Читать книгу "Защищая убийц. 12 резонансных дел самого знаменитого адвоката России"

Дело Дмитриевой, обвиняемой в покушении на отравление мужа

Дело это слушалось в заседании Изюмского Окружного Суда с участием присяжных заседателей 26 июля 1886 г.

Обстоятельства его заключаются в следующем.

26 октября 1884 г. живший в Старобельске врач П.А. Москалев был приглашен в дом купца Дмитриева для оказания ему медицинской помощи.

Врач нашел больного в удовлетворительном состоянии и назначил ему соответствующее лечение.

Больной уже стал поправляться, как вдруг, через 3 дня, у больного начались болезненные припадки, после чего болезнь приняла угрожающий характер.

Причины такого состояния больного были совершенно непонятны врачу Москалеву, тем более, что припадки начались у больного после приема лекарства.

Просьбы врача о сохранении испражнений больного для их исследования окружающими больного – его женой, Дмитриевой, и тещей, Крикуновой, не исполнялись.

Ввиду всего этого врач Москалев заподозрил отравление Дмитриева. Подозрения его вскоре нашли себе подтверждение в сознании жены и тещи Дмитриева.

После того, как Дмитриев оправился от болезни, врач Москалев сообщил ему обо всем происшедшем. Пораженный Дмитриев, по просьбе врача, написал ему письмо, в котором изложил все обстоятельства своей болезни. Письмо это было передано Москалевым судебному следователю.

Старобельск в 1907 году

Через некоторое время Дмитриев изменил свое отношение к делу. Он заявил, что жена к его отравлению не причастна, что во всем виновата теща и что теща действовала заодно с доктором Москалевым.

Такое показание, в его последней части совершенно несогласное с фактами и с тем, что говорил Дмитриев раньше, нашло опровержение и в письме, написанном тещей Дмитриева, Крикуновой, судебному следователю. В этом письме она снимает оговор с врача Москалева и заявляет, что участие в отравлении принимала она одна.

На основании таких данных перед судом предстала, ввиду смерти Крикуновой, одна Федосья Ивановна Дмитриева.

Вердиктом присяжных заседателей Дмитриева оправдана.

Речь Ф.Н. Плевако в защиту подсудимой

Во время предварительного и даже судебного следствия заметно было как у подсудимой, так и у благоприятных ей свидетелей стремление сбросить обвинение в покушении на отравление ее мужа с нее на врача Москалева.

В свою очередь, свидетель Москалев, защищаясь от этого обвинения, и там и здесь утверждал, что покушение на жизнь Дмитриева сделано его тещею, совместно с дочерью ее, женой потерпевшего, нынешней подсудимой, Дмитриевой.

Обвинительная власть, видимо, и от меня ожидала той же системы действий, а свои силы по преимуществу тратила на защиту Москалева от возводимого на него оговора, стараясь предупредить все мои нападки на этот пункт дела.

Обвинительная власть в образе своих действий и вы, если вы ожидали, подобно ей, от меня такого, а не иного слова, – жестоко ошиблись: 20 лет постоянной работы на этой трибуне научили меня и правам и обязанностям защиты.

Да, в интересах истины мы вправе на суде оглашать всяческую правду о ком бы то ни было, если эта правда с необходимостью логического вывода следует из законно оглашенных на суде доказательств и установленных фактов; но мы обязаны не оскорблять чести свидетелей, призванных дать суду материал для дела, призванных свидетельствовать, а не защищаться от неожиданных обвинений. Мы обязаны воздерживаться от всяких выводов, легкомысленно извлекаемых из непроверенных фактов, обвиняющих кого-либо, кроме подсудимого. Короче: мы призваны оспаривать слабые доводы напрасного или недоказанного обвинения против наших клиентов, а не произносить или создавать обвинения против лиц, не заподозренных и потому не преданных суду.

Так я и поступлю, – поступлю с тем большей охотой, что я лично убежден в совершенной неповинности врача Москалева в деле, в которое его замешали городские сплетни и скороспелое, неосторожное обвинение, высказанное как Дмитриевым, так и его женою. Скажу более: за исключением некоторых шероховатостей в поведении Москалева, о чем я скажу тоже в свое время, факты дела свидетельствуют, что Москалев по отношению к Дмитриеву выполнил все, чего требовала от него обязанность врача, понятая надлежащим образом.

Защита, вдумавшись в обстановку дела, нашла ключ к решению задачи не там, где его искали.

Проста и несложна та нить мыслей, которую вы должны выслушать и обсудить, проста и несложна потому, что она выхвачена не из хитросплетений кабинетного изучения дела по бумагам, а создана под натиском вопросов, обращенных к жизни и к действительности.

Я не выжимал из протоколов и из слов свидетелей квинтэссенции судебного материала, я старался при посредстве этих данных догадаться и представить себе, как шло дело там, тогда, до первого следственного действия, или в стороне от следственного производства. Я помнил истину, – что знание истории состоит не в знакомстве с источниками науки, а в умении по источникам представить себе живо и образно эпоху, описываемую историей.

Вся загадка настоящего процесса вертится на двух вопросах: доказано ли участие Дмитриевой в преступлении ее матери и как объяснить поведение врача Москалева, оговаривающего Дмитриеву в преступном деянии, если Дмитриева не изобличена во взводимом на нее поступке.

Настаивая на доказанности обвинения, прокуратура обратила ваше внимание на количественную силу доказательств и на качественное достоинство показания Москалева. Масса свидетелей – по-видимому, подкрепляет первое положение обвинителя, а согласие показания Москалева в его значительной части с бесспорными фактами дела, кажется, дает крепкий устой и второму его утверждению.

Но я докажу вам сию минуту, что заключение от количества показаний к их достоверности и от достоверности одной части данного показания к достоверности всего свидетельства, – часто ведет к ошибкам. Я докажу вам, что в данном случае и качество, и количество показаний – мнимо; это так показалось только по первому впечатлению, а проверьте ваши впечатления контролирующей силой разума, и вы сами поразитесь бедностью остатка данных, полученных по освобождении вашего ума и вашей памяти от всего, что действовало на ваше представление, а не на ваш разум.

Конечно, чем больше свидетелей спорного факта, удостоверяющих, что факт совершился, тем тверже убеждение в действительности факта. Но если, по исследовании источника познания факта, – свидетелей, окажется, что очевидцем факта был один человек, а прочие свидетели или слышали о факте от этого единственного, выдающего себя за очевидца, свидетеля, или даже слышали из вторых рук, от первоначально слышавших о факте от очевидца, – тогда не прав ли буду я, утверждая, что в таком случае мы, при кажущемся богатстве свидетельств, имеем лишь одного свидетеля и что все остальные показатели, в случае недостоверности или недостаточности данных, заключающихся в показании очевидца, ничего делу не дают и не укрепляют веры в существование спорного факта?

В нашем деле мы имеем именно такое сочетание свидетельств. Только один Москалев утверждает, что подсудимая Дмитриева созналась ему в соучастии в преступлении своей матери. Никто другой не удостоверил ее прикосновенности к делу, как факта, им лично наблюдаемого, или факта, ему Дмитриевой удостоверенного.

Обвинение располагало и располагает несколькими намеками на то, что Дмитриев, оправившись от болезни, везде славил своего врача и жаловался на свою тещу и на жену, как на отравительниц его.

Если, несмотря на отрицание этого обстоятельства мужем Дмитриевой, его допустить, то и тогда мы имеем такую схему: Москалев, по его собственным словам, заподозрил мать и дочь в отравлении Дмитриева и, получив их сознание, открыл об этом больному. Больной поверил его рассказу и, поверив, передавал его на базаре своим знакомым. Знакомые Дмитриева показывали, что они слышали от Дмитриева что-то в этом роде. Здесь они, впрочем, ссылки на них не подтвердили, говоря, что Дмитриев обвинял свою тещу, а не жену.

Допустим достоверность показания на предварительном следствии и тогда все-таки выходит, что единственный свидетель будто бы сделанного подсудймою сознания, Москалев, передает это сознание ее мужу, этот сперва верит словам Москалева и говорит о том со слов Москалева на базаре, а базар говорит следователю со слов Дмитриева.

В результате всех этих показаний мы получаем положение, что факт сознания Дмитриевой утверждается одним Москалевым. Никто более никакого, даже частичного, обстоятельства, относящегося к признанию, не дал. Наоборот, муж потерпевшей отрицал факт признания его жены перед ним, а свидетели, даже по показаниям, записанным в протокол предварительного следствия, удостоверили лишь то, что Дмитриев говорил, что ему Москалев сказал, что его отравили теща и жена.

Итак, мы доказали, что один Москалев и никто более не утверждает, что жена Дмитриева участвовала с матерью в отравлении мужа.

Но и одно показание имело бы силу, с которой пришлось бы считаться, если бы мы не располагали противообвинительными показаниями и доказательствами.

Прежде всего вы должны обратить внимание, что сознавшаяся в преступлении и сама окончившая, вне всякого сомнения, насильственною смертью, теща не оговорила своей дочери. Даже в ту минуту, когда она готовилась расстаться с этим миром и когда ее мучила ложь против Москалева, оговоренного ею из мести, когда тайна смерти подсказывала ей, что нет ничего выше правды и что правда должна быть обнаружена без всяких сделок с выгодами и привязанностями, она ни одним словом не выдала своей дочери, видимо, не имея к этому никаких фактических данных.

Сам Дмитриев во все время следствия твердо и решительно отрицал виновность своей жены. Он, правда, – муж, но ведь он и потерпевший, если его в самом деле покушалась отравить жена. Жизнь, которой угрожала опасность от жены, – такое благо, защита которого не остановится и перед женою; а жена, покусившаяся на отравление мужа, уже не то дорогое существо, за которое муж готов отдать себя на жертву.

Если же муж так твердо отстаивает невинность жены в преступлении, направленном против него, то, вероятно, этого преступления с ее стороны и не было.

Отравить могла только нелюбящая, ненавидящая жена, а кому, кроме мужа, ведомо, кем была с ним его подруга: злодейкой и убийцей, или полной ласки и любви, преданной спутницей жизни?

Этот вопрос, от решения которого все зависит, не поддается минутному наблюдению чужого глаза, вторгнувшегося нежданно и негаданно в домашнее гнездо супругов. Любовь и ласка бегут света и свидетелей, и их знает и испытывает любимый человек в той таинственной, покровами ночи покрытой, сени, куда, кроме самих супругов, проникает только око Господне. Если вы хотите знать о взаимной любви супругов, спросите их самих, а бумаги и случайные свидетели в этом деле – самые негодные проводники сведений.

Свидетели, здесь спрошенные, показали, что во время болезни Дмитриева жене приходилось быть за него в лавке, и они видели ее плачущею о нем. Свидетель нотариус Гаговец показал, что во время болезни Дмитриева, или перед нею, властолюбивая теща взяла с Дмитриева документ на его состояние, что же касается до жены Дмитриева, то эта ничего не брала, а, напротив, почти в это же время, по требованию мужа, перевела ему свое недвижимое имущество по купчей, и только формальные причины помешали окончательному отчуждению: настоящее дело, или изменение в мыслях Дмитриева повело к тому, что он передумал представить выпись к утверждению старшего нотариуса.

А раз обвинительному показанию Москалева противополагается ряд иных показаний, опровергающих его слова, или несовпадающих, несовместимых с ними, то как объяснить эту часть показаний его?

Прежде всего замечу, что показание Москалева делится на две части: на свидетельство его о таких предметах, которые, вне всякого сомнения, были гласны и без него; и на свидетельство его о таком событии, которое никому, кроме него, неизвестно и которое составляет весь базис обвинения Дмитриевой.

Принято давать веру такому свидетелю, который в тех частях своего показания, которые допускали проверку, оказался точным. Такому свидетелю верят уже во всем, и верят весьма основательно: он не только дает материал для дела, но и отличается основательностью в сообщении материала.

Но и здесь мы часто злоупотребляем по существу верным методом: мы часто судим о верности показания свидетеля, ставя ему в заслугу согласие его слов с такими обстоятельствами, о которых и самый лживый человек показал бы правду, раз он желает внушить веру к своему слову.

Представьте себе свидетеля, имеющего надобность или почему-либо иному показывающего не совсем верно о таком-то событии; если предполагаемое событие случилось при известной обстановке, в известном месте, то то, что общеизвестно, – будет изложено свидетелем верно, независимо от верности или неверности его коренного показания. Так, например, не совсем верный свидетель, говорящий о событии, будто бы случившемся в Старобельске, если он сам из этого города, конечно, опишет местоположение города согласно с действительностью.

Только такой свидетель дает нам основание заключать точность его показания, слова которого совпали с истиной по таким вопросам, которые не были общеизвестны и не обязывали, так сказать, свидетеля к невольной правдивости.

С показанием Москалева поступили именно по указываемому мною неверному способу расценки: в его словах много правды, но по каким предметам дела?

Он верно говорит о том, что Дмитриев заболел, – но это и без него было известно всем. Он сказал, что ему показалось странным, что после приема его лекарств Дмитриеву стало хуже, – но и все, кто посещал Дмитриева, это знали. Он рассказывает, что Дмитриеву вливала яд теща, – но она сама это говорила и подтвердила.

Москалев, да и всякий другой на его месте, в этой части своего показания не мог не быть правдивым. Это – общеизвестные факты, и при этом факты, которые важны для свидетеля, как снимающие с него оговор городской сплетни.

Неверное показание о соучастии Дмитриевой в преступлении ее матери могло наслоиться лишь на этом бесспорном основном грунте дела.

Наша задача теперь сама собой выяснилась: имея в виду противоречие показания Москалева с объяснениями подсудимой и с противопоказаниями как потерпевшего, так и некоторых свидетелей, а равно и ввиду несовместимости этого показания с красноречивыми фактами действительности: с горем подсудимой во время болезни мужа, с ее согласной жизнью с мужем, с ее кротким нравом, засвидетельствованным в самом обвинительном акте, – мы должны объяснить себе этот грустный факт – неправду в показании Москалева.

Я прошу вас принять во внимание совет, который вам даст в свое время председатель от имени закона: он вам скажет, что при оценке свидетельских показаний надобно различать свидетеля – потерпевшего от преступления от свидетеля-постороннего делу. Тогда как первый склонен пристрастно отнестись к своему врагу, последний не имеет повода преувеличивать событие или факт, о котором он свидетельствует. Склонность эта объясняется не недобросовестностью или лживостью свидетеля, а постоянно наблюдаемым свойством большинства людей видеть истину в окраске, внушаемой настроением души: сочувствие смягчает, а ненависть или месть преувеличивает то, что видит глаз свидетеля.

Еще резче эти чувства влияют на те сведения, которые мы приобретаем путем смешанным, – внешним чувством и догадкой, или выводом: чего-чего не заключаем мы о людях нам ненавистных по самому поверхностному наблюдению или сведению, полученному о них; с каким доверием мы относимся к показанию посторонних или к свидетельству наших чувств, если они дают нам желанные данные, как мы скептически отрицаем все, что не вяжется с тем, что нам желательно думать о нашем враге.

Москалев по отношению к Дмитриевой и к ее мужу очутился как раз в этом положении: со времени предварительного следствия супруги Дмитриевы – его смертельные враги, и враги тем более ненавистные и смертельные, что Москалев не может простить им их неизвинительной клеветы на него, осложненной черною неблагодарностью: не он ли спас жизнь Дмитриева от отравы, данной тещею? Не он ли открыл глаза мужу – Дмитриеву на опасность, ему угрожавшую? И что же! Этот Дмитриев и его жена его же обвиняют в преступлении, которому он помешал.

Негодование и понятно и велико в душе Москалева. Два мотива стали властвовать в душе его: сплетни и клевета требовали от него очищения, толкали на борьбу за свою честь. А эта борьба – самая страстная: человек жизни не пощадит, когда его чести угрожает опасность; и притом в борьбе за честь мы, люди, часто отстаиваем не ту честь, которая есть результат нашего согласия с великими принципами нравственности, – а отстаиваем честь в смысле признанного в среде, где мы живем, доброго имени. Этой последней честью мы дорожим более, чем действительной, и последнюю часто приносим в жертву первой. Кому из нас неизвестны примеры, что люди готовы на тяжкие и злые поступки и действительно их совершают, лишь бы спасти себя от унижения по поводу действительно совершенного дурного поступка, дела? Кому неизвестно, что многие женщины без борьбы падают, но не щадят ни сил, ни средств, не разбирая последних, чтобы отстоять во мнении общества свое мнимое право на безупречное имя?

Второй мотив – ненависть к лицам, его оговорившим во мнимом преступлении, и желание открыть истинных виновников.

Первый мотив делал его потерпевшим: его чести нанесен удар, и очищение необходимо. Он идет к следователю, он берет на себя тяжелую, едва ли согласную с положением врача роль доносчика на преступников, открывших ему свою вину, как врачу. Он становится тем открывателем, который, раз донес, должен доказать свой донос, – иначе, как лживый доносчик, он понесет тяжелое обвинение.

Все это располагало его к страстному желанию доказать то обвинение, в которое он крепко верил: я говорю о его уверенности в том, что его оговаривают ложно и что для убеждения других в своей невинности ему необходимо указать на этих других, как на деятелей того, что ему приписывалось ими.

Второй мотив изгонял из его души всякое сожаление и осторожность по отношению к Дмитриевой: врага и клеветника, так казалось ему, – нечего жалеть.

Но и это еще не все: он искал объяснения, повода к оговору, и, настроенный мрачно против Дмитриевых, он, естественно, мог с доверием остановиться лишь на мотивах наиболее неблагоприятных для чести и доброго имени подсудимой и ее супруга. Они его оговорили, – значит, это им было надобно; надобно другого оговорить, – когда это необходимо для спасения себя или близких. Дмитриева, оговаривающая его в среде горожан, значит, нуждалась в этом средстве для своего спасения; значит, – она виновата.

А супруг, тот супруг, которому я, Москалев, спас жизнь и который с моих слов бил тревогу по всему городу, – онто почему переменил тон? А, понятно: он страстно любит жену и для спасения ее топит меня, не останавливаясь перед черной неблагодарностью; он нравственно так же гадок, как и другие; оба они – мои враги, и враги, которых жалеть нечего, ибо они достойны казни. Весь вопрос в доказательствах их несомненной вины; эти доказательства должен достать я один. Я их и достану, потому что я убежден в их вине, и, каковы бы ни были эти доказательства, как бы ни был нечист их источник, они в конце концов не будут ложными доказательствами, ибо на основании их погибнут люди, того заслуживающие.

Таким путем складываются те пристрастные показания, существование которых во всяком процессе не редкость. Так складываются людьми, относительно хорошими, те односторонние мнения о людях почему-либо нежеланных и неприятных им.

Вглядитесь в борьбу партий, хотя бы в обычных наших городских и земских делах, или, еще яснее, всмотритесь в те исторические случаи борьбы за власть, или за влияние на государство, о которых нам повествуют летописи: такие фантастические обвинения своих противников, и притом обвинения убежденные, искренние, хотя и мнимые, создают взаимное озлобление, отрешившееся от веры и любви друг к другу, – создает, подчиняясь указанным мною мотивам: желанию дать перевес тому течению дел и тем людям, которые кажутся лучшими, и страстному желанию не дать своим противникам и их делу, кажущемуся делом неправым и пагубным, хотя бы временного торжества.

Непримиримое противоречие в словах Москалева со словами Дмитриева и теми обстоятельствами, которые заставляют всякого непредубежденного человека отнестись с недоверием к обвинению Дмитриевой, находит себе исход лишь в применении к делу вышеуказанных соображений.

Москалев убежден в том, что Дмитриева его оклеветала, чтобы отклонить от себя подозрение в отравлении мужа. Он убежден, что это сделано ею потому, что она сама виновна вместе с матерью в этом деле. Клевета делает ее достойной казни, а он, Москалев, должен во что бы то ни стало добыть доказательства ее вины, и он спокойно оговаривает ее в том, что будто бы она ему самому призналась в своей вине.

Для предания суду это достаточно сильно, а для совести есть успокоение в том, что здесь нет греха, ибо здесь не оговаривается невинный, а на виновного дается несколько форсированное показание.

Старый грех: истина в цели и ложь в средствах.

А, между тем, задача могла быть разрешена проще, не вводи только Москалев этой подозрительности и замени ее человечностью.

Не так ли, на самом деле, происходила история: теща совершила преступление и была уличена Москалевым. Она созналась ему, но просила его, восстановив силы больного, не говорить ему о ее преступном покушении. Москалев не счел этого возможным и открыл глаза Дмитриеву.

Состояние духа Дмитриева: благодарность Москалеву, ненависть к теще – логические последствия открытия.

Но теща, признаваясь врачу, вероятно, призналась и дочери. Дочь, как ей ни дорог был муж, все же была дочерью и, раз опасность была вовремя устранена, а муж выздоровел, – конечно, симпатизировала просьбе матери скрыть ее вину.

Но Москалев открыл грех тещи перед зятем. Последний в гневе хочет запрятать ее в тюрьму, погубить. Но злое дело, слава Богу, прошло без последствий, отрава не удалась, – и дочь пробует умолять мужа о прощении виновной. Эту сцену слышит свидетель…

Озлобленная на Москалева за обнаружение тайны, боясь, что он огласит ее и далее, за порогом дома Дмитриева, Крикунова придумала средство обезоружить Москалева и отомстить ему: она оговорила Москалева в соучастии, оговорила сначала в среде своей семьи.

Дочь, любящая свою мать и жалеющая ее, поверила этому оговору; за ней поверил и Дмитриев, которому все прошлое его тещи и без того не давало повода заподозрить ее в чем-либо, не будь оговора Москалева.

А раз супруги Дмитриевы поверили Крикуновой, они моментально переменились с Москалевым, видя в нем руководителя преступления. Чувство благодарности сменилось негодованием, и Москалев, конечно, был поражен резким осуждением, возводимым на него тем, от кого он вправе был ожидать иного отношения.

Посмотрите на дело с этой точки зрения, и вы увидите, что для объяснения его не нужно представлять Дмитриевых клеветниками, Дмитриеву отравительницей, а Москалева ложным доносчиком.

Дмитриева просто с доверием отнеслась к оговору матерью врача Москалева и, веря матери, искренно обвиняла последнего; Дмитриев, отчасти доверяя теще, отчасти не понимая мотива ложного оговора Москалевым его жены, составил себе искренний, но ложный в своем основании, образ мысли о поступке своего врача, мешает в своем показании то, что было, с тем, что ему кажется, и грешит против истины, думая, что передает суду истинный рассказ о событии. Наконец, Москалев, весь уйдя в заботу о своей репутации, оскорбленный до глубины души оглашением о нем позорного, но в существе ложного факта, поддаваясь нервическому чувству, возбуждаемому наносимой нам обидой или болью, – чувству отместки, отпора, дал этот отпор, объяснив себе поступок супругов Дмитриевых в самом мрачном смысле, и затем, согласно этому взгляду на них, смешав, как и они, действительные факты с фактами своего воображения.

В результате и получилось то, поистине трагическое, но вместе и понятное положение, что два враждующие лагеря, каждый искренно, но вместе и ложно, кидали в своего противника самыми тяжкими обвинениями.

Разрешить этот узел призваны вы.

Если мой взгляд на дело имеет за себя нечто достойное вашего внимания, то вы в вашем совещательном зале не откажетесь дать место и ему; может быть, согласившись с ним, вы одновременно и спасете молодую жизнь, и разрешите предложенное вам дело с наибольшей вероятностью.

А от человеческого суда никто не имеет права требовать более этого.

Безусловная истина доступна одному Богу.