Читать книгу "Защищая убийц. 12 резонансных дел самого знаменитого адвоката России"

Я думаю и другие мотивы будут такие же.

Г-н прокурор говорит, что Лебедев выносил все, пока была жива его жена; но вот его жена умерла, и с того времени начались его подозрения, что отец не позволит ему жениться и не позволит ему распорядиться своей жизнью по желанию.

И в этом отношении забывают целую массу свидетельских показаний, не только данных здесь, но и показание Маркова, опрошенного на предварительном следствии, что против женитьбы принципиально Н.В. Лебедев не возражал. Он давал только свой совет, если можно, обойтись без брака, посвятить себя детям, но не восставал против женитьбы, потому что, по его строгому взгляду на жизнь, безбрачные, легкие отношения представлялись таким грехом, сравнительно с которым неудобство вступления во второй брак может быть исправлено незначительным изменением духовного завещания. Само это завещание свидетельствует, что отец смотрел спокойно на возможность второго брака.

Далее говорят, что рассказы о Н.В. Лебедеве свидетелей, кроме возлюбленных прокурором, неосновательны, что в самом деле отец смотрел на сына, как на пропащего человека, и соответственно этому делались распоряжения, так что 48‑летнему сыну не было доверия ни в чем, – больше имел доверия внук.

И здесь неправда.

Если бы старик Лебедев не доверял сыну, если бы ему было очевидно, что он имеет дело с сыном – распутным человеком и картежником, то дополнительное завещание выразилось бы иначе. Мы знаем, как пишутся купеческие духовные завещания, когда собирающийся покончить с земной жизнью старик видит, что все приобретенное им долголетним трудом может в течение нескольких лет улететь. Видя мотовство и погибшую жизнь сына, его лишают наследства, предоставляется это наследство более твердому члену семьи, в данном случае, например, Ефиму Лебедеву, и говорится, что «родному сыну моему такому-то выдавать на всю жизнь такое-то содержание, позволить ему жить в отведенном ему помещении, не допускать до такого занятия» и т. д.

Вот тогда бывает видно, что состояние, которое составляет результат труда, которое известный человек, если он был расчетлив и скуп, любит так, что считает его единственной силой и смыслом в жизни, передается наиболее твердому члену семейства, а человек неверный устраняется или ему назначается такая ничтожная сумма, что прямо видно, что при таком положении дела лицо это должно считать себя оскорбленным, и тогда можно говорить, что этот обойденный сын при данных обстоятельствах купил убийство.

Между убийством, совершенным в Харькове, и сыном, находившимся в Егорьевске, проводят связь только, так называемую, интеллектуальную.

Я хочу спросить обвинителя: раз вы привели подсудимого на суд, обвиняете его в таком ужасном преступлении, в самом неизвинительном, в самом страшном по последствиям, в таком преступлении, к которому человеческая мысль и совесть относятся с содроганием, в таком преступлении, за которое в былые годы, когда существовала публичная казнь в России, считали нужным, везя человека на казнь, закрыть ему лицо черным покрывалом, чтобы людям не стыдно было, что между ними нашелся человек, дошедший до такого зверства, – обвиняя в таком преступлении, много ли вы собрали данных, чтобы видеть, как же могла действительно родиться такая дерзкая мысль у человека, как это он сумел выбрать людей и как он с ними уговорился?

Прокурорский надзор чувствует необходимость подобного рода данных, потому что связь между Егорьевском и Харьковом до сих пор оказывается только в выгоде для Гр. И. Лебедева – совершения убийства.

Но это выгодно и для его сына – Ефима Григорьевича; однако отсюда не следует, чтобы Е.Г. Лебедева нужно было сажать на скамью подсудимых.

Итак, кроме выгоды, надо видеть, как родилась мысль, как стали известные люди совещаться об этом и т. п.

Прокурорский надзор за бедностью почвы в этом отношении отыскивает все, что можно отыскать при данном судебном и предварительном следствиях, и говорит: «Нашел!»

Гр. И. Лебедев бывал иногда в трактире с Ивановым. Иванов – приказчик. По местным обычаям унизительно, говорит прокурор, хозяину с приказчиком вместе пить.

Слово «унизительно» – слишком сильно. Не унизительно, а не совсем прилично водить компанию высшему сословию с низшим.

Но я думаю, такое резкое разделение сословий рождается совершенно при других обстоятельствах.

Прежде всего, одно сословие не ведет знакомства с другим, если они получают настолько неодинаковое воспитание, что, если посадить их за один стол, получится несколько личностей, друг друга непонимающих. Но в том мире, где хозяин немного образованнее своего приказчика, где разница в том, что хозяин ест пироги каждый день, а приказчик только в воскресные дни, – там, чтобы хозяин с приказчиком, в особенности с чужим, не хотел посидеть и чаю выпить, – этого не бывает.

Другая улика в том направлении, что приготовлялось соглашение относительно ярмарки, состоит в факте странного вызова Гр. Н. Лебедева в трактир Филипповым, где они вместе с Ивановым пили чай.

Русские купцы, в особенности нашей северной полосы, все свои коммерческие и семейные дела начинают и кончают в трактире, за чаем. Так как накануне Филиппов с Ивановым окончательно порешили породниться, то они вместе были в трактире, а Гр. Н. Лебедев был в родстве с Филипповым, – вот почему послали и за ним. Пьют они вместе чай, о чем они говорят – неизвестно.

Но судебный следователь собирает об этом данные, и прокурор полагает, что это была минута, когда совещались о том, каким образом убить на ярмарке Н.В. Лебедева.

Таким образом, выходит, что в улику возводится следующее обстоятельство: собрались люди и говорят неизвестно о чем, предержащие власти об этом не слыхали, а потому, надо полагать, что говорили о противозаконном деянии.

Признаться сказать, дальше этого подозрительность власти идти не может.

Затем, если уже таково направление прокурорского надзора, если он полагает, что здесь, около Филиппова, группировались такие люди, которые замыслили против Н.В. Лебедева, то должен же судебный следователь по особо важным делам, ездивший в Егорьевск, согласиться с одним: кроме него есть судебные следователи на Русской земле, до него этот институт был и после него будет; если не сам, то он должен был другому поручить именно эту часть хорошенько обследовать. Осматривали воротник у Князева, осматривали царапины, осматривали ключи, а простой вещи по отношению к Лебедеву не считали нужным сделать! Коль скоро Гр. Н. Лебедев совещался с Ивановым через Филиппова, здесь-то и нужно было собрать сведения об изменившемся образе жизни Филиппова. Раз было совещание, следовательно, предполагая комплот, нужно было разыскать в доме, не найдется ли следов достатка, который указывал бы, что после известного разговора Филиппов разбогател и имеет деньги, происхождение которых он не может доказать. Такие факты, которые могли бы ответить на вопрос положительно, совершенно не исследованы и взамен этого, путем соображений и наведений, связывают самые несвязуемые факты егорьевской жизни с харьковской.

За отсутствием каких бы то ни было улик является учение о причинности, т. е. опаснейшее из всех учений, потому что причин данного факта ум, подозрительно настроенный, может найти тысячу.

Я думаю, что сегодня идет дождик потому, что атмосфера подготовилась к этому, а другой говорит, что причиной здесь то, что накануне впереди стада шла черная, а не белая корова. Это тоже причина.

Если идут на суд с учением о причинности, то пусть, по крайней мере, скажут, что лучшего метода для исследования истины не нашли…

Следователь нашел по смерти старика Лебедева телеграммы и письма, которые писаны отцом к сыну, но у него нет никаких материалов, хотя бы отдаленных, хотя бы таких, в которых видно было бы, что подсудимый скрывал свое намерение, чтобы по отъезде старика Лебедева в Харьков между Ивановым и Князевым – с одной стороны, и Гр. Н. Лебедевым – с другой, шла какая-нибудь переписка.

Напротив, из дела видно, что Гр. Н. Лебедев преспокойно занимался в Егорьевске своими делами. Из дела видно, что телеграмма о смерти старика поразила его, – по словам Остроумова, поразила так, как может поразить сына известие о смерти 90‑летнего отца; что он выказал такую же печаль, какую обыкновенно выказывают люди в таких случаях, – положим, не особенно резко, потому что при получении известий о смерти человека, который отжил свой век, которого смерть была не особенно неожиданна, печаль не может выказываться в такой резкой форме, как при известии о смерти человека молодого, который подавал надежды на долгую жизнь.

Следователь также не указал никаких данных, которые можно было собрать о том, что, если Филиппов участвовал в комплоте, то через него и Иванова шла бы какая-нибудь переписка, что бывает тогда, когда известное лицо, задумавши совершить какое-нибудь злое дело, поджидает удобного момента, когда можно будет его совершить.

Но, говорят, по получении известия о смерти подсудимый вел себя дурно, и эту дурноту видят в отношении его к имуществу. Говорят, он скрыл часть имущества.

Вопрос, действительно, по-видимому, очень серьезный и к нему нужно перейти.

Вам, людям жизни, конечно, известно то общеупотребительное правило закона, что, когда люди умирают и оставляют духовные завещания, то эти завещания представляют в суд для утверждения; известно вам также, что при этом суд спрашивает представившего духовное завещание к утверждению: скажите по совести, как велико имущество, вам оставленное? Предъявитель заявляет, секретарь записывает объявленную сумму в протокол, взыскиваются известные издержки, и дело кончено.

Если бы представить себе такой небывалый случай, что в известный момент в России все владельцы-собственники скончались и оставили духовные завещания своим наследникам в один и тот же момент, во всех русских судах эти завещания были бы утверждены, все наследники были бы спрошены о том, что им оставлено по этим духовным завещаниям, – тогда Россия оказалась бы бедненькая: вряд ли оказалось бы, что в России осталось больше миллиона-двух рублей, потому что в это время не скрывают только то, чего нельзя скрыть.

Таким образом, из того факта, что скрывают имущества, вовсе не следует никакой посторонней цели, кроме той, что хотят отделаться от платежа пошлин.

При наследстве законном этого не бывает, и я не должен скрывать от вас, что при наследстве законном пошлин не берут, но зато здесь совершается другой факт.

Хотя закон говорит, что после смерти наследодателя наличные наследники, за силою смерти, немедленно вступают в наследство, хотя закон о времени вступления в права наследства других указаний не дает, но наших приставов мировых съездов не убедишь никакими кассационными решениями, что не нужно опечатывать всего имущества. Есть закон, который говорит: «на случай явки наследников неизвестных». Пусть умрет человек, которому от роду 19 лет, пусть будет видно, что он год тому назад вступил в первый брак и, по естественному порядку, у него может быть один 3‑месячный ребенок, который тут же и пищит, вероятно, во время описи. Но по регламенту судебного пристава может быть иначе, и ожидая, что у 19‑летнего супруга может быть еще 3–4 наследника других, он описывает все и считает тогда свою юридическую обязанность исполненною.

Ввиду этого и при получении законного наследства совершается тот же факт, именно: неотдача всего состояния в руки судебного пристава.

Это ужасно для купца. Его имущество будет лежать несколько месяцев в съезде после 3‑й публикации, пока он будет утвержден в правах наследства; при быстроте русских судов состояние нередко лежит 9—10 месяцев, а между тем дело не терпит, удобное время для торговых оборотов теряется, и ввиду этого, чтобы не все имущество подверглось описи, часть его скрывают, – это явление общеупотребительное в жизни. Из сотни наследств, я ручаюсь, в 99‑ти поступают так, в особенности, если налицо тот наследник, к которому это имущество перейдет. Другое дело, если человек умер и законный наследник на стороне. Тогда всякий порядочный человек укажет все имущество, иначе это будет значить украсть, а самому у себя украсть нельзя. Гр. Н. Лебедев ни у кого не крадет, он берет в силу смерти то, что переходит к нему по естественному порядку.

Затем, думаю, впоследствии, когда уже обозначился характер отношений к подсудимым судебного следователя по особо важным делам, тогда при допросе была естественна эта некоторого рода утайка со стороны Гр. Н. Лебедева.

До того времени, пока судебные следователи не окрестятся новым крещением, пока вместо крещения во имя того, чтобы делать все нужное прокурорскому надзору, они не окрестятся иным крещением, – новых Судебных Уставов: «Я, мол, крещусь в то крещение, чтобы собирать данные как для обвинения, так и для защиты с одинаковым беспристрастием», – до того времени правдивого отношения подсудимого к следователю никогда в России не дождетесь.

Бумага, на которой записаны символические цифры гадалки, посоветовавшей купить билеты за такими-то номерами, случайно попав в руки следователя, является уликой, что были такие-то билеты и их скрыли.

Но прокурор говорит: нет, тут просто вот почему не говорилось об известном количестве билетов: этими билетами заплачено за убийство.

Я спрошу только, когда же заплачено?

Если до убийства, то ведь убийство могло и не состояться. Н.В. Лебедев мог воротиться еще в Егорьевск. Наконец, как дать деньги вперед за такое дело? Ведь могут и надуть.

Если же убийство состоялось, и тогда уже дали знать, что он может заплатить деньги, то ведь люди были немедленно заарестованы, и сношения между ними не могли привести ни к каким результатам.

Наконец, для Гр. Н. Лебедева один факт имеет важное значение.

На минуту допустим (я прошу вас только не делать из этого моего признания), что Князев и Иванов во всем виноваты. Вы помните, что, обвиняя их, и судебный следователь, и представитель обвинительной власти, за отсутствием улик в обстоятельствах дела и в показаниях свидетелей, прибегли, так сказать, к мистическому способу обвинения, воспользовавшись тем, что накануне допроса Князев был болен чем-то подходящим к белой ли горячке, к другому ли роду болезни и говорил какие-то вещи, которые судебный следователь записал, – воспользовались этим мистическим способом обвинения и говорят: вот доказательство!

Остановимся и мы на минуту на этом доказательстве и на одну минуту допустим, что Князев или виноват, или знает об убийстве и, смущенный судебным следователем, говорит о способе убийства, называет лиц, говорит о таких обстоятельствах, что можно думать, что он все знает, что он присутствовал на месте. При этом нет ни малейшего намека на то, что это делалось по почину, по желанию, в интересах человека, для которого все это убийство должно иметь значение.

Таким образом, из мистического способа, к которому прибегло обвинение и пользуется им, следует, что между егорьевским купцом Гр. Н. Лебедевым и событием смерти в Харькове нет той связи, по которой люди совести могли бы сказать: да, ты совершил отцеубийство, ты не пощадил еще двух совестей, которые погибли, замаравшись в крови твоего отца.

Для обвинения в таком страшном преступлении прокурору достаточно, что он не может отыскать другой цели для убийства, совершенно достаточно, что несколько сотен или тысяч рублей при описи судебного пристава и при допросе судебного следователя не представлено было Гр. Н. Лебедевым, достаточно, что Гр. Н. Лебедев ходил когда-то с Филипповым и Ивановым в трактир, пил там чай и о чем-то говорил, что судебному следователю неизвестно.

Правда, Филиппов человек очень опасный. Удивительно, как это еще до сих пор г. Егорьевск стоит на месте. В Губернском Правлении про Филиппова идет дело, что он словом или действием оскорбил полицейского чиновника. Но я полагаю, что это не такое еще доказательство нравственной распущенности Филиппова, чтобы идти за прокурором и говорить, что это человек погибший.

Затем, говорят – он пьянствует и буянит. Но это выражение – пьянствует и буянит, заимствованное из свидетельского показания Радугина, должно быть сокращено ввиду его разъяснения здесь. Радугин говорит, что Филиппов не пьяница, но иногда его прошибает, иногда он позволяет себе выпить и, когда пьян, буянит, – это две вещи разные.

Затем, если этот буян способен был на то, чтобы сосватать Гр, Н. Лебедеву такое дело, как отцеубийство, найти такие руки, то, нет никакого сомнения, он извлек бы для себя из этого выгоду.

Между тем, этот вопрос совершенно не обследован. Прокурору достаточно, что кто-то проговорился, что этот человек – буян и пьяница, что он оскорбил полицейского чиновника, чтобы нарисовать облик ужасного злодея. Однако можно полицейских чиновников обижать с утра до вечера, можно за это вечно сидеть в тюрьме, но отсюда еще далеко до гнуснейшего преступления.

Этот вывод обвинительной власти объясняется тем, что прокурор, вероятно, не видит разницы между оскорблением полицейского чиновника и таким преступлением, за которое и в гробу человеческая совесть не получит успокоения.

По этим данным я утверждаю, что Гр. Н. Лебедев ничем не изобличается в том, что жизнью своей в г. Егорьевске доведенный до отчаяния, до невозможности выждать естественной смерти старика отца, он решился найти людей, которых подкупил выгодами или обещаниями совершить в его интересах гнуснейшее преступление. Я утверждаю, что между ним и харьковским делом не было никакой связи и нет ни юридических, ни нравственных данных для обвинения, которого не существует, а существует только одно предположение, самое странное, за которое уничтожить человеческую жизнь и взводить на человека обвинение в том, что он страшный преступник, не приходится.

Переходя к Князеву, я только еще минуты на 2 остановлю ваше внимание на том предмете, о котором сию минуту говорил.

Защищая Лебедева, я отправлялся от положения, что я не поднимаю вопроса, виноват ли Князев или Иванов, или нет, но не мог не заметить следующего: прокурорский надзор особенно останавливается на мысли, что убийство это было бы полезно Лебедеву.

В каком смысле?

От человека скупого, скряги, который замки берег как следует, имущество перешло бы к человеку тароватому, не скупому, слабому.

С точки зрения отыскивания цели, я думаю, не помешало бы прокурору, если бы он предположил таким образом: Лебедев убит с целью сделать его сундуки легко отворимыми, с целью сделать его имущество не таким крепким, с целью поживиться этим имуществом. Просто могли найтись люди, которые не имели доступа к старику, но хорошо знали, что изменись наследник, будь помягче человек, – и тогда замки скрипеть не станут, тогда многое, что лежит в этих сундуках, будет легко переходить к ним благодаря тому, что новый хозяин будет человеком слабым, доступным, которого можно держать в руках…

Закончив, таким образом, слово мое о Лебедеве, я обращаю внимание ваше на то, что при изучении Лебедева в смысле разрешения вопроса, мог ли он быть главой, душой этого отцеубийства, я останавливался главным образом на таких фактах, которые рисовали домашнюю жизнь Лебедевых, отношения отца к сыну, общественное положение сына и мнение о нем города.

Мне могут сказать, что я, таким образом, вращался в области пустых вопросов, что у меня не было почвы под ногами, что при изучении дела нужно останавливаться на реальных фактах.

При изучении человека и при суждении о человеке, способен ли он к такому-то делу вообще или к данному в особенности, думаю, что следует держаться точки зрения, к которой я ближе стою. Нравственным уликам нужно давать предпочтение перед вещественными. Нравственная улика при изучении характера человека ближе разрешает вопрос. У всех людей есть по 2 руб., у всех по 5 пальцев, которые могут сжаться в кулак и схватить нож; но из этого не следует, чтобы всякая здоровая рука могла наносить удары; наносит удары только рука, привешенная к такому телу, внутри которого живет дух развращенный, который не знает удержу перед всякими страстями и всякими соблазнами.

Я полагаю, что прежде всего нужно изучить человека, и, если эта натура долгой жизнью доказала, что это человек твердый, прямой доброты, зло различающий, живущий в таком миросозерцании, которое строго преследует всякого рода проступки семейственности, то такой человек может из честного гражданина сделаться отцеубийцей, но не по предположению, а по тем несомненным данным, которые сказали бы: да, событие совершилось, 47‑летние убеждения погибли, верования потерялись, человек должен был сделаться злодеем и сделался им.

От подобного учения о нравственных уликах, которые, по моему мнению, берут перевес над реальными, я перехожу к Князеву.

Князев стоит к данному преступлению в другом отношении, несколько более соблазнительном: соблазнительность эта, так сказать, материальная. Он был в день убийства не только в том городе, где совершилось убийство, – он владелец той лавки, относительно которой собраны наиболее компрометирующие данные, он владелец, хозяин и держатель ключей той лавки, через двери которой легче всего было проникнуть для совершения преступления.

Поэтому, при изучении дела Князева наиболее было обращено внимание на улики реальные, и без поглощения вашего внимания этим вопросом обойтись нельзя.

Но, я думаю, правильная постановка вопроса требует остановиться и посмотреть: с каким человеком мы имеем дело. Сначала, так сказать, очертить самого человека; прежде чем задаться вопросом об этих уликах, подойти к этому человеку и посмотреть, следует ли отвернуться от него.

Для совершения убийства отыскиваются люди, которые не имеют никакой причины бороться с соблазном, которым терять нечего. Князев оказывается человеком молодым, сытым, принадлежащим к семейству, в котором целые поколения пользовались добрым именем, почетным положением в городе, и жил так, что ему нуждаться в чем-нибудь, продавать свою совесть за деньги, предлагать руки свои для преступления – не приходилось. Между тем, он стоит по делу в таком соблазнительном положении.

Лавка Князева компрометирует его, как я сказал, всего более. Но лавку эту занимает не один Князев. В ней есть работники и приказчики его, работники и приказчики его товарища по лавке. Обвинение прежде даже и направлялось против всех этих лиц. В этот период дела Князев должен был, сравнительно говоря, стоять в более благоприятном положении. Кажется мне, я не погрешу против истины, если скажу, что его социальное положение представляло меньше искушений, чтобы впасть в преступление, нежели его товарищей по лавке, их приказчиков и работников.

Но одно обстоятельство ставит здесь вопрос. Это – обстоятельство, состоящее в том, что, по мнению обвинения, пройти иначе, как через эту лавку, убийцам было нельзя; а раз нужно было пройти через эту лавку, то следует предположить, что прошли только живущие в этой лавке; а раз живущие в этой лавке, – нужно определить характер преступления, и, если это был не грабеж, тогда представляется вопрос: кому же жизнь Н. Лебедева могла помешать?

С этой точки зрения, Дворниченко совершенно правильно освобожден судебной палатой от преследования, и несколько дней и часов, которые он провел в тюрьме, были днями, которые ему надо зачесть как дни, которые он напрасно томился, и я не позволю себе подымать сомнения относительно этого лица. Но поведение этого лица, при сравнении с поведением Князева, послужит основанием для некоторых выводов.

Итак, Князев привлечен к делу. Что он против этого мог возразить? Он прежде всего мог возразить: посмотрите на меня, принадлежу ли я к категории тех людей, которые, не имея для себя прямой практической цели, свою волю и совесть, и даже весь вопрос жизни предлагают первому товарищу в услугу, за которую берут деньги.

Но само обвинение ни одной минуты не останавливается на том предположении, что Князеву можно было что-нибудь заплатить за то, чтобы он совершил такое деяние. Любимый сын у отца, человека даже более богатого, чем Лебедев, Князев не стоял в положении нуждающегося и из-за рубля не отдавал бы направо и налево свою совесть и руки для услуги.

Следовательно, надо подыскать другие основания. Эти другие основания видят в слабости характера Князева, в податливости разного рода впечатлениям.

Но здесь обвинение забывает одно. Вообще под первым впечатлением разговора или сцены, где одно лицо, по моему мнению, в высшей степени несправедливо поступает с другим, при родившейся в одну минуту мысли, что такого рода отношения одного человека к другому постоянны, под впечатлением этой постоянной несправедливости может зайти в голову идея пожертвовать собою в пользу такого-то лица для того, чтобы восстановить справедливость и дать возможность человеку жить. Но у впечатлительных натур, по мере удаления от такого впечатления, теряется и желание чего-нибудь достигнуть. Люди, которые при виде известных неприятных фактов плачут, отойдя на известное расстояние от предмета, раздражающего их, делаются гораздо спокойнее тех сосредоточенных натур, которые не слишком плачут при горе, но зато долго его помнят.

Итак, если даже Князев был несколько раз в Егорьевске свидетелем отношений отца к сыну, которые, по его понятиям, были тяжелы, если ему стало жалко Гр. Лебедева, то я полагаю, он мог бы принять участие в истории, которая совершилась бы в тот же день, там, в Егорьевске. Но Гр. Лебедев с отцом своим расстался несколько дней назад; никаких сцен, по-видимому, между ними не было; Гр. Лебедев остался полномочным хозяином на фабрике, а отец уехал; и вдруг через 8—10 дней у впечатлительного Князева явилась мысль освободить своего друга Лебедева от гнета родительского. Вот такого влияния впечатлений на характер Князева я не признаю, тем более, что про Князева есть данные, извлекаемые из предварительного следствия, что у него всякое раздражение моментально проходит и он возвращается в нормальное состояние.

Когда он был вызван к следователю, когда давал те показания, которых не подписал, о которых свидетельствовал сам следователь, что он их давал в бессознательном состоянии, то, как говорит сам следователь, за этим показанием через 5—10 минут он успокоился и начал рассказывать дело как следует.

Чтобы такой человек, живя в отдалении от Лебедева, которому он сочувствовал, не видя никаких неприятностей между отцом и сыном, вдруг вздумал совершить отцеубийство, с целью освободить сына от гнета отца, – это представляется с точки зрения, которую принял прокурор, – с точки зрения совершения преступления из сочувствия к человеку, не выдерживающим критики.

Таким образом, эта улика, по-моему, отпадает. Другие реальные улики против Князева представляются в ином виде. У самого Князева нашли после убийства один след, по-видимому, борьбы. Это – маленький порез на руке. Я не спорю, что в числе массы улик и такое обстоятельство может играть некоторую роль, но при изучении их прежде всего должно каждое взвесить отдельно. Я думаю, что царапина у человека, который и жизнь ведет не совсем трезвую, который приехал на ярмарку проводить время, как заезжий купец проводит его после торговли, не зная куда зайти, у человека, который играет на биллиарде, который ходит купаться, иногда выпивает лишнее, – у такого человека, чтобы не было ссадины на руке или на теле – вещь почти невозможная, и сама по себе царапина служить уликой против него не может.

Но, говорят, эта улика идет в связи с другой. На другой день убийства в первый раз увидели Князева в ночной рубашке, а денную нашли под подушкой с разорванным воротником. Относительно этого обстоятельства надо припомнить одно. Я думаю, предположение, что Князев носил постоянно голландское белье, вряд ли будет верно, если мы примем в соображение, что этот человек приехал на ярмарку всего с 4 сорочками. Но, кроме того, вы вспомните, что этот день, в который видели его в ночной сорочке, играет особенную роль в его жизни. Он жил напротив той лавки, в которой совершилось убийство; во всем Суздальском ряду он был самым близким человеком к семейству Лебедевых; несомненно, когда прошел шум о том, что в лавку не достучались, что в лавке несчастье, когда Князеву сказали об этом, то Князев, несомненно, должен был поспешить на место, и в торопливости он, не переодеваясь, пошел в той ночной сорочке, в которой был. Да и в Суздальском ряду, видно, не особенно посещаемом большою публикой, большого внимания на это не обратили бы и переодеваться в другую сорочку не приходилось.

Мы эту сорочку рассматривали. В ней есть сомнительный порок. Я просил бы вас прежде всего представить себе, какое движение должен был сделать тот человек, который, бросаясь на Князева, разорвал бы сорочку таким образом. Если бы человек схватил за ворот и стал тянуть сорочку, то разорвалась бы петля с запонкой, потому что тогда точкой опоры было бы, с одной стороны, то место, которое прилегает сзади к шее, а с другой – место, за которое тянет человек, – что слабее, то разорвалось бы: если сорочка будет ветха, то разорвется воротник сзади; если крепка, то петля представляется единственным началом для разрушения; но оторвать это место возможно только, специально схватившись за края воротника двумя-тремя пальцами.

Я не знаю, в каком положении должен был находиться старик во время борьбы, чтобы для него было удобно бороться таким образом, – вытянувши свои старческие руки, ухватиться специально за кончики и надорвать понемногу с одной и другой стороны. Но примите во внимание, что Князев не принадлежит к такому элегантному обществу, которое в движениях своих соблюдает комфорт: это – люди, которые по-товарищески толкнут друг друга, выпив лишнюю рюмку вина или стакан пива, схватив друг друга за руки; вообще это – серенькая, буржуазная жизнь, и я могу представить себе целую массу случаев в ней, без всякого вопроса об убийстве, где эти порывы сорочки могли быть сделаны.

У Князева есть еще улика, и самая главная, состоящая в том, что он не сумел, по-видимому, доказать, где он находился в момент убийства, так как убийство предполагается совершившимся через его лавку. Я не намерен об этом умолчать, потому что не в привычках моих не возбуждать вопроса по таким частям судебного следствия, которое, по-видимому, заслуживает наибольшего доверия. Я сам с большим доверием отношусь к тому, что путь, найденный судебным следователем, реален. И потому иду около тех вопросов, которыми разрешается предположение: кто же должен был совершить убийство через открытый судебным следователем ход.

Нам говорят, что наше alibi, т. е. нахождение в другом месте, совершенно не доказано. Мне думается, что это не совсем верно, конечно, если не идти путем прокурора, который, когда доказывает, что какое-нибудь событие совершилось в известное время, делит всех свидетелей на две половины и утверждает, что одним верит, а другим не верит. На такой почве спорить нельзя. Не веря свидетелям, надо найти основания к недоверию в них самих.