Она помнила плачущего мальчика. Поэтому он стал Лениным героем.

Розовый дом ходил войной на желтый. Кидались яблочными огрызками и бились на подушках. За подушки влетало от родителей. Копали котлован для дождевой воды, у кого будет больше. Желтый дом победил, но дождь так и не пошел. Родители закопали обе ямы, пока дети не переломали ноги.

В перерывах между войнами Лена таскалась в соседний двор и наблюдала за Костиком. Он делал вид, что не замечает. Над ним смеялись:

– Девчонка влюбилась!

Костян избегал Лену. Он устраивал мальчишечьи сходки за сараями, но Лена находила его и там. Он прятался в ничейном гараже, а Лена делала вид, будто что-то там ищет. Она преследовала его, но никогда не разговаривала и не подходила близко. Ей казалось, что пока она рядом, то сможет защитить его, и он больше не будет плакать и пускать пузыри из носа. Так и происходило. Летом, когда Лена была рядом, он ни разу не плакал и даже не хмурился, сразу понятно – ему хорошо.

– Отстань от меня уже! – кричал он с балкона, когда Лена сидела во дворе, ожидая, когда он выйдет.

– Жених и невеста! – дразнили дети.

Почти все время Лена проводила во дворе желтого дома, и ей не составило труда заметить, что мамин начальник – папа Костика. Утром он, солидный, с портфелем, уходил в контору, а вечером возвращался, трепал Костика по рыжей голове, и они заходили в подъезд.

Его папа и мама Лены вместе ездили в командировки и вместе задерживались на работе. Если его отец появлялся во дворе, Лена знала, что мама тоже пришла, и бежала домой. Там они ели суп со звездочками и слушали «вояж-вояж».

Костян делал все, чтобы Лена отвязалась. Он несколько дней не выходил из дома. Он закрыл Лену в сарае и подпер дверь метелкой. Он надел Лене на голову коробку из-под торта, и маме пришлось смывать с ее головы масляные розочки. Он положил Лене в капюшон дохлую мышку. Дело было уже к сентябрю, холодало, шли дожди. Коробку из-под торта можно было списать на случайность, но дохлая мышь сильно расстроила Лену. Дело было вечером, мама была дома. Лена боялась снимать куртку с мышью, чтобы тельце не попало ей за шиворот, поэтому, тихо вытирая слезы, поднялась домой и рассказала все маме. Мама молча выслушала, взяла газету и, прихватив ею мышь, выбросила грызуна в унитаз и смыла. Вместе с мышкой смылась и Ленина жалость к Костику.

Лена просидела за ноутбуком до начала занятия, писала сценарий мартовского конкурса танца и выстраивала цепь прошлых событий у себя в голове.

На занятии по актерскому мастерству она постоянно отвлекалась на «Одноклассников». Смотрела фото Костика, заглядывала в сообщения. Мысли плавали. Она то придумывала ответ, то решала удалить аккаунт. Дети, а сегодня была группа десятилеток, репетировавшие «Маму для мамонтенка» в Лениной собственной адаптации, заметили ее рассеянность и спрашивали, что случилось. После занятия Лена быстро собралась: надо было забрать обеих дочек с продленки и из сада, сегодня был ее день. На светофоре, где ожидание было дольше минуты, она решилась и написала: «Помню. И масляные розочки – тоже». Костя мгновенно ответил, словно ждал, когда она напишет. Это было приятно, хоть и странно.

«А мама твоя как? Жестко моя тогда с ней». Лена вздрогнула, прочитав это, но не ответила, потому что написал Миша. Он спрашивал, все ли в силе и заберет ли она дочек, потому что он освободился и может забежать за ними обеими. Лена открыла переписку с ним, чтобы ответить, заново перечитала утреннее сообщение, но на этот раз правильно – про труп и про перекрытия. Она сразу же перезвонила и на несколько часов забыла о Костике, дохлой мыши и матери.

Происшествие было ужасным. Миша говорил о нем воодушевленно, словно пересказывал фильм, хотя отвратительнее истории не придумаешь: труп в перекрытиях. Муж весь день просидел в коммуналке, ожидая то полиции, то скорой, которая должна была констатировать смерть. Мумия, по словам Миши, была симпатичная, сушеная – так он рассказал дочкам. Естественно, событие такого масштаба не могло пройти мимо девочек, и весь вечер между уроками, домашкой от логопеда, мытьем и ужином они забрасывали Мишу вопросами. Завтра перескажут в классе и в группе. Маша особенно разговорчивая и подмечает детали точно, как отец. Их оптимистическая картина мира, причем оптимистическая при любых обстоятельствах, вопреки здравому смыслу, контрастировала с мрачным реализмом миров Лены и старшей дочки. Но труп, вернее, то, как Миша о нем рассказывал, увлекли обеих. Показывая, как именно он выглядел, Миша завернулся в простыню и улегся в коридоре. Этот явный перебор взбесил Лену, она зашипела, чтобы он немедленно прекратил.

– Нателлу чуть не увезли в отделение, но оставили под подписку о невыезде, – он рассказывал историю кусками, и кусками она складывалась в голове Лены.

– Ты что, думаешь, это она? – спросила Лена.

– Да фиг ее знает, что там им в голову приходит при обострении, – подумав, ответил Миша. – Странно, что труп именно в ее комнате. Она ж никого к себе не пускает.

– Может, раньше пускала, – предположила Лена. – Или труп уже лет пятьдесят лежит?

– Может быть, – согласился Миша. – Врачи скорой сказали, что не меньше десяти лет, а точно скажут судмедэксперты.

– Ого! А с блокады не может лежать? – спросила Лена.

– Не, полиэтилен молодой такой, современный, – отмел ее версию Михаил.

В восемь вечера детсадовская группа ватсапа булькнула сообщением, что завтра надо принести поделку из овощей. Из овощей дома была усохшая морковка, поэтому Лена спустилась в супермаркет у дома. Подбирая одинаковые маленькие картофелины для будущей многоножки, она поняла, что новость о трупе в перекрытиях выбила ее из равновесия, почему – не могла понять. Наверное, навалилась отложенная из-за появления Костика тревога по поводу мумии в коммуналке. Тем более его сообщение все еще ждало ответа. Она походила по магазину, закидывая тревогу покупками. Два батона, два десятка яиц, полпалки, нет, целая палка вареной колбасы, пельмени, пока есть скидка, несколько упаковок «Барни» по восемьдесят девять, тоже по скидке, обычно они по сто сорок. Девочки ели мишек пачками. Когда она вернулась, дочки были уже вымыты и высушены, наряжены в пижамы.

Многоножка из картошки делалась так: на деревянный шампур для шашлыка насаживались картофелины – сколько влезет, оставшийся хвост обрезался секатором. Потом из гвоздики делались глазки, красным фломастером рисовался рот, вместо носа можно воткнуть кусок спички.

– Назову ее Машей, – сказала Маша.

Потом понатыкали спичек-ножек так, чтобы Маша была устойчивой. Полюбовались, пофоткали, поставили Машу на тарелку ждать утра и путешествия в детский сад.

– Из говна и палок! – прошептал Миша, показывая на многоножку. Он сдерживал смех от придуманной шутки, и хорошо, что догадался прошептать, а то Машка эти «говно с палками» утащила бы рассказать в сад.

Старшей Соне книги уже не читали. Она читала сама, много и без разбора. Дочка поднялась на второй этаж кровати с книжкой.

– «Морская свинка Рози, или Тайна ветра», – прочитала название Лена. – Соняш, что за ужас?

– Это не ужас, это про морскую свинку, – ответила дочь. Она устроила себе гнездо из подушек, приготовила фонарик, чтобы читать, когда выключат свет. Под подушкой у нее были телефон и зарядка. И как только Маше почитают положенные полчаса и выключится свет, Соня дочитает главу о морской свинке и станет переписываться с подружками или играть в гонки, пока Лена или Миша не решат, что пора заканчивать. Тогда она немного погундит о свободе (где-то услышала), но сдаст без боя телефон, зарядку и фонарик. После этого Соня засыпала быстро, и у Лены и Миши начинались вечерние сорок минут на личную жизнь.

Миша заметно выдохся еще до укладывания. Еще бы – провести с трупом весь день.

– Перенервничал? – спросила Лена, когда они уселись на кухне с бокалами вина.

– Нет, – пожал плечами Миша. – С чего?

– Как бы труп. И сделка сорвалась, – напомнила Лена.

– Неприятно, но не смертельно, – пожал плечами Миша, словно произошедшее было ерундой. – Труп забрали. Яма эта пока открыта, но сказали, за сутки возьмут все материалы на исследование и можно будет закрывать. А потом и на сделку.

– А если убийца эта ваша сумасшедшая? – предположила Лена.

– Ничего страшного. Оформим сделку по доверенности на дочку, – мгновенно ответил Миша.

– Уже думал об этом?

– Угу.

В его словах не было эмоций, только голое стремление дойти до цели. Лене порой мерещились в Мише черты психопата.

– Как остальные соседи отреагировали? – спросила она.

– Чуть не убили меня, и знаешь почему?

– Потому что вскрыли полы? – предположила Лена.

– Да! И по фигу, что идея не моя, а покупателя. Сказали – пусть бы труп там и лежал, не их дело.

Лена рассмеялась.

– Непонятно, сколько займет расследование. – Миша сделал паузу и глотнул вина. – Не верится, что сделку отменили.

– Что покупатель сказал?

– Будет ждать, когда следователи закончат. Много времени занять не должно, я спрашивал. Но попросили пока не проводить сделку, чтобы жильцы не разъехались.

Лена встала и полезла в холодильник за сырным ассорти.

– Реставрацию печки придется отложить, – сказал ей в спину Миша с пронзительной тоской.

– Ничего, – утешила его Лена, отрывая полиэтилен, крепко приставший к сырному набору, – сам же говоришь, что даже если кого посадят – не проблема.

– Ну да. Но это время фиг знает сколько, – уныло отозвался муж так, что стало его жалко, как становилось жалко дочерей, когда их незаслуженно обижали.

Лена погладила его по руке.

– Далась тебе эта печка. Стояла сто лет крашеная, и еще год простоит.

– Ты не понимаешь, – возразил Миша.

Дальше он задвинул слышанный уже много раз монолог о красоте, скрытой под масляной краской памяти. Сегодня его речь, приправленная вином и дневным стрессом, звучала особенно забористо.

«Придурочный», – умиленно думала Лена, пробуя по очереди весь сыр из набора. Сыр оказался ужасным, съедобными были только орешки.

– У тебя как? – спросил Миша, когда закончил речь о печке.

Первым порывом Лены было показать сообщение от первой любви, но рассказ о Костике не имел смысла без пестрой картины их с мамой жизни, о которой она мало что говорила мужу.

– Нормально все. Загрузили фургон для праздника бабушек.

– Опять сама все таскала?

– Водитель помог.

Ночью ей не спалось несмотря на выпитые три таблетки мелатонина. Она перечитывала переписку с Костиком и порывалась то ответить, то удалить ее, но все же написала:

«Мама пропала, когда мне было шестнадцать».

Глава пятая,

в которой читатель знакомится с тетей Светой и ее семьей, а также погружается в кочевую жизнь Лены и ее матери.

После исчезновения матери Лена подала заявление, выждав положенные в то время три дня, но никто из милиции с ней не связался и не пришел, чтобы задать вопросы. Мать растворилась в сером питерском августе, и никто, кроме Лены и сестры Светланы, о ней не вспоминал.

Чаглинская история закончилась стремительно и пугающе. В воскресенье под конец лета Лена с мамой пошли в магазин. В ароматном хлебном отделе они встретили папу Костика, дядю Колю – высокого, красивого. Даже в выходные он носил костюм. Он погладил Лену по голове, весело поговорил с мамой, она улыбалась в ответ. Дядя Коля помог донести авоськи до подъезда.

Тем же вечером в дверь постучала его жена. Она не зашла в квартиру, а с площадки кричала маме оскорбления. Лена пряталась у мамы за спиной, но видела, что та крепко держит за руку красного упирающегося Костика.

– У него ребенок, а ты… – орала она.

Костик с ненавистью смотрел на Лену. Она запомнила его взгляд и больше не ждала его во дворе.

Скоро наступила осень, Костик начал ходить в школу, а Лена – в старшую группу сада. По утрам, чтобы не сталкиваться с ним и его матерью, мама вела Лену в сад длинным путем через гаражи.

В октябре, в ночь перед днем рождения Лены, они проснулись от грохота и звона – в их в окно на втором этаже кинули камень. Через неделю они собрали вещи и переехали в город к тете. Повзрослев, Лена поняла, что камень в окно был финалом в череде испытаний, через которые мама прошла, полюбив женатого мужчину при должности. Одно время она даже жалела, что с мамой так обошлись.

У тети Светы они прожили месяц. В трехкомнатной квартире им выделили целую комнату, и, хотя сестер-подростков это стесняло, они ласково обращались с Леной, таскали мамину косметику и выпрашивали поносить ее одежду. В теткином доме Лене было спокойно. Здесь все было на своих местах, обычно, как у всех. Муж тети, дядя Слава, работал водителем автобуса и можно было бесплатно покататься вместе с ним по городу, который после Чаглинки казался огромным. Тетя была поваром в детском саду – простая, скромная женщина, непохожая на маму ни внешне, ни характером.

– В кого ты у нас такая уродилась, – пеняла она сестре вечером на кухне, чего никому не положено было слышать, но Лена ждала маму в кровати и прислушивалась к разговорам.

Месяц мама искала работу, но все ей не нравилось, все было не так – об этом тетя рассказывала на кухне, когда готовила вечерами настоящую, вкусную еду, а не суп из пакетика. Лена любила сидеть и смотреть, как она крутится между столом, холодильником, шкафами и плитой.

– С такими запросами никуда не устроишься, – говорила тетка и натирала морковку на терке. – И ведь какое хорошее место – в общаге помощница завхоза! Всегда при продуктах, при постельном! И сама бы жила, и Ленке помогла. – Тетка злилась и вымещала злость на несчастной моркови, дробила ее о тупую терку. – Ребенок болтается! Только в сад устроит – и снова срывает! А ей в школу через год!

Мама отвергала все места, куда ее пытались устроить по блату: помощника завхоза в общаге, сметчицы на теплостанции, методистки в библиотеке. В конце концов все места по знакомству закончились, и мама пошла по отделам кадров. Лена думала, что она занимается «отделкой дров», и утренние сборы и вечерние возвращения воспринимала как мамину работу, пока тетка, раздраженно рубившая кости для супа, не открыла ей глаза.

– По отделам-то кадров не больно находишься. Самые места – только по блату и дают. А так – что там… Жили бы в Чаглинке при квартире, при работе, так нет же…

Именно тетя Света нашла для мамы теплое место в деревне в получасе езды от собственного дома, и поэтому злилась вдвое больше. Она с силой замахивалась и опускала нож на ни в чем не повинное говяжье ребро, оно трескалось, и осколки кости разлетались по столу.

– Мам, давай останемся, – предложила Лена.

Мать оторвалась от своего занятия – она смотрелась в ручное зеркальце и красила губы ярко-красной помадой.

– Где останемся? – уточнила она низким голосом. Быстрый взгляд на дочь и обратно в зеркальце – поправлять линию.

– У тети, – уточнила Лена.

– У тети Светы своя жизнь, своя семья, – сказала мама, не отвечая прямо на вопрос, но Лена поняла, что нет, у тети они не останутся.

Квартира была полна вещей, которые не нравились маме, и, хоть она не говорила об этом вслух, было заметно, как она тоскует от ржавой терки, от кухонной посуды в цветочек, от занавесок из бамбука, от фигурки писающего мальчика на туалетной двери. И вся она – с завитыми волосами, ухоженными руками, со своим изящным поворотом головы, была из другого, утонченного мира, где мужчины в костюмах и женщины в платьях и туфлях на каблуках обращались друг к другу на «вы».

Лена все же надеялась, что они останутся. Вдруг мама найдет работу в такой же конторе, только в городе, и они навсегда обустроятся в комнатке, и им не придется переезжать.

– Оставь нам Ленку, пусть поживет. Хоть до школы, – однажды услышала Лена во время своих ночных бдений.

Она прислушалась. Тетка говорила тише обычного, значит – совсем-совсем секрет. Лена вышла из комнатки и прокралась к входу на кухню.

– Болтайся где хочешь, пусть дочка останется, – шипела тетка матери. – Поживет с нами, а ты будешь приезжать. В нашем садике есть места, я узнала.

– Я считаю, что ребенок должен быть с матерью! – с достоинством прошептала в ответ мама.

– Конечно должен, – на повышенных тонах зашептала тетка. – Только с нормальной!

Тетя никогда не стеснялась в выражениях, высказывая матери, что думала о ней. Она была единственным человеком, которому это позволялось. Мама не обижалась.

Пока мама ходила по отделам кадров, Лена сидела дома, играла, дожидаясь из школы сестер. Она вела себя хорошо, прибиралась в квартире, бегала за хлебом и приносила дяде Славе газеты из почтового ящика.

Но они снова переехали. Мама собиралась в приподнятом настроении. Сестры помогали укладывать наряды в чемоданы, а мама рассказывала:

– В Томск. Пригласил старый друг. Буду администратором театра. Артисты, гримерки, декорации, представляете? Творческая жизнь!

Сестры были в восторге, который передался и Лене. Появилась лихорадка перед путешествием: предстоял переезд до Омска на автобусе, потом поезд до Томска. Мама принесла из библиотеки путеводитель по городу, и вечером они рассматривали улицы и старые дома – Томск выглядел так утонченно, так красиво в отличие от Кокчетава с его штампованными домами, вечными ветром и пылью. Тетка поджимала губы. Прощаясь перед автобусом, она расплакалась.

Томск Лена почти не помнила. Ничего из того, что она изучала в путеводителе, ей увидеть не пришлось. К моменту их приезда в городе наступила зима. Они поселились в комнатке в общежитии, где, помимо сотрудников театра, жили студенты техникума и молодые фельдшерицы из роддома напротив. Лену устроили в сад, дни ее стали однообразными. Утром они с мамой бежали по узкой тропинке между сугробами в здание, на стенах которого были нарисованы персонажи из Винни-Пуха. Забирала ее мама последней, порой они с воспитательницей ждали ее вдвоем – Лена рисовала, а воспитательница жаловалась кому-то по телефону на нерадивых родителей. По выходным мама тоже работала, а Лена оставалась под присмотром соседей. Детей ее возраста в общаге не было. Она слонялась с куклой по коридору и кухне или читала книжки, принесенные кастеляншей. Читать ее научили двоюродные сестры прямо перед отъездом.

Работа в театре оказалась не такой интересной, как ожидала мама. Театр был крошечным, находился в несуразном здании, по виду далеком от тех, что были в путеводителе. Актеры пили и постоянно опаздывали. Работа администратора заключалась в продаже билетов, починке костюмов и протирании полов после спектакля и после репетиций. Красивой жизни не было.

– Представляешь, перед спектаклем я еще и гардеробщица! – возмущалась мама в трубку, когда они с Леной пришли на переговорный пункт поговорить с тетей. – На Новый год предложили стать Снегурочкой, потому что одной у них не хватает! По квартирам ходить!

Ответ был длинным – трубка ругалась, но что именно говорила тетя, Лена не услышала. Наверняка было сказано про непутевую бабу и много другого неприятного. Мама молча терпела, потому что звонила, чтобы попросить денег. Зарплата в театре тоже не соответствовала ее ожиданиям. Поговорив, мама сунула трубку Лене.

– Леночка, привет! Как твои дела, моя хорошая? Садик нравится? – раздался будто бы из далекого далека голос тетки.

Лена хотела рассказать о садике и набрала воздуху, чтобы выпалить, какие они построили горки из снега, но вместо этого горько заплакала. Мать не смогла ее успокоить в кабинке и, попрощавшись с тетей, повесила трубку и вывела Лену на улицу «охладиться».

Из Томска они уехали сразу после Нового года. Мама отыграла Снегурочку, получила деньги и одновременно обещание, что для нее подержат место заведующей клубом в какой-то деревне. И замелькали как в калейдоскопе: съемные комнаты, малосемейки, тамбуры поездов и ряды сидений в автобусах. От одних только воспоминаний Лену тошнило и укачивало. Деревня на Алтае, Владивосток, Хабаровск. Новые мужчины, новые места, новые садики и потом – школы. Лена привыкла, что они могли внезапно собрать вещи и уехать. Привыкла забывать, оставлять в прошлом людей и места. Она ни о ком не жалела и ни к кому больше не привязывалась, как к Косте. Лето, проведенное в войнушке между розовым и желтым домами, она вспоминала постоянно и, даже будучи взрослой, думала о нем как о самом счастливом лете, хотя оно не сильно отличалось от череды следующих – та же чужая квартира, те же дети, играющие на улице. Она легко заводила знакомых во дворе и в школе, но всегда держала в голове, что это друзья не насовсем, как и город, и квартира, и нынешняя работа матери. Все вокруг было временным, ненадежным, как туман, дождь или снег – Лена не могла приказать им начать или остановиться. Мама тоже была проявлением стихии. Она могла посреди дня вернуться с работы и велеть собираться:

– Мне предложили место администратора ресторана.

И они снова переезжали, ресторан оказывался шашлычной при бане, и мама снова была недовольна, потому что баня и шашлык – это некрасиво, неэстетично, ей тут было не место. Ей была уготована другая судьба, в вечном поиске которой она находилась.

Мать никогда не ругала Лену, не придиралась, но держалась отстраненно, и Лена, взрослея, начала подозревать, что матери было бы легче без нее. Наступили девяностые, и маме стало труднее. Без Лены она порхала бы не задумываясь, но Лена все усложняла – болезнями, необходимостью каждый раз устраивать в новую школу. Нужно было столько всего покупать: одежду, учебники, еду, чтобы накормить дочь после школы. Лена никогда не ныла и не жаловалась, старалась быть удобной и незаметной. Хорошо училась, делала все по дому. Но иногда глубокой ночью мама ставила проигрыватель на минимальную громкость и слушала певицу со щеточкой на голове. Она тихо напевала «вояж-вояж» и смотрела в темное окно. Тогда Лена уже знала, что певицу зовут Desireless – в словаре ее псевдоним значил «лишенная желаний», но про себя Лена называла ее «нежеланная».

«Ого, ничего себе», – ответил Костя. «Сочувствую. Ты ее искала? Или полиция?»

«Подавала заявление, но сказали, что загуляла и вернется, и все».

«А сама искала? По друзьям?»

«Видел бы ты, какие у нее были тогда друзья», – написала Лена, но потом стерла и отправила: «Искала, конечно».

«Слушай, я ни разу не был в Петербурге. Пока еще в отпуске, может, приеду, покажешь город?»