Читать книгу "Защищая убийц. 12 резонансных дел самого знаменитого адвоката России"

Дело об убийстве егорьевского купца Лебедева

По обвинению в убийстве егорьевского купца Н.В. Лебедева были преданы суду присяжных заседателей сын убитого Григорий Лебедев, купеческий сын Трефил Князев и мещанин Яков Иванов.

Дело слушалось 13–16 марта 1881 г. в Харькове под председательством Председателя Суда А.Н. Бурнашева. Обвинял Товарищ Прокурора И.Ф. Покровский. Всех троих обвиняемых защищал Ф.Н. Плевако.

7 июня 1880 г. в собственной лавке, находившейся в Суздальском торговом ряду в г. Харькове, был найден без признаков жизни 90‑летний купец Николай Венедиктович Лебедев.

Вскрытием трупа были обнаружены не только значительные кровоподтеки в области груди, но и разрыв левого легкого, переломы грудных костей и значительного количества ребер. Заключение врача, ввиду этих данных, сводилось к тому, что смерть Лебедева последовала от задушения вследствие давления на грудную клетку и прекращения дыхательных движений, причем никаких особых орудий для причинения смерти убийцами употреблено не было.

Занимаясь 26 лет торговлей, Лебедев составил себе значительное состояние и в последнее время завел собственную бумаготкацкую фабрику, которою заведовал его сын Григорий, вдовец, имевший трех детей. У отца с сыном отношения были настолько хорошие, что еще в 1857 году отец составил духовное завещание, по которому все свое состояние завещал сыну.

Б.М. Кустодиев «Купец. Из серии «Русь. Русские типы» (1920)

Григорий Лебедев водил компанию со своим соседом по лавке, – Серапионом Князевым, дочь которого была замужем за его сыном Ефимом.

Старик был убит при следующих обстоятельствах.

28 мая Лебедев вернулся из Егорьевска в Харьков. По обыкновению, он остановился в своей лавке, где имел привычку и ночевать во время пребывания в Харькове. 6 июня после обеда старик собрался на вокзал встречать своего внука. В 6 часов вечера, отдав распоряжение относительно ужина в Монастырской гостинице, покойный приказал рабочему Ружину отправиться на вокзал, опустить написанное им письмо и встретить внука, а сам пошел в гостиницу за ужином и к 8 часам вечера возвратился в лавку. Около 11 часов рабочий Омельченко зашел с вокзала к покойному, но, не достучавшись, ушел домой. Около лавки были сторожа, обычно охраняющие ряды, но ни они, ни Омельченко не заметили ничего подозрительного и решили, что старик крепко уснул. Наутро было обнаружено убийство.

Суду были преданы Григорий Лебедев, Трефил Князев и Яков Иванов, причем против Лебедева выдвигалось обвинение в подстрекательстве.

Вердиктом присяжных заседателей все трое подсудимых были признаны невиновными.

Речь Ф.Н. Плевако в защиту Лебедева и других обвиняемых

Гг. судьи и присяжные заседатели!

Настоящее дело я должен начать одним приемом, собственно моей натуре неприятным, но вызываемым необходимостью, – банальным приемом, напоминающим тех певиц, которые перед тем, как открывается занавес, высылают кого-нибудь предуведомить публику, что они не в голосе.

Три дня я борюсь не с обвинением (это вы могли видеть), а с самим собою. В то время, когда мне следовало бы лежать в постели, я исполняю одну из труднейших обязанностей, не имея возможности ни передать ее, ни отказаться от нее, что было бы тягостно для подсудимых, потому что им пришлось бы целых полгода еще дожидаться разрешения своей участи.

Ввиду этого при допросе свидетелей мне приходилось только слегка набрасывать тот рисунок, который я должен буду теперь перед вами нарисовать. Этим же обусловливалось и то, что я к некоторым свидетелям, после допроса прокурора, относился как будто индиферентно. Вероятно, это отразится и на моей речи: немощь физическая скажется немощью духовной.

Я прошу только об одном: мое бессилие пусть не будет поставлено в улику подсудимым.

Затем, все, что я помню из этого дела, внимательно вывнушенная мною речь г. прокурора, а также следствие приводят меня к речи, которую я буду иметь честь перед вами изложить.

Мы имеем дело с таким деянием, которое никогда и нигде не извиняется. Воззрения людей на преступления меняются, – что вчера сажало меня на скамью подсудимых, то ныне делает мучеником и гражданином; но убийство вообще и отцеубийство в особенности, – это такое деяние омерзительного характера, которое возмущает душу как цивилизованного человека, так и последнего дикаря.

Поэтому, приступая к защите подсудимых, обвиняемых в таком деянии, адвокат должен все силы своего разумения употребить на то, чтобы подобной защитой каким-нибудь образом не провести такой мысли, за которую он мог бы покраснеть потом. Раз у него есть доля совести, защитник не должен в подобном деле пользоваться весьма соблазнительными данными, которые представляются в деле в виде характера и образа жизни того, за которого подсудимые привлечены на суд. Не должно ни одной минуты играть на таких струнах, на каких играли торговцы Суздальского ряда, когда в первый раз увидали труп: они говорили, что человек этот заслужил свою смерть. Никогда человек без суда смерти не заслуживает, да еще не бесспорно, заслуживает ли он ее и по суду.

Поэтому, вопрос о характере убитого Лебедева, вопрос о его нравственных недостатках не войдет в мою речь, как обстоятельство, которое должно клониться к выгоде подсудимых.

Я этот факт приму как данное для указания того, что правосудие не исчерпало всех путей для отыскания истины и слишком поспешно пошло по одной дороге, не разыскав других путей, которых в этой загадке еще слишком много.

Мне, как отвечающему г. прокурору и отвечающему в том положении, в каком я в настоящее время нахожусь, самый удобный путь, это – идти за прокурорской речью. Если она была извилиста, извилист будет и мой путь: преследователь поневоле принимает то направление, которое принял преследуемый. Ответная речь есть преследование, есть борьба.

Возражая прокурору, я должен сначала сделать несколько общих замечаний, потому что с общих замечаний начал г. прокурор.

Он указал нам, что настоящее дело, в отличие от других, которые вами рассмотрены, носит те характеристические признаки, что в нем нет реальных доказательств вины, что все обвинение строится на обстоятельственных или косвенных уликах. При этом, заявив вам об этой особенности дела, обвинитель поспешил высказать перед вами убеждение, что обстоятельственные улики не только играют важную роль, но что они могут даже спорить с уликами прямыми.

Думаю, что так решительно говорить о силе улик обстоятельственных – это значит неверно понимать их силу. Если английский судья, на которого сослался обвинитель, сказал, что обстоятельства менее всего лгут, что скорее лгут люди – свидетели, то он забыл одно, – что сами обстоятельства, в виде косвенных улик, никогда, без помощи человеческого ума, не ведут ни к каким выводам; но вот тут-то, когда человек начинает прикладывать силу своего разумения к изучению обстоятельств, оказывается, что обстоятельства не ложны, но человеческая обобщающая сила разумения часто отличается неизвинительной и для себя самой непонятной ложью.

В этом отношении совершенно справедливо другое изречение, которое гораздо остроумнее определяет значение косвенных улик. Я думаю, в этой же зале публика не раз слышала колоссальнейшую силу, посвятившую себя делу защиты, – я говорю о петербургском товарище моем Спасовиче. Определение косвенных улик он выражает таким афоризмом: сколько бы беленьких барашков ни привели, из них одной белой лошади не сделаешь».

Таким образом, при изучении обстоятельств дела, при изучении косвенных улик, соглашаясь с г. прокурором относительно того, что они не лгут, я буду обращать особенное внимание, не страдает ли обобщение этих улик от группировки их. Человеческий ум всегда склонен группировать самое незначительное количество фактов и непременно делать какие-нибудь выводы, часто неправильные: ошибаться свойственно человеку.

Люди науки нередко борются против этого, и такой пример мы видим здесь. Представитель науки, по некоторым немногим данным, как представитель науки, сказал: «Я не считаю этих фактов, при всей их бесспорности, достаточными для известных выводов». Но люди обыкновенной жизни против этого возразили: «Не может быть! Неужели наука бессильна дать нам указание?» В угоду людям не науки человек науки высказал свои предположения и заслужил благодарность, как за сущую истину.

Таким образом, ум человеческий отличается погоней за тем, чтобы поскорее связать немногие данные в одно целое. Таким образом, создается общественное мнение не особенно глубокого свойства, а самое законное детище его – это городская и деревенская сплетня.

Но чтобы своим косвенным уликам придать значение в деле, прокурорский надзор сначала устранил естественное возражение против них. Каждой из улик мы имеем противовес в показаниях других свидетелей, в других обстоятельствах, извлеченных из свидетельства не наших, а приглашенных прокурорским надзором свидетелей, но не совсем благоприятно ему показывающих. А потому прокурор предпослал сначала общую картину того, с кем мы имеем дело в лице граждан г. Егорьевска, приехавших, по вызову прокурора, свидетельствовать по делу о подсудимых, уроженцах того же города, обвиняемых в таком тяжком преступлении. Вам было указано, что, вопреки нелживости обстоятельств дела, мы встретились с целой фалангой людей, для которых ложь есть обыкновенное правило жизни. Прокурор объяснил это довольно остроумно тем, что некогда религиозная санкция – присяга стесняла людей говорить на суде неправду, но что мы достигли такого века, когда эта связь порвалась; и далее из этого общего положения прокурор выводит, что и данные лица подходят под это определение.

Но он забыл одно, – что г. Егорьевск прислал сюда свидетелей, которых можно назвать сохранившейся от духа времени независимой группой, группой людей, принадлежащих именно тому мировоззрению, которое отрицает новшества. Люди эти живут по старине и в них, вопреки новым идеям, живет, может быть, даже более крепко, чем следует, то миросозерцание, которое придает особенное значение присяге, освященной религией, и всяким вопросам, определяемым с точки зрения религии. Большинство свидетелей этой группы принадлежит к старообрядцам, к людям, которых менее всего коснулась та язва, о которой прокурор говорил совершенно верно.

Не спорю, что общество наше в настоящее время, преимущественно в людях читающих, грамотных, называющих себя образованными, давно заменило ту скрижаль, которая учила отличать добро от зла, правду от лжи, другою скрижалью, на которой написаны имена Бокля и Дарвина. Но Бокля и Дарвина не читают в Егорьевске, а читают те книги, к которым многие относятся пренебрежительно. С этой точки зрения упрек прокурора – в высшей степени не жизненный, упрек анахронический, который должен пролететь мимо г. Егорьевска, как гроза, которая хотя по какому-то велению и налетела на город, но улетела в пустыню, не причинив городу вреда.

Для прокурора Егорьевск представляется каким-то Назаретом, по отношению которого стоит Нафанаиль, говорящий: «Неужели из этого порочного города может быть добро?» Ной – указан. Это – исправник г. Егорьевска, добрейший и честнейший человек, показывающий согласно с обвинением, достовернее которого нельзя представить достоверного свидетеля на Суде.

Интересно мне в дальнейшей борьбе с прокурором изучить: что же это за тип достоверного свидетеля? Оказывается, что он вполне подходит под тип достоверного лжесвидетеля, прекрасно изображенного Щедриным. Этот человек показал следователю, что старик Лебедев написал дополнительное духовное завещание потому, что не хотел оставить ничего сыну – моту и пьянице. Так, по словам его, говорил ему старик Лебедев, прося его подписаться свидетелем на завещании.

Читаем мы это духовное завещание и видим, что в нем старик Лебедев 2/3 состояния своего оставляет этому самому сыну.

Вот образчик достоверного свидетеля, единственного Ноя, сохранившегося среди всеобщего крушения нравственного мира в г. Егорьевске.

Во втором своем показании этот свидетель уже не был так решителен и начал говорить, что содержание завещания не знает.

По мнению г. прокурора, нравственная тля г. Егорьевска так велика, что ей поддались не только староверы, но и люди интеллигентные. Как на примере, было указано на бухгалтера банка Радугина. Соглашаясь совершенно, что между показанием этого свидетеля, данным на суде и вне суда, есть разница значительная, почти непримиримая, соглашаясь, что выражение Радугина, что следователь сжал его показание там, где нужно было сжать его, слишком осторожно выражало истинную литературную деятельность Белого, я, однако, не соглашаюсь с г. прокурором в том, что Радугин правду говорил перед следователем, а перед судом начал говорить неправду.

Во-первых, я не вижу, чтобы личность Белого (при всем моем к нему уважении) внушала к себе в глазах Радугина такое особое уважение, перед которым суд народный, коллегиальный был бы ничтожен. Не могу не согласиться с тем, кто имеет за собою хотя маленький авторитет, кому не откажет в значении и г. прокурор, хотя он так сильно настаивает на значении показания, данного на предварительном следствии: составитель Устава, которым мы пользуемся, мнения г. прокурора никогда не разделял. Он создал судебное следствие, на котором проверяется предварительное следствие, а не наоборот, – не показания свидетелей, данные на суде, при торжественной обстановке, проверяются показаниями, записанными следователем, который составляет протоколы, хотя, быть может, и совершенно добросовестно, но в таком состоянии, в каком обыкновенно бывает человек в борьбе. Так, один свидетель, выслушав здесь свое показание, вспоминает о каком-то крючке, не о том крючке, который знаком был прежде русскому человеку, а об обыкновенном крючке на дверях; другой находит, что его показание является для него здесь сюрпризом; третий отрицает, что это было им сказано.

Не такими протоколами следует проверять показания, данные при торжественной обстановке суда.

Я, с своей стороны, верен традициям Судебных Уставов и всю мою надежду возлагаю на то, что происходило перед вами на судебном следствии. Думаю, что это единственное место, где русский гражданин действительно получает возможно большую гарантию для своей личности против напрасного обвинения. Я не могу не согласиться с общим убеждением, распространенным в обществе, что русское предварительное следствие носит характер совсем не следствия.

В былые времена русский помещик, в свободное от занятий время, любил, оставив сельское хозяйство, поохотиться за красным зверем; с того времени, как выкупные свидетельства стали приходить к концу, охота в отъезжем поле за красным зверем исчезает, но зато охота за человеком судебными следователями распространяется все сильнее и сильнее.

Является это в русской жизни с того времени, как самостоятельная следственная часть стала уничтожаться.

Нередко самый добросовестный судебный следователь волей-неволей, во время предварительного следствия, является только пионером прокурорского надзора, собирающим сведения исключительно только в интересах обвинения.

При таких данных у подсудимого и у свидетелей, которые стоят в таком положении, что по воле следователя могут быть пожалованы из числа свидетелей в чин подсудимых, естественно является желание оградить себя, является вместо простой передачи обстоятельств, которые впоследствии будут распределены на уличающие и оправдывающие, указание только таких сведений, которые защищали бы от судебного следователя.

Опытный человек, каковым я смею себя считать в данном случае, должен сказать, что обыкновенный тип судебно-следственной борьбы, с маленькой, конечно, разницей, заключается в том, что каждый хочет бросить свет на тот предмет, который составляет предмет спора. Я сравниваю этот свет с лучами, исходящими от чего-нибудь светящегося. Когда подсудимый или свидетель, возражая против обвинения, начинает освещать предмет, у следователя есть один прием: он обыкновенно зажмуривается; когда же начинает освещать предмет следователь, а подсудимый или свидетель хочет против таких данных защищаться, то обыкновенно ему говорят, что жмуриться перед властью не следует. Результатом этого являются такие протоколы, которым я не могу дать значения, считая их, по крайней мере, незаконными, потому что следователь должен составлять протокол о показании свидетеля, но не составлять за своею подписью того, что он полагает, что говорил подсудимый или свидетель.

Но довольно об этом, – я кончаю эту общую часть моей речи и перехожу к делу.

У меня на руках трое подсудимых. Каждый из них – отдельная личность, и каждый из них имеет право требовать, чтобы внимание ваше было посвящено ему в отдельности и чтобы сомнения, улики или несчастно сложившиеся обстоятельства, затемняющие личность одного, никоим образом не служили основанием для обвинения или предубеждения против другого.

Поэтому я в своем объяснении перед вами буду говорить о каждом подсудимом особо, но порядок, установленный г. прокурором, несколько изменю.

У г. прокурора порядок был таков: он нашел убитое тело, определил причину смерти, до известной степени объяснил, каким образом это убийство совершено, и, когда факт не только смерти, но и убийства преступного выяснился, он стал говорить: отыщем причину, и поспешил найти ее.

Я, наоборот, поищу прежде причину, и, думаю, имею на это логическое основание. Дело в том, что закон причинности свойствен человеческому рассудку. Человек издавна привык думать, что без причины не бывает ничего. Но при изучении всякого дела, которое есть результат человеческой мысли, преимущественно в науке, мы замечаем следующее, – что, хотя факты природы были одни и те же, но причины объяснялись людьми различно. Люди изменяли с каждым поколением свои воззрения, даже нередко одно поколение несколько раз изменяло свои убеждения. Другими словами, когда дан факт, то человек слишком соблазняется поскорей отыскать ему причину и причиной называет первый факт, который довольствует его в данную минуту, не задаваясь критической мыслью, не мог ли этот факт про-’ изойти от другой причины и не следует ли эту другую причину исследовать. В этом отношении человек сначала останавливается на вещах суеверных, затем на легковерных и, наконец, переходит к более точному методу, по которому можно доказать, что известная только причина могла произвести известный результат.

Когда определили смерть, нашли убитое лицо при известной обстановке, когда задались известною целью, то – цель, которая пришла на мысль следователю, натолкнула его и на причину.

Но исследуем сначала причину.

Здесь причина не есть отвлеченное понятие, – она имеет физиономию живого человека, Гр. Н. Лебедева, который говорит: «Я хочу быть не причиной, а подсудимым, и хочу, чтобы прежде, чем считать меня причиной, расследовали, действительно ли я человек виноватый? Такой ли я человек, чтобы на 49‑м году жизни, при моей обстановке и моих отношениях, во мне могла зародиться и действительно прийти в исполнение мысль о самом страшном из человеческих злых деяний, – посягательстве на жизнь того, кто дал мне жизнь, посягательстве на старика, который работал для меня 90 лет»?

К изучению этой причины в смысле живого человека я и перейду.

Егорьевск, небольшой уездный город Рязанской губернии, всем известен за город торговый, за фабричный пункт. Из сведений, которые, даже помимо научного пути, мы можем получить от лиц, здесь свидетельствовавших нам о г. Егорьевске, можно видеть, что там зажиточные люди, фабриканты, принадлежат преимущественно к старообрядчеству. При этом отличительная черта этого города, стоящего немного в стороне, только лет 10 назад получившего свою специальную железную дорогу, связывающую его с Москвой, – та, что православные семейства, церковники и староверы друг от друга складом жизни не отличаются. Строгая, патриархальная жизнь, строгие семейные принципы в этом городе существуют не в одном семействе Лебедева, но и во всех других семействах. Отцы считают себя владыками дома; сын, несмотря ни на какой возраст, не стесняется стоять перед отцом, при встрече снять шапку и не надевать ее, пока не велят надеть, бежать по первому зову из клуба или трактира, кидая свое личное дело или удовольствие для требований семейного долга.

В этом городе из свидетелей, здесь допрошенных, можно сказать, только один человек ушел от этого кружка, – это Радугин. Он и констатировал эту строгость, указавши нам на то, что такая строгость составляет общий характер города. Следовательно, все с нею сживаются. По отношению к себе, тот же свидетель сказал, что таких тяжелых отношений он лично, может быть, и не вынес бы, но Гр. Лебедев переносил их совершенно покорно, несмотря на свои годы, когда он сам был отцом и даже дедом.

Живут Лебедевы, как и прочие зажиточные семейства, довольно просто, но сытно; сын имеет отдельный дом. Особенно роскошной жизни, московской, столичной, не замечается; но в городе есть клуб, куда заходят играть в карты, есть трактир, где пьют чай.

В городе имеются специальные учреждения разного рода, – присутственные места; были они замещаемы людьми по выбору, и подсудимый Лебедев признан был в городе достойным занимать сравнительно выдающуюся должность – председателя Сиротского Суда, т. е. такого учреждения, в котором, в особенности, если г. Егорьевск имеет много зажиточных семейств, есть немало сиротских капиталов и где председатель, следовательно, выбирается не для одного формального отправления своей должности, как выбирались заседатели в старых Палатах, а для действительного надзора за тем делом, которое ему вверено городом. Следовательно, Г.Н. Лебедева пустым человеком не считали, а считали человеком выдающимся, способным занимать ответственные общественные должности.

Общий голос, насколько мы можем вывести из свидетельских показаний, говорит также о том, что мы имеем дело не с забулдыгой, не с человеком, который шатается по трактирам, а с очень обыкновенным человеком, позволяющим себе отдохнуть, выпить и поиграть в карты с товарищами, – все это в пределах умеренности, не доходя до безобразий. Пьяным он домой не являлся, карточных долгов не имел, не слыл за человека, который где-нибудь на стороне делает долги, рассчитывая на будущее наследство, который имеет открыто легкие связи, и т. д.

Таков был Гр. Лебедев.

Отец у него был очень престарелый человек, по мнению большинства, строгий, сомнительно – скупой или нет (я склоняюсь на сторону прокурора и скажу, что скупости в нем было больше, нежели нескупости). Нет сомнения, что некоторые факты его жизни, объясняемые прокурором его скаредностью, можно объяснить лучше, как и объяснил вчера Гр. Лебедев. Его нечаепитие, лежание на голых досках, когда тут же рядом лежит перина, можно признать аскетизмом, которому предаются на старости люди, готовящиеся перейти от временной жизни в вечную. Конечно, не эту перину, которой вся цена рубль, берег он и не потому спал на голых досках.

Дома жизнь была проста, но строгости и скаредности не видно и в той расходной книжке, на которую указал прокурор. Затем общее мнение таково, что, когда к ним, хотя и редко, приходили гости, приемы не отличались от обыкновенных приемов гостей, какие бывают в других зажиточных домах.

Старик имел недурное состояние, разъезжал сам по ярмаркам. Может быть, в этом увидят доказательство, что этот дом был таков, что старик трудился, зарабатывал, а сын только проживал. Но в этом отношении г. прокурор должен уступить таким людям, как Серапион Князев, в знании обстоятельств торговой жизни и не может серьезно возразить против того положения, что разъезды по ярмаркам составляют более легкое занятие купца, если он торгует произведениями своей фабрики. Продать изготовленное, как говорит С. Князев, легче, чем приобрести материал вовремя, превратить его в товар, найти рабочих, следить за тем, чтобы каждый рабочий принял материал и обработал, держать в порядке контору.

Жил старик Лебедев дома всего около месяца в году; следовательно, остальные 11 месяцев Гр. Лебедев распоряжался совершенно самостоятельно. Как бы ни был строг отец, во всяком случае, если он так мало жил в Егорьевске, то у сына были целые месяцы и целые годы жизни, когда он мог отдохнуть спокойно, когда он никакого отцовского гнета не нес. Правда, старик был требователен, – не могу этого отрицать по данным дела, в особенности по письму из Полтавы, – но эта требовательность, как оказывается при более внимательном чтении письма, не есть требовательность отжившего свой век старика, который не понимает самых обыкновенных требований жизни, но который сам, вероятно, в молодости отдал дань этим требованиям.

Его требовательность выражается большею частью в обыкновенных свойствах престарелого возраста, – это метод постоянных нравоучений, постоянных указаний, как следует поступать. Что это не есть действительное раздражение на человека дурного, видно из конца письма из Полтавы от 6 апреля 1880 г. Когда проповедник или моралист делает вразумление человеку потерянному, то вся его проповедь состоит только из правил и угроз, письмо же из Полтавы заключает в себе, помимо этих обращений к сыну, просьбу, чтобы он за своим младшим сыном, Ваней, смотрел, к обучению его старание прилагал, и указывает на то, что в это именно время, держа мальчика в руках, можно сделать из него пригодного и семье полезного помощника.

Очевидно, что отец только в первой половине письма давал нравоучение, ибо содержание второй половины свидетельствует, что этот самый человек годен в менторы подрастающему поколению. В это обыкновенное содержание письма прокурор не вникнул, и потому для него представилось это письмо величайшим доказательством стеснений и строгости отношений отца к сыну, почти невыносимых. Впечатление это, может быть, образовалось вследствие того, что г. прокурор познакомился первоначально с этим письмом в той выписке, которую сделал Белый, а способность Белого в делании выписок напоминает католического священника, когда он спорит с другим, – у него тексты говорят то, что он хочет, а не то, что они содержат в действительности.

Сорок восемь лет такой жизни Гр. Лебедев выносит. Мы не слышим от свидетелей никаких данных, которые говорили бы о том, что за эти 48 лет сын терял терпение, что сын убегал из дому, что сын принимал меры, чтобы иметь самостоятельное состояние, чтобы родственники или другие лица одинакового возраста с покойным Лебедевым приходили и убеждали, увещевали его сына.

Словом, получается впечатление обыкновенной, серенькой, скорее хорошей, нежели дурной, патриархальной жизни русского обыкновенного человека, по преимуществу старообрядца. Есть строгость, которая и другим людям не чужда, есть патриархальность, которая им обща, и патриархальность и строгость такого рода, что, я убежден, займи завтрашний день место покойного старика его сын, Григорий, как чрез год-два он будет так же строг к своим детям, потому что это – строй их жизни, это – их миросозерцание, а не характер личности, это – общественное понятие г. Егорьевска, подтвержденное здесь свидетельскими показаниями, которые прокурором огульно признаны лживыми.

Но всякое огульное обвинение само прежде всего лживо. Общество г. Егорьевска, свидетельство всех лиц говорит о правильных, даже завидных отношениях отца к сыну.

Я полагаю, что эти свидетельские показания, которыми надобно закончить характеристику отношений отца и сына Лебедевых, имеют глубокое значение и смысл.

Если бы в самом деле в Егорьевске знали о странных, нехороших, тяжелых отношениях отца к сыну, если бы внутренне чувствовали, что отец ставит сына в такое положение, что сын мог поднять свою или чужую руку на своего отца, то именно потому, что в Егорьевске живут патриархальной жизнью, жизнью старообрядческой, в которой семейная жизнь крепка, – этот город из всех человеческих злодеяний возмутился бы более всего таким, как поднятие руки сына на отца, и мы не встретили бы таких отзывов о подсудимом; и это тем более, что между свидетелями большинство представители того возраста, который приближается к возрасту Лебедева-отца, и люди эти полагают, что подобное положение немыслимо, что при таком положении строй жизни уничтожается, всякая нравственность исчезает.

Между тем, здесь отцы, имеющие своих детей и держащие их также в страхе и почтении, ни на одну минуту не задумались отдать свою симпатию Гр. Н. Лебедеву и свидетельствовали о том, что это семейство – правильно поставленное.

И вот из этой семьи исходит мысль сына отделаться от отца, мысль, которой мотивируется преступление.

Рассмотрим же в отдельности каждый из мотивов.

Если сын стесняется строгостью отца, то мы уже знаем тот факт, что из года – 11 месяцев сын пользуется такою свободою, какою только может пользоваться человек в его возрасте, имеющий отца, занимающийся делом.

Если этим мотивом будет духовное завещание, то здесь мы встречаемся с положением очень серьезным.

Прокурорский надзор знает, что дополнительное духовное завещание сохраняет сыну ²/₃ состояния; прокурорский надзор знает, что остальная ¹/₃ у Гр. Н. Лебедева не отнимается, не отдается кому-нибудь постороннему, его врагу, а отдается его же родным детям. Правда, в завещании сказано: «…ты можешь жениться; у тебя могут быть дети, которые не должны вступаться в эту ¹/₃ часть», и прокурор может рассуждать так: возмутилось сердце Гр. Н. Лебедева, что его будущие дети получат меньше, нежели дети настоящие.

Но такая отвлеченная любовь к ненародившимся еще неизвестно от какой женщины детям против детей, несомненно ему принадлежащих и с ним живущих, – такая отдаленная родительская любовь, по меньшей мере, курьезна. И сию минуту Гр. Н. Лебедев не знает других детей, кроме тех, которые живут с ним, а неизвестных, будущих, он не мог любить настолько, чтобы поднять на своего родителя руку из-за них, – что не в их пользу составлено дополнительное духовное завещание. Ведь его же дети получают эту часть, ведь дети его, Ефим и Иван, живущие в таком складе семьи, в таком миросозерцании, где обыкновенная обстановка такова, что они находятся в полном подчинении у отца, не заявили бы сомнения в том, что родительская рука сохранит для них имущество, как сохранил его покойный Лебедев для своего сына.

Таким образом, мотив – убить отца за то, что он из рубля серебром, оставляемого мне, 30 коп. оставляет моим детям, будет мотивом, пожалуй, достаточным для того, чтобы подуться на отца несколько минут, допускаю, чтобы огрызнуться, но не для того, чтобы купить убийцу и послать его задушить отца. Чтобы предположить этот мотив, нужно думать, что человеческая природа так гадка, что люди не делают преступлений только потому, что руки их и каждый палец закованы цепями закона, и цепи эти, в лице урядников и полицейских, охраняют Русскую Империю моралью своей во веки веков.