Читать книгу "Белая королева"

Мои дочери не выказывали страха, следуя за мной. Не выказали они его, и когда предстали перед взглядами Людей Холмов, и когда я, затворив дверь, произнесла:

– Вот мои дочери. Которую из них вы ищете?

Огненные глаза перевели взгляд с одного девичьего лица на другое – совсем как когда увидели их впервые, очень давно, – и обладатель их покачал головой.

– Наш повелитель многое рассказал нам про свою суженую. Это не те девушки, госпожа.

– Со мной на бал явились только две, – сказала я твёрдо, зная, что не искажаю истину. – Обе они перед вами.

– Но ведь ещё одна могла прийти и без твоего ведома, верно? – голос его сделался вкрадчивым, как дым, что просачивается сквозь дверь, за которой ты пытаешься укрыться от пожара. – Та девушка где-то здесь. Мы чувствуем это.

– Вы просили привести на бал моих дочерей – я привела их. Вы просили привести их сюда – я сделала это.

– И в твоём замке больше нет девушек, побывавших на нашем балу?

Я промолчала.

Я могла сколько угодно твердить им полуправду, но не лгать в открытую.

– Отвечай, госпожа, – прошелестел гость из-под холма. Огонь его взгляда сжигал дверь моего спокойствия, изголодавшимся псом лизал руки, загоняя в угол. – И помни: у нашего соглашения есть правила, но твоя ложь нарушит их.

– Нет. Девушек нет.

– Скажи это. Скажи, что в этом доме помимо тебя только две девушки, которые в этот праздник весеннего равноденствия пришли в нашу страну и покинули её.

Он не оставил мне лазеек. Он загнал меня в ловушку.

И всё же я повторила то, что он просил.

Тогда я ещё надеялась: моя ложь поможет уберечь чужого ребёнка, которого я поклялась от них защитить. Пусть даже ценой порушенного соглашения, веками хранившего мой новый род.

Тогда я ещё не знала, какую цену от меня потребуют на самом деле.

Вздох гостя из-под холма пронёсся по комнате ветром над пепелищем.

– Наш повелитель предвидел сложности. Он велел примерить башмачок всем девушкам, что могут оказаться его суженой, – сказал он тогда. Одними глазами указал сперва на кресло, в котором я встретила Добрых Соседей, а следом – на моих детей. – Если всё так, как ты говоришь, он должен прийтись впору одной из твоих дочерей. Позволишь?

Я кусала губы, пока дочери поочерёдно опускались в кресло, чтобы гость из-под холма попробовал натянуть башмачок на их ступни. Они были старше и выше моей падчерицы, и ни одной он не мог подойти. Не мог.

Я не знала, что буду делать, если всё же подойдёт.

Но что я буду делать, если нет?..

– Мал, – изрёк гость из-под холма задумчиво, когда башмачок вот уже второй раз бессильно повис на пальцах девичьих ног. – Какая жалость.

На лицах моих дочерей проявилось облегчение, и только я застыла, не смея выдохнуть. Потому что я знала Добрых Соседей лучше, чем мои девочки, и сполохи в огненных глазах неустанно напоминали мне: я солгала. Я нарушила соглашение, что даровало нам защиту.

От самих Добрых Соседей – в том числе.

– Он должен подойти, – сказал гость из-под холма. – Наш повелитель так огорчится, если мы вернёмся без его суженой. И башмачок под ногу мы подогнать не можем, слишком тонка работа. – Он посмотрел на меня, и на лице его блеснула беспощадная улыбка – одновременно с тем, как в руке его блеснул бронзовый нож. – Но можно подогнать ногу под башмачок.

Я держалась, клянусь. Держалась дольше, чем смогла бы на моём месте любая другая мать.

Я держалась, пока бронзовое лезвие пилило пятку моей старшей дочери. Держалась, пока оно рубило палец младшей. Держалась, пока комнату наполняли их вопли и мои крики.

Один из них схватил меня, не давая вмешаться, а бесполезный рябиновый амулет лежал у моих ног, выпав из рукава. Двое других схватили дочерей, не давая сбежать, пока тварь с огненными глазами отрезала куски их плоти и костей.

И даже так проклятый башмачок оставался мал. Даже скользкий от крови, он отказывался держаться на их изуродованных ступнях.

Я не выдержала, лишь когда тварь из-под холма занесла нож, чтобы оставить моих дочерей без пальцев вовсе.

Я выкрикнула то, чего никогда не должна была ни говорить, ни даже думать. Но твари из-под холма остановились и отпустили меня, чтобы я смогла побежать к двери и увести их от родных дочерей – к неродной. К той, что я пообещала отдать им – в обмен на пощаду.

Мне нет прощения. Я знаю.

Твари из-под холма шли за мной, пока я вела их к комнате падчерицы, оставив в спальне дочерей, баюкающих искалеченные ноги.

Твари из-под холма ждали, пока я отбрасывала ветви рябины от порога, рукавом сметала соль, снимала кочергу с двери и голыми руками отрывала подкову, сдирая ногти.

Твари из-под холма наблюдали, как мои израненные трясущиеся пальцы ищут нужный ключ и отпирают дверь, а после – как я отступаю в сторону, давая им войти.

Я не видела, как её забрали. Только услышала возглас, удивлённый и радостный, с которым моя падчерица встретила гостей. После – несколько коротких фраз, которыми они обменялись друг с другом. И наступила тишина.

Я посмотрела в открытую дверь. В комнате не было ни Людей Холмов, ни моей падчерицы, ни зачарованных башмачков.

Когда пришло время нести к вересковому холму новые дары, никто не встретил нас с сыном. Плетёные корзины стояли на камне у склона, пока шерсть в них не сгнила, а шёлк не выцвел.

В тот год треть наших стад выкосил мор, а поля дали едва ли половину того урожая, что мы привыкли собирать.

Следующие годы были трудными, голодными, бедными. Мы выжили, как выживали наши соседи все эти столетия. Нам пришлось заключать новые союзы, пересматривать старые, выдержать осаду замка, расстаться с частью наших земель и вернуть их в бою. Но мы выстояли.

Мои дочери покинули меня давным-давно. Их мужья – достойные люди. Их волосы не белы, как кость, в них не блестит королевский венец, но они человечны и добры. И им нет дела до того, что мои дочери хромы.

Они останутся хромыми до конца своих дней.

Я никогда больше не видела ни Людей Холмов, ни башню в лесу, ни падчерицу. Быть может, теперь змеи вьются и в её волосах. Мне хочется думать, что так оно и есть; что права она, а не я. Что мир – и наш, и чужой – добр к тем, кто заслуживает этого. Что её мечты сбылись, и она стала принцессой Волшебной Страны. Что она сидит на троне из древесных лоз и танцует на балах, где не место смертным.

Мне хочется думать так. Забыть острые зубы, бронзовый нож в пепельных пальцах и крики моих дочерей.

Люди, до которых дошли россказни слуг, поведают вам иную историю. Она о завистливых сёстрах, о доброй фее и прекрасном принце. О женщине, которая до того хотела видеть корону на головах родных дочерей, что изуродовала их. О злой мачехе, которая ненавидела свою красавицу-падчерицу всей душой.

Вы можете верить им.

Мне самой очень, очень хочется им верить.

И всё же, если однажды увидите башню в лесу, башню, в окнах которой сияет голубой свет, – бегите. Пусть вам вспомнится девочка, что любила сказки больше истины. Зола на её щеках. Кочерга на её двери.

И блестящий, холодный, красный от крови хрусталь.

* * *

Последние слова рассказа хозяйки дома падают в тишину каменных сводов, как камешки в воду.

Возможно, рассказ этот не был столь красив, но таким запомнила его я, взросшая на твоих песнях среди роз. Слишком живо представлялось мне всё описанное после встречи с одним из Людей Холмов.

Я слушала от начала до конца в безмолвии и неподвижности и лишь теперь вернулась в материальный мир с безнадёжно остывшим чаем, подёрнутым тонкой плёнкой, словно радужным льдом.

– Я знаю эту историю. Как и многие, думаю, – тихо говорю я. – Она действительно звучала совсем иначе.

– Возможно, эту. Возможно, другую. Истории повторяются – из века из век, по всему земному шару, зачастую помимо нашей воли. Будь это не так, род людской был бы куда счастливее, – печально откликается хозяйка дома. – Но женщина из моей истории не заслужила, чтобы её запомнили такой, какой ославила её молва.

– Спустя века вы и ваши дети помните её иной. Думаю, этого знания ей хватило бы, чтобы покоиться с миром, – произносит Чародей. – Теперь помним и мы.

Хозяйка дома отвечает ему слабой улыбкой, а я окончательно выныриваю из тёмных глубин жестокого прошлого на поверхность настоящего. И в настоящем я пришла в замок не для того, чтобы просто слушать.

– Вы сами видели… Добрых Соседей? – спрашиваю я, поворачивая ручей беседы в нужное русло.

– Когда была юной. Мельком. Я узнала в нём того, словно сотканного из огня. Мои дети тоже видели их, как и наши слуги. Но мы всегда осторожны, знаем, чего нам следует остерегаться, и сторонимся леса. А они знают, что мы знаем. Башню в лесу мы видим куда чаще, но отворачиваемся, стоит нам её заметить. – Усмешка, с которой хозяйка дома неосознанно касается железного браслета на запястье, суше пыли. – С Недобрыми Соседями тоже можно жить, пусть это и требует соблюдения строгих правил.

– А белую даму, словно сотканную изо льда, среди них вы не встречали?

Хозяйка дома качает головой:

– Тот огненный гость был единственным фейри, которого мне довелось узреть. Слуги и дети видели и других, но то всегда были мужчины.

– Может, ваша прародительница рассказывала и о ней?

Ещё одно отрицание.

Опустошение поднимается во мне горькой волной, и я запоздало осознаю, что натянутая серебряная цепочка трёт шею уже с другой стороны. Указывая теперь не на мою собеседницу – прочь от неё.

Зачем бы ледяная звезда ни привела меня сюда, по её мнению, искомое я получила.

* * *

В свои покои мы с Чародеем возвращаемся в гнетущем молчании, пускай мне и хочется кричать. Как будто крик способен порвать удавку разочарования, душащего меня. Или заставить забыть, что я иду по тем же сырым ступеням, по которым когда-то бежала навстречу гибели глупая девочка в хрустальных башмачках.

Я вспоминаю её, вспоминаю себя, чуть не угодившую в ту же ловушку нынешним вечером, и себя чуть раньше.

Лишь теперь я запоздало различаю голоса, по пути в этот замок не позволившие мне сказать «да».

Это голоса бабушки, матери, даже отца. Голоса, на все лады, из всех уголков моей памяти повторяющие «для леди невозможно», «леди не пристало», «леди не должна»…

– Вы были правы. Мне нужно уметь постоять за себя, – произношу я в конечном счёте отнюдь не то, что терзает меня больше всего. Но это тоже важно, и в этом решении я обретаю хоть какое-то успокоение. – Я приложу все усилия, чтобы впредь не попадать в ситуации, подобные сегодняшней, но всего предсказать невозможно. Я хочу овладеть своими силами. Хочу учиться у вас.

Чародей идёт впереди, и лица его я не вижу. Что на нём сейчас: удовлетворение? Улыбка? Презрение к взбалмошной девчонке, повисшей на его шее, меняющей решения чаще, чем столичные леди – выходные платья?

– Я рад, что вы решились. Начнём с завтрашнего дня.

Голос его звучит просто и серьёзно, какие бы незримые эмоции не отражались на птичьем лике.

Возможно, это и не важно.

– Не знаю, зачем звезда привела нас в это место, – всё же возвращаюсь я к тому, что важно. – Если здешние фейри не могли мне помочь…

– Я знаю.

Я замираю на лестнице одновременно с Чародеем, который наконец оборачивается ко мне.

– Видите ли, – поясняет он, глядя на меня с разделяющей нас высоты нескольких ступеней, прожитых лет и неизмеримого опыта, – наша общая знакомая является людям не только в обличии ледяной девы. Не только с наступлением холодов. Порой её можно встретить в дни потеплее. – Его глаза поблескивают в полумраке, как чёрная сталь. – И тогда она любит принимать обличие белого дрозда.

История третья
Там, где умирают розы

Когда-то я был достаточно глуп, чтобы тебя бояться.

В тот вечер, когда я впервые узрел тебя, я задержался на речном берегу до темноты.

Та, кого я привык называть сестрой, говорила мне не делать этого, но я ещё не сжился с мыслью: в моём новом доме то, о чём я прежде читал в сказках, становится явью. Несчастные сиротки. Отсутствие нужды. Люди Холма.

Время до той нашей встречи сейчас кажется пёстрым сном. Вначале, когда я утратил сперва мать, а затем отца, – кошмарным. После, когда обрёл сестру и дом в саду среди роз, – счастливым.

Я не считал свою прежнюю жизнь такой уж скверной, пока матушка не заболела, а я не попал в её родовой особняк. До той поры мне тоже казалось, что мы счастливы. Отец писал портреты и пейзажи – заработок с них был ненадёжным, нерегулярным, но папа старался, как мог. Матушка помогала мне со школой, учила играть на гитаре и хлопотала, превращая крохотные съёмные комнатки в уютный дом.

Промозглыми ночами мы мёрзли, часто ели не досыта, а одежда моя бережно штопалась, пока я не вырастал из неё безнадёжно. Но всё это казалось не таким уж страшным, когда мы вместе собирались у камина и отец с перемазанными краской рукавами рассказывал о капризных заказчиках, заставляя нас хохотать до упаду, а потом мы с мамой пели на два голоса.

Летом у нас не переводились свежие цветы, за которыми матушка ходила в лес. Особенно часто гостили её любимые дикие розы. В холодные времена года цветов не было, мы не могли себе их позволить. До той поры, пока на лицо мамы не легла смертная тень и отец не начал постоянно держать свежие розы в вазе у постели, где матушка провела финальные недели своей жизни.

Последние из этих роз мы забрали с собой и бросили на её могилу.

Помню, как в наш опустевший, осиротевший, посеревший дом явилась женщина, которую мне вскоре велено было называть бабушкой. Она смотрела на место, где я рос, словно забрела в свинарник.

Помню долгий разговор с отцом. Тяжёлый разговор. Разговор, в котором я раз за разом кричал «нет», а отец раз за разом просил меня бросить его – ради него же. Ради его спокойствия. Ради последней воли матери, которую уже невозможно было оспорить.

Помню наши объятия, его глаза, прощающиеся со мной, и бесконечную дорогу в роскошном экипаже, где я ёжился на бархатном сиденье напротив женщины, которую никак не мог называть бабушкой.

Отец обещал, что навестит меня вскоре после прибытия в новый дом. Я ждал, но он не сдержал обещания. Вместо этого женщина, требующая, чтобы я называл её бабушкой, сухо сообщила: мой родитель разделил болезнь супруги. Спустя считаные недели после нашего расставания он тоже угас от чахотки.

Некоторое время я горевал в тишине и как раз тогда открыл для себя речной берег. Там не было людей с их постылым вниманием, не было людских голосов с их постылым сочувствием. А главное, не было постылого запаха роз, напоминающего обо всём, о чём мне напоминать не требовалось.

И всё же вкус новой жизни, который я сперва не разобрал за тинистой горечью отчаяния, постепенно помогал мне выбраться из трясины горя.

Я не считал свою прежнюю жизнь скверной, но лишь потому, что не знал другой. У меня появилось больше книг, чем я мог прочесть, больше еды, чем я мог съесть, больше одежды, чем я мог сносить. Собственные учителя. Собственный конь. Не чета существованию, что мы с родителями вели в крохотных съёмных комнатках.

У меня появилась даже кошка, о которой я мечтал с детства. Она жила на конюшне, но радовалась мне каждый раз, когда я приходил к ней – неважно, с пустыми руками или с лакомствами, которые умыкал со стола. Мне сказали, всё в этом особняке однажды станет моим; кошку я считал своей авансом.

И конечно, у меня появилась сестра. О ней я никогда не мечтал – и, лишь обретя её, понял, как заблуждался. Девочка с русыми локонами, печальными глазами и сияющими перьями на руке заполнила ту пустоту, что оставила во мне смерть родных, и ту, о которой прежде я даже не подозревал.

После всего, что эта девочка сделала для меня, я разбил бы матушкину гитару, скажи она только слово.

Она говорила мне не оставаться на реке с приходом темноты. Но мои занятия в тот день закончились раньше, чем у неё, а без неё в доме мне было душно. Тогда я, как обычно, взял гитару и отправился на берег, под тисы, где шелестели речные воды. Близилась зима, и я знал: возможно, это один из последних вечеров уходящего года, который я могу провести здесь со своими песнями.

Я играл одну балладу за другой – и те, что сочинил сам, и те, что придумали до меня. Мои пробы пера были наивными, неумелыми, но проскальзывал в них уже тогда надрыв, который позднее расцвёл в полной мере.

Забывшись во вдохновенном упоении, я гладил струны и разливал вокруг ещё детский голос, пока после окончания очередной песни не осознал: пальцы мои заледенели так, что почти онемели. А сумерки вокруг загустели чёрной смолой.

Я ощутил в этом потустороннее вмешательство ещё прежде, чем услышал твой голос.

– Какие прелестные песни… – В словах звенели колокольчики изо льда. – И как прелестен певец.

Ты проявилась из мрака, каждым шагом рождая кружево изморози на траве.

Ты шла прямо ко мне, и всё моё нутро кричало, что мне надо бежать. Но я лишь смотрел на тебя, впившись замёрзшими пальцами в гитару, точно та могла послужить мне щитом.

Ты шла ко мне, улыбаясь, белая и прекрасная, – и вот ты уже рядом, склонилась надо мной, и твоё лицо прямо напротив моего, и рука лежит на моём плече так, словно я твой по праву.

– Ты понравился мне, маленький рифмач. – Твоя ладонь гладит меня по щеке – легче пуховки, нежнее матери. – Не хочешь пойти со мной?

Твои глаза прямо против моих: серый лёд, под которым таится звёздная бездна. Я падаю в эту бездну, околдованный, беспомощный… а потом на кромке памяти всплывает одно-единственное имя, лицо, другие глаза – карие и иссечённые розгами руки. Из-за меня.

Ради меня.

– Меня ждут дома, – прошептал я. Каждое слово казалось тяжелее камня, на котором я сидел.

Ты не отстранилась. Даже улыбка твоя не исчезла. Лишь сделалась участливой, словно я признался, что неизлечимо болен.

– Ещё не время. Понимаю, – произнесла ты. – Тогда до встречи.

Издали донёсся девичий крик. Ты подняла глаза на кого-то за моей спиной – и, одним движением распрямив гибкий стан, снежной зарницей исчезла во мраке.

…следующее, что я запомнил, – как меня крепко обнимает та, кого я привык называть сестрой, а я бормочу про тебя какую-то ерунду. Сестра утешает меня, торопит домой, и я, зарываясь носом в растрёпанные русые кудри, ставшие для меня родными, выдыхаю в них горячее и искреннее: «Ты мой дом».

Когда мы рука об руку шагали сквозь тьму по дороге к особняку, озаряемой фонарём в пальцах сестры, я верил в это всем сердцем.

Как жаль, что тогда я ещё не понимал: если время стирает в пыль даже горы, что можно говорить о таких зыбких вещах, как вера и чувства.

* * *

Мы почти добираемся до места, где ждут обещанные ответы, когда на пути возникают развалины.

Пока мы с Чародеем бредём по дороге через густеющий лес, под ногами хрустит ледяная карамель подмёрзших за ночь луж. Я вглядываюсь в стволы дубов, которые становятся всё более кривыми и мшистыми, и замечаю среди них остовы невысоких домов.

Их разрушили задолго до моего появления на свет, оставив только каменные стены. Иные жилища относительно целы, другие – лишь жалкие останки возле древесных стволов. Третьи и вовсе оплетены корнями, словно плющом.

Последние пугают больше всего, ведь я понимаю: сам по себе ни один корень так не прорастёт.

– Когда-то это была процветающая деревушка, – молвит Чародей, перехватив мой взгляд. – Говорят, её уничтожило чудовище.

– Что за чудовище?

– То, в чей дом мы идём.

Я оступаюсь и чуть не падаю на брусчатку старого каменного моста, переброшенного через сонную осеннюю реку. Сквозь щели между стёсанными булыжниками тут и там торчит жёлтая трава. Если прибавить к этому отсутствие колеи на дороге, по которой мы бредём, становится ясно: путники здесь – нечастые гости.

Кажется, теперь причина мне ясна.

– Осторожнее, – говорит Чародей, поймав меня под локоть. – Ходят слухи, что деревня исчезла с лица земли после того, как её жители попытались вторгнуться в обитель чудовища с факелами и вилами, – продолжает он, пока мы пересекаем реку. Развалины ждут на обоих берегах. – Или нанесли ему некое оскорбление, которого оно не смогло стерпеть.

– Зачем… зачем нам чудовище?

Лишь звезда, которая тянет меня в ту же сторону, не даёт выразиться более экспрессивно. А лучше – развернуться и побежать в противоположном направлении.

– Из-за его дома. И библиотеки. Говорят, в этой библиотеке собраны все книги, что когда-либо были написаны, а в его доме можно найти ответ на любой вопрос. Полагаю, либо одно, либо другое поможет отыскать убежище нашей общей знакомой. Кроме того… звезда всё равно ведёт вас туда же, верно?

– Это же чудовище!

– Поверьте, я имел дело с достаточным числом чудовищ, чтобы пережить встречу с ещё одним. Это, по крайней мере, достаточно порядочное, чтобы не скрывать свою натуру, а я наслышан о нём изрядно, оттого не питаю иллюзий и знаю, к чему готовиться. Когда чудовища прикидываются достойными людьми, а порой, представьте себе, даже друзьями – вот что по-настоящему страшно!

Я угрюмо оборачиваюсь на развалины, оставшиеся по ту сторону моста. Видно далеко: воздух до того свеж и чист, что, кажется, вот-вот захрустит на зубах.

Дальше к дому чудовища я иду без оглядки.

Мы ненадолго выходим на большую накатанную дорогу, лишь чтобы вскоре свернуть с неё на лесную тропу. Я слежу за всем, что нас окружает, но неведомым образом всё равно упускаю момент, когда воздух теплеет, небо из светлого становится серым, чаща из густой – тёмной. Дубы уступают место другим, неведомым мне деревьям с извилистыми ветвями. Туман льнёт к ботинкам и молочной дымкой струится среди палой листвы.

Это не тот лес, в который мы заходили. Иной. Чуждый.

Когда среди него вырастают резные башенки готического особняка за кованым забором, увитым мёртвым серым плющом, это сперва кажется порождением тумана. Миражом, который развеет дуновение ветра.

Но ветра нет.

Стоит нам приблизиться, как чугунные витые ворота распахиваются сами собой. Они движутся, словно сквозь патоку, и даже это не разгоняет туманную позёмку.

Чародей ступает в заросший тёрном сад так, словно ни капли не боится того, что ждёт за воротами. Я – за ним.

В отличие от него, я боюсь. Но моя любовь к тебе превыше страха.

Двери особняка также сами отворяются перед нами. За ними – большой холл; на полу пляшут светлячки отражённых свечей в канделябрах цвета рубинов и хрусталя. На второй этаж вьётся лестница из чёрного агата с позолоченной балюстрадой. Поодаль видны ещё одни двери – должно быть, во внутренние помещения. Из-за них пробиваются отблески света.

Арка над ними увита плетистыми розами.

Розы ярче, алее и темнее крови. Такого оттенка я не видела среди всего цветочного моря, лелеемого grand mere. Они уже умирают: мраморный пол под аркой усыпан ковром палых лепестков, багряные головки поникли на увядающих стеблях. И всё же они прекрасны, возможно, прекраснее всех роз в саду, где я выросла, – я различаю это даже издали.

Шаги сверху доносятся, пока мы осматриваемся. Источник звука – на лестнице, спускается к нам, оставляя позади одну ступеньку за другой.

Завидев его, Чародей замирает и некоторое время молча следит за каждым движением того, кто явился нас встретить.

Когда мой спутник наконец заговаривает, голос его почти насмешлив:

– Я слышал, здесь обитает чудовище.

Дева, встречающая нас, улыбается в ответ:

– Оно перед тобой.

Её хрупкая ладонь скользит по перилам. По шёлку серебряных волос при движении стекают блики свечей. Кожа – алебастр, лик – совершенство, тончайшая работа величайшего из мастеров.

В лице Чародея нет удивления.

– Я ожидал кого-то более… чудовищного.

– Не верь глазам. Они лгут тем чаще, чем отчаяннее люди желают им верить. – Её каблуки стучат по мраморным ступеням, мерно, медленно и гулко, как вода, капающая в пещере. – Первый мой совет всем, кто хочет получить в этом доме желанное и уйти невредимым. Жаль, что немногие меня слушали.

– И всё же я рискну. – Чародей улыбается, словно отражая её улыбку. – Вы хозяйка этого дома, госпожа?

– Можно сказать и так.

– Тогда я слышал и то, что вы исполняете желания, если предложить достойную плату.

– Чего же желаешь ты?

– Сущую безделицу, если подумать. Провести некоторое время под вашей крышей и воспользоваться библиотекой.

– Слухи о моей библиотеке разнеслись далеко. – Дева останавливается. Нас разделяет всего пять ступеней: достаточно, чтобы я хорошо её разглядела, но едва ли достаточно, чтобы понять, на кого я смотрю. – Это желание нетрудно исполнить.

– Тогда назначьте плату. У вашего гостеприимства тоже есть цена.

– Ваше пребывание здесь и станет платой. Будете скрашивать моё одиночество и развлекать меня приятными беседами, когда мне угодно.

– По рукам.

Он не верит ей. Я вижу это по его лицу, по глазам, по очередной улыбке. Он знает, чем грозят сделки с чудовищами – особенно с теми, кто так похож на красавиц. А ещё он уверен, что достаточно умён и сможет выскользнуть из мышеловки прежде, чем та захлопнется.

Её улыбка говорит мне: он не первый.

– Тогда занимайте любые покои, которые придутся вам по нраву.

Хозяйка дома разворачивается на каблуках. Подол её платья шелестит по камню, пока она удаляется туда же, откуда пришла, – где бы это ни было.

Лишь теперь я замечаю, что ледяная звезда на моей груди тянется вслед за ней.

Мы ждём, пока дева скроется из виду, прежде чем Чародей кивком подбадривает меня подняться.

Вслед за чудовищем я иду по агатовым ступенькам. Трогаю ладонью перила там же, где трогала их она. Годы не оставили на них ни щербинки – дерево гладкое, как шёлк. Неестественно гладкое.

Я знаю: мы отдадим больше, чем условились.

Но осозна́ем это, лишь когда придёт пора платить.

* * *

У чудовища синие глаза и тонкие пальцы.

Оно пьёт чай из фарфоровых чашек – их стенки хрупки и бледны, как кожа мертвеца. Оно читает, устроившись на софе, и давно вышедшие из моды туфли скрывает тяжёлая юбка давно вышедшего из моды платья.

Чудовище улыбается, встречаясь со мной взглядом.

Такие улыбки я привыкла видеть на карнавальных масках. Не у живых людей.

Комнаты мы выбрали первые попавшиеся. Чудовище явилось за нами и показало нам библиотеку в первый же вечер – наши спальни не столь далеко от неё. Моя разительным образом напоминает покои в доме среди роз, оставшемся далеко позади: та же кровать орехового дерева под лёгким тюлевым балдахином, тот же альков у окна с широким подоконником, застеленным одеялами и забросанным бархатными подушками. Только здесь свечи в прозрачных канделябрах зажигаются и гаснут сами, стоит этого пожелать.

Через некоторое время мне начинает казаться, что не я выбрала комнату, а комната – меня.

Библиотека и правда великолепна – три этажа под резным потолком, к которым ведёт сложное плетение ажурных лестниц. Витражные окна льют цветной свет на шкуры на полу, на шкафы, заполняющие каждый из этажей, на бесконечные книжные корешки в каждом из шкафов.

Чудовище вкрадчиво предупреждает: требуется немало времени, чтобы отыскать нужное среди столь объёмного собрания.

Чародей терпеливо берётся за работу.

Один за другим идут дни, размытые дождём и туманом за окном.

Мы едим в зале за аркой, увитой розами. Я не вижу слуг, накрывающих на стол, но, когда мы приходим в залу, каждый раз нас ждёт стол, ломящийся от яств. Здесь самые изысканные лакомства, каких я не ела даже в доме grand mere – фаршированные лебеди и павлины, жареные фазаны и куропатки, блюда с фигами и шелковицей. Позолоченный чайник сам услужливо наполняет наши чашки, серебряные кувшины льют вино в наши бокалы.

Мы едим и пьём не больше, чем требуется, чтобы утолить голод и жажду. И любые блюда, любое питьё приправляем обережным порошком из толчёной рябины, который Чародей взял с собой.

Чудовище никогда не делит с нами трапезу. Только пьёт чай, когда приходит в библиотеку и наблюдает, как Чародей листает один старинный фолиант за другим.

Чудовище нечасто заговаривает с нами. Но иногда заговаривает – и Чародей не смеет отказать ему, как бы ни был занят. Сделка есть сделка. Чудовище есть чудовище.

Оно спрашивает, что происходит в мире, и постепенно я утверждаюсь в догадке: оно в этом доме уже очень давно. Обо всём, что происходило с тех пор, как оно попало сюда, его знания обрывочны – и, скорее всего, источником их служили гости вроде нас.

Дни сменяют друг друга, всё такие же дымчатые и холодные.

Чародей листает книги, а когда устаёт от этого, продолжает начатое по пути сюда: учит меня владеть своими силами. Учит обуздывать неуправляемый поток чар и подчинять его своей воле. То же, что дома я сотворила с помощью ножниц, используя их как волшебный жезл, только теперь – без них.

Я твержу волшебные слова, повторяя их за обретённым наставником, пока они не начинают отскакивать от зубов. Я учусь поднимать в воздух предметы, подтягивать их к себе и отшвыривать от себя. Учусь воздвигать колдовской щит. Учусь залечивать царапины на руках Чародея, которые прежде он сам наносит себе ножом. Учусь заклинать и проклинать.

Один день сменяет другой. Я теряю им счёт.

За окном по-прежнему осень, и всегда – туман, голые деревья и преющая листва.

Когда я не учусь и не помогаю Чародею искать книги о Белой Королеве, я осторожно изучаю дом. Он больше, чем казалось снаружи, и словно сшит из лоскутов разных зданий. Вот старая замковая галерея примыкает к анфиладе только отстроенного особняка, следом кокетливое светлое помещение в стиле барокко резко сменяется мраком готики. Каждый день в уже осмотренных залах я нахожу двери и коридоры, которых не видела прежде.

Я никогда не ухожу слишком далеко от библиотеки и Чародея. Боюсь, что, если уйду, залы изменятся прямо за моей спиной – и я уже не найду обратный путь.

В одну из таких вылазок я набредаю на коридор, затканный поблекшими шёлковыми обоями, и замечаю в его конце человеческую фигуру. Я в страхе отступаю, но фигура отступает вместе со мной.

Отражение.

Коридор упирается в зеркало во всю стену. Вместо рамы оно густо обвито колючими побегами отцветших роз – точно стекло просто вросло в них.

Я двигаюсь навстречу самой себе: бледной, настороженной, ступающей по паркету, как по тонкому льду. Замираю в паре шагов от зеркала.

Едва не вскрикиваю, когда из полумрака за моей спиной показываешься ты.

Я оборачиваюсь, но в коридоре – лишь тишина да застоялый воздух дома чудовища. Ты – только в зеркале, и всё же я ощущаю прикосновение, когда твоё отражение касается моих плеч. В глазах твоих нет голубого льда, и ты улыбаешься так, как давно уже не улыбался на самом деле.

Я чувствую тепло твоих рук, когда ты обнимаешь меня; твоё дыхание на макушке, когда я закрываю глаза и поворачиваюсь к тебе. Я знаю, что это мираж, обман, но я готова обманываться. Твои губы находят мои, встречаются с ними… и я вдруг снова остаюсь одна, наедине с пустотой, холодом и одиночеством.