Текст книги "Неподходящее занятие для женщины. Черная башня"
![](/books_files/covers/thumbs_240/nepodhodyaschee-zanyatie-dlya-zhenschiny-chernaya-bashnya-224305.jpg)
Автор книги: Филлис Джеймс
Жанр: Классические детективы, Детективы
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 7 (всего у книги 34 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]
Окно загораживал массивный туалетный столик. Стараясь не смотреть на скомканное тряпье, открытые склянки с кремами, просыпанную пудру и грязные чашки с остатками кофе, Корделия протиснулась к окну и распахнула его. В комнату ворвался свежий, прохладный воздух. Среди деревьев бесшумно перемещались неясные тени, напоминающие призраки давно сгинувших кутил. Оставив окно открытым, она вернулась к кровати. Она ничем не могла помочь женщине, разве спрятать ее холодные руки под покрывало и укрыть ее еще одним, более теплым халатом, висевшим в гардеробе, что она и сделала. Так по крайней мере женщине не повредит сквозняк.
Снова очутившись в коридоре, она чуть не столкнулась с Изабелль, выходящей из соседней комнаты. Схватив ее за руку, она втащила ее назад в спальню. Изабелль тихонько вскрикнула, но Корделия плотно прижала ее спиной к двери и угрожающе прошептала:
– Расскажите мне, что вы знаете о Марке Келлендере!
Фиалковые глаза заметались по комнате, словно ища путь для бегства.
– Меня не было там, когда он это сделал.
– Когда кто сделал что?
Изабелль отступила к кровати, как будто неподвижная фигура, издающая теперь сдавленный хрип, могла прийти ей на помощь. Внезапно женщина перевернулась на бок и громко всхрапнула, как животное, которому причинили боль. Обе девушки уставились на нее, боясь быть замеченными.
– Когда кто сделал что? – повторила Корделия.
– Когда Марк покончил с собой, меня там не было.
Женщина на кровати тихо застонала. Корделия понизила голос:
– Но ведь вы побывали там за несколько дней до этого? Вы зашли в дом и спросили, как его найти. Вас видела мисс Маркленд. Потом вы сидели в саду и ждали, пока он закончит работать.
Девушка почувствовала облегчение, словно вопрос оказался неожиданно безобидным, – или Корделии это только почудилось?
– Я просто заехала повидаться с Марком. В колледже мне дали его адрес. Я поехала его навестить.
– Зачем?
Резкость вопроса озадачила ее, но ответ прозвучал просто:
– Мне хотелось побыть с ним. Он был моим другом.
– И любовником? – Такая обезоруживающая прямота быстрее вела к цели, чем вопрос, спали ли они вместе и тому подобные глупые эвфемизмы, которые могли оказаться непонятными для Изабелль, – в ее прекрасных глазах читался испуг, но в них нельзя было прочесть, насколько верно она понимает свою собеседницу.
– Нет, Марк никогда не был моим любовником. Он работал в саду, и мне пришлось его ждать. Он поставил для меня стул на солнце и дал книгу, чтобы я потерпела, пока он освободится.
– Что за книгу?
– Не помню. Что-то очень скучное. Мне было очень скучно, пока Марк не освободился. Потом мы попили чаю из смешных чашек с синей полоской, погуляли и сели ужинать. Марк приготовил салат.
– Что было потом?
– Я уехала домой.
Она обрела спокойствие. Корделия заторопилась, услышав шаги и голоса на лестнице.
– А до того? Когда вы с ним виделись до этого чаепития?
– За несколько дней до того, как Марк ушел из колледжа. Мы поехали на моей машине на пикник к морю. Но сначала остановились в городке – кажется, он назывался Сент-Эдмундс, и Марк зашел к доктору.
– Зачем? Он был болен?
– О нет, какая болезнь! Он оставался там слишком недолго, чтобы успеть пройти – как вы это называете? – осмотр. Он пробыл в доме всего несколько минут. Это был очень бедный дом. Я ждала его в машине, но, как вы понимаете, не у самого дома.
– Он объяснил, для чего туда заходил?
– Нет, но я не думаю, что он добился, чего хотел. Потом он сидел грустный, но у моря опять повеселел.
Она тоже повеселела и смотрела на Корделию со своей очаровательной, ничего не значащей улыбкой. Ее пугает коттедж, подумала Корделия. Она с готовностью болтает о живом Марке, но мысль о его смерти она не может перенести. И все же это не признак личной скорби. Он был ее другом, он был мил, он нравился ей. Но теперь она прекрасно обходится без него.
В дверь постучали. Корделия посторонилась, и в комнате очутился Хьюго. Увидев Изабелль, он приподнял брови и сказал, не обращая внимания на Корделию:
– Это твои гости, голубушка. Может быть, спустишься к ним?
– Корделия захотела поговорить со мной о Марке.
– Не сомневаюсь. Надеюсь, ты сказала ей, что провела с ним день в поездке к морю и еще один вечер в «Саммертриз», после чего не виделась с ним.
– Сказала, причем практически дословно, – подтвердила Корделия. – Думаю, ее вполне можно отпустить на все четыре стороны.
– Зачем столько сарказма, Корделия? – мирно проговорил он. – Это вам не к лицу. Сарказм идет некоторым женщинам, но не таким красивым, как вы.
Они спускались бок о бок по лестнице навстречу шуму толпящихся гостей. Комплимент разозлил Корделию. Она сказала:
– Полагаю, женщина на кровати – это компаньонка Изабелль? Она часто бывает пьяной?
– Мадемуазель де Конже? До такой степени – нечасто, но вынужден признать, что совершенно трезвой ее редко удается видеть.
– Так не надо ли что-нибудь предпринять?
– Что же я могу предпринять? Передать ее в лапы инквизиции XX века – психиатру, подобному моему родителю? Разве она это заслужила? Кроме того, в те редкие моменты, когда она бывает трезвой, она слишком строга. Ее пристрастия и мои интересы совпадают.
– Возможно, с точки зрения целесообразности ваше поведение безупречно, – сурово сказала Корделия, – но я нахожу его безответственным и бездушным.
Он остановился на ступеньке и повернулся к ней с обезоруживающей улыбкой.
– О, Корделия, вы говорите, как ребенок прогрессивных родителей, отданный на воспитание старомодной няне и прошедший через монастырскую школу. Вы мне нравитесь!
Он продолжал улыбаться, глядя, как она, ускользнув от него, смешалась с толпой. Его диагноз правильный, подумала она, теряя Хьюго из виду.
Налив себе бокал вина, она медленно двинулась по комнате, нахально прислушиваясь к разговорам в надежде, что кто-нибудь упомянет Марка. Ей повезло всего один раз. Позади нее оказались две девушки и пресный молодой блондин. Одна из девушек сказала:
– София Тиллинг удивительно быстро пришла в себя после самоубийства Марка Келлендера. Она и Дейви приходили на кремацию, вы слышали? Совершенно в духе Софии: захватить своего нового любовника на процедуру испепеления прежнего. Наверное, это доставило ей удовольствие.
Ее собеседница прыснула.
– А братец подхватил девушку Марка. Если вам не светит красота, деньги и ум одновременно, довольствуйтесь первым и вторым. Бедный Хьюго! Он страдает от комплекса неполноценности. Недостаточно красив, недостаточно умен – то ли дело теперешний бакалавр Софии! И недостаточно богат. Неудивительно, чтобы обрести уверенность в себе, ему приходится полагаться только на секс!
– Да и тут без особого успеха…
– Тебе виднее, милочка.
Они засмеялись и отошли. Корделия почувствовала, как горят ее щеки. Ее рука так задрожала, что едва удержала стакан. Она с удивлением обнаружила, что все это не оставило ее равнодушной – ей слишком нравилась София. Но это, конечно, было частью плана, в этом заключалась стратегия Тиллингов: если ее нельзя было, пристыдив, заставить бросить расследование, оставалось действовать лаской: взять ее с собой на реку, переманить на свою сторону. И они добились своего: она была на их стороне, во всяком случае, коварная клевета вызвала у нее отвращение. Она успокоилась на мысли, что эта троица вела себя именно так, как подобает на пригородном коктейль-рауте. Она никогда прежде не посещала этих бессмысленных и скучных сборищ, где жуют сплетни и бутерброды, запивая джином, но, как и ее отец, также не имевший опыта в подобных делах, была готова видеть в них один снобизм, злобу и нечистоплотные инсинуации.
Она почувствовала тепло чьего-то тела. Обернувшись, она увидела Дейви. Он нес три бутылки вина. Очевидно, он услышал обрывок разговора, на что девицы, как видно, и рассчитывали, но его ухмылка была вполне благодушной.
– Забавно, что женщины, отправленные Хьюго в отставку, всегда питают к нему ненависть. Другое дело – София. На Норвич-стрит нет прохода от ржавых велосипедов и поломанных машин ее бывших любовников. Вечно я застаю их в гостиной, где они пьют мое пиво и доверительно выкладывают ей, как мучаются со своими новыми возлюбленными.
– Вам это не по душе?
– Почему, пускай, только чтобы не заходили дальше гостиной. Вам весело?
– Не очень.
– Тогда я познакомлю вас со своим другом. Он спрашивал, кто вы такая.
– Нет, спасибо, Дейви. Я должна оставаться свободной, чтобы не упустить мистера Хорсфолла.
Он улыбнулся ей снисходительной улыбкой и раскрыл рот, чтобы что-то сказать, но передумал и отчалил, прижимая к груди бутылки и призывая стоящих на его пути расступиться.
Корделия возобновила перемещение по комнате, прислушиваясь и приглядываясь. Ее поразила неприкрытая сексуальность атмосферы; она-то думала, что интеллектуалы дышат слишком разреженным воздухом, чтобы проявлять усиленный интерес к плотским удовольствиям. Теперь она видела, до чего заблуждалась. Это же надо, «товарищи», от которых скорее ожидаешь беспорядочных связей, по сравнению с этой публикой представали образцами чинности! Ей иногда казалось, что их сексуальная активность была скорее исполнением долга, чем следованием инстинктам, скорее орудием революции и плевком в сторону ненавистных буржуазных нравов, чем отправлением человеческой потребности. Вся их энергия уходила на политику. На что тратилась энергия присутствующих, было видно невооруженным взглядом.
Ей не следовало беспокоиться, станет ли пользоваться успехом ее сарафан. Многие мужчины проявляли намерение прервать начатый разговор и составить ей компанию. Один из них, примечательный своей бесконечной ироничностью молодой историк, вполне бы мог занять ее на весь вечер. Вызвать интерес у одного приятного мужчины и проигнорировать всех остальных – на что большее можно надеяться на такой вечеринке? Ей вовсе не была присуща общительность, и, прожив последние шесть лет в отрыве от своего поколения, она робела сейчас в этом шуме, чувствуя, что ей неведомы безжалостные законы, по которым строится жизнь этого племени. Кроме того, она крепко-накрепко наказала себе, что не станет развлекаться за счет сэра Рональда. Никто из тех, в чьем обществе она могла провести этот вечер, не знал Марка Келлендера и не проявлял к нему, живому или мертвому, ни малейшего интереса. Чего ради проводить вечер с людьми, у которых нельзя разжиться информацией? Как только возникала опасность, что болтовня грозит перерасти в знакомство, она шептала слова извинения и отлучалась в ванную или в тень сада, где на траве сидели стайки гостей, передающие по цепочке сигаретки с марихуаной – Корделии был знаком этот ни с чем не сравнимый запах. Здесь никто не порывался вступить с ней в разговор, и она могла прогуливаться в одиночестве, набираясь храбрости для очередного набега, очередных нарочито беспечных вопросов и заранее известных ответов.
– Марк Келлендер? Сожалею – мы никогда не встречались. Это не он решил отведать простой жизни, а кончил тем, что повесился?
Один раз убежищем ей послужила комната мадемуазель де Конже, но ненадолго – она обнаружила, что неподвижная фигура бесцеремонно перемещена на груду подушек на ковре, а кровать используется совсем в иных целях.
Ей не терпелось увидеть Эдварда Хорсфолла, и она беспокоилась, появится ли он вообще. А если и появится, то вспомнит ли Хьюго, что обещал познакомить их? В жестикулирующей толпе, которая уже не умещалась в гостиной и выползла на лестницу и в холл, она теперь не видела ни одного из Тиллингов. Когда у нее появилось опасение, что вечер может пройти напрасно, она почувствовала прикосновение Хьюго.
– Познакомьтесь с Эдвардом Хорсфоллом. Эдвард, это Корделия Грей; она хотела побеседовать о Марке Келлендере.
Эдвард Хорсфолл удивил ее. Она ожидала увидеть престарелого университетского мэтра, немного рассеянного от груза знаний, доброжелательного и непредубежденного наставника. Хорсфоллу же вряд ли было больше тридцати пяти лет. Высокий, худощавый, с длинными, падающими на одну сторону волосами, он напоминал корку от дыни. Сходство усиливала желтая рубашка.
Если Корделия и питала втайне стыдливую надежду, что он немедленно проникнется к ней интересом и посвятит ей все свое время, то таковая моментально рассеялась. Его глаза беспокойно метались по комнате, то и дело возвращаясь к двери. Она заподозрила, что он преднамеренно держится особняком, чтобы оказаться свободным в тот момент, когда появится некто, кого он с таким нетерпением поджидает. Его суетливость сразу бросалась в глаза.
– Вы вовсе не должны оставаться возле меня весь вечер, мне просто хотелось кое-что узнать.
Голос напомнил ему о присутствии Корделии, и он сделал попытку сохранить любезность:
– Мне вряд ли пришлось бы раскаиваться, если бы я избрал вас. Простите меня. Что же вам хотелось узнать?
– Все, что вы можете рассказать о Марке. Вы преподавали ему историю, не так ли? Он был хорошим учеником?
Это не самый важный для нее вопрос, однако, наверное, любой преподаватель с радостью начнет именно с него, решила она.
– Учить его было более благодарным делом, чем некоторых других студентов, с которыми мне приходится сталкиваться. Не знаю, почему он избрал историю. Он вполне преуспел бы в какой-нибудь из естественных наук. Его очень занимали физические явления. Но он занялся историей.
– Вы не считаете, что он поступил так, решив досадить отцу?
– Сэру Рональду? – Он потянулся к бутылке. – Вам что-нибудь налить? Что хорошо на вечерах у Изабелль де Ластери, так это выпивка – потому, наверное, что ее заказывает Хьюго. И здесь, к счастью, отсутствует пиво.
– Так, значит, сам Хьюго не пьет пива?
– Утверждает, что нет. О чем мы говорили? Ах да, досадить сэру Рональду! Марк сказал, будто выбрал историю потому, что понять настоящее невозможно, не поняв прошлое. Надоевшее клише, которое вечно повторяют на собеседованиях, но он вполне мог говорить искренне. На самом деле, конечно, все обстоит наоборот: мы интерпретируем прошлое, основываясь на знании настоящего.
– И каковы были его успехи? Получил бы он степень бакалавра с отличием первого класса? – Она пребывала в наивной уверенности, что эта степень есть высшее академическое достижение, удостоверение интеллектуала, которым его обладатель может пользоваться всю дальнейшую жизнь. Ей хотелось услышать, что Марк претендовал именно на нее.
– Это совершенно разные вещи. Вы, кажется, смешиваете достоинства и достижения. Степень его отличия невозможно предсказать – вряд ли это был бы первый класс. Марк мог прекрасно, оригинально работать, но его материал ограничивался его оригинальными идеями. В итоге получалось что-то неполное. Экзаменаторы любят оригинальность, но сначала на них надо извергнуть признанные факты и устоявшиеся воззрения, чтобы продемонстрировать знание материала. Отличная память и быстрый, легко читаемый почерк – вот залог степени бакалавра с отличием первого класса. А где вы, кстати? – Он заметил, что Корделия не поняла его. – В каком колледже?
– Ни в каком. Я работаю. Я частный детектив.
Он принял эту информацию к сведению совершенно невозмутимо.
– Мой дядя как-то воспользовался услугами вашего собрата, чтобы выяснить, не изменяет ли ему тетя – с дантистом. Оказалось, что так оно и есть, только он мог бы пойти более простым путем – просто спросить их. Он же лишился и жены, и дантиста, да еще оплатил звонкой монетой информацию, которую мог бы раздобыть за просто так. В свое время в нашей семье только об этом и говорили. Мне кажется, это немного…
– …неподходящее занятие для женщины? – закончила Корделия за него.
– Вовсе нет. Как раз вполне подходящее, ибо для него требуются бесконечное любопытство, титанические усилия и склонность вмешиваться в чужие дела.
Он снова отвлекся. У их соседей завязался оживленный разговор, и до них долетели его обрывки:
– …типичный худший вариант студенческой работы: неуважение к логике, сплошные модные фамилии, фальшивая глубина и жуткая грамматика…
Хорсфолл потерял интерес к разговору соседей, сочтя его недостойным своего внимания, и вспомнил про Корделию, хотя его взгляд все еще блуждал по комнате.
– Почему вас так интересует Марк Келлендер?
– Его отец поручил мне выяснить причину его смерти. Я надеялась, вы сможете мне помочь. Создалось ли у вас хоть раз впечатление, что он несчастлив, до того несчастлив, чтобы наложить на себя руки? Он объяснил, почему бросает колледж?
– Мне – нет. Я никогда не был с ним близок. Он вежливо попрощался, поблагодарив меня, как он сказал, за помощь, и ушел. Я сказал приличествующие случаю слова сожаления. Мы пожали друг другу руку. Я был в замешательстве в отличие от Марка. Он же не из тех молодых людей, которые способны испытывать замешательство.
В дверях возник водоворот, и в толпу с шумом влилась порция вновь прибывших. Среди них выделялась высокая темноволосая девушка в огненно-красном платье с огромным, до пояса, вырезом. Собеседник Корделии напрягся, впившись в новую гостью наполовину жадным, наполовину умоляющим взглядом, который Корделия видела и раньше. У нее похолодело внутри. Теперь она вряд ли вытянет из него что-нибудь еще. Отчаянно пытаясь вновь завладеть его вниманием, она сказала:
– Я не уверена, что Марк покончил с собой. Думаю, его могли убить.
Он нехотя ответил, не теряя из виду пополнение:
– Вряд ли. Кто? Из-за чего? Это была малозначительная личность. Он не вызывал ни у кого ничего, даже отдаленно похожего на неприязнь, – разве у собственного отца. Но Рональд Келлендер не смог бы этого сделать, и не надейтесь. В ту ночь, когда Марк погиб, он ужинал в Нью-Холле, в профессорском зале. В колледже как раз был праздник. Я сидел рядом с ним. Сын звонил ему.
– В котором часу? – выпалила Корделия, почти ухватив его за рукав.
– Вскоре после начала ужина, кажется. Бенскин, один из служителей, вошел и передал ему записку. Примерно между восемью и восемью тридцатью. Келлендер отлучился минут на десять, а потом вернулся и принялся за суп. Никто еще не приступал ко второму блюду.
– Он не сказал, чего хотел Марк? Он был взволнован?
– Ни то ни другое. Мы почти не говорили. Сэр Рональд не удостаивает беседой гуманитариев. Прошу меня извинить.
Он удалился, стремясь настичь свою жертву. Корделия поставила рюмку и отправилась на поиски Хьюго.
– Слушайте, – сказала она, – я хочу поговорить с Бенскином, служителем в вашем колледже. Он сегодня на месте?
Хьюго поставил бутылку на столик.
– Может, и на месте. Он один из немногих, кто прямо там и живет. Правда, вряд ли вам удастся выманить его из берлоги. Если это так срочно, мне лучше пойти с вами.
Привратник без малейшего любопытства подтвердил, что Бенскин в колледже, и вызвал его. Бенскин появился спустя пять минут, которые Хьюго использовал для болтовни со сторожем, а Корделия – для прогулки вокруг директорского дома и ознакомления с развешанными на стенах объявлениями. Бенскин был нетороплив и невозмутим – седовласый, аккуратно одетый, с усеянным складками лицом, напоминающим добротный толстокожий апельсин. Корделия решила, что именно так должен выглядеть, к примеру, идеальный дворецкий, хотя впечатление портило выражение мрачноватого и одновременно лукавого пренебрежения.
Продемонстрировав письмо сэра Рональда, Корделия тут же приступила к вопросам. Изворотливость здесь ни к чему бы не привела; кроме того, попросив Хьюго о помощи, она не могла теперь отвязаться от него.
– Сэр Рональд просил меня выяснить обстоятельства смерти его сына.
– Понятно, мисс.
– Мне стало известно, что Марк Келлендер звонил отцу, когда тот ужинал в профессорском зале. В тот же вечер Марк погиб. Вы передали сэру Рональду записку вскоре после начала ужина, не так ли?
– В тот момент у меня сложилось впечатление, что это мистер Келлендер. Но я ошибся.
– Откуда такая уверенность, мистер Бенскин?
– Сэр Рональд сам сделал уточнение, когда я повстречался с ним в колледже спустя несколько дней после смерти его сына. Я знаю сэра Рональда еще с той поры, когда он сам был студентом, и осмелился выразить ему свои соболезнования. В ходе этого недолгого разговора я упомянул телефонный звонок, имевший место двадцать шестого мая, и сэр Рональд сказал, что я ошибся, – тогда звонил не мистер Келлендер.
– Он не сказал, кто же звонил на самом деле?
– Сэр Рональд уведомил меня, что это был его ассистент по лаборатории, мистер Крис Ланн.
– Вы удивились тому, что ошиблись?
– Должен сознаться, что некоторое удивление присутствовало, мисс, однако ошибка не вызвала огорчения. Последующие упоминания печального события были бы излишними.
– Но вы действительно сочли, что ослышались?
Упрямая физиономия старика осталась невозмутимой.
– Сэр Рональд не мог перепутать, кто ему звонит.
– Мистер Келлендер часто звонил отцу, когда тот ужинал в колледже?
– Раньше мне ни разу не приходилось отвечать на его звонки, однако снимать трубку – не моя обязанность. Вполне возможно, что его звонки принимали другие работники колледжа, однако я сомневаюсь, чтобы дальнейшие расспросы могли принести результат, а беседы со служащими колледжа придутся по душе сэру Рональду.
– Любые действия, способные открыть истину, придутся сэру Рональду по душе, – сказала Корделия. Манера речи Бенскина оказалась заразительной, подметила она про себя и добавила более естественным тоном: – Сэр Рональд стремится узнать все возможное о смерти сына. Не можете ли вы что-нибудь мне рассказать и чем-то помочь, мистер Бенскин?
Ее тон был близок к мольбе, однако и это оказалось бесполезным.
– Ничем, мисс. Мистер Келлендер был спокойным, любезным молодым джентльменом, отличался, насколько я мог судить, хорошим здоровьем и отличным настроением до тех самых пор, пока не покинул нас. Его смерть весьма опечалила весь колледж. Что-нибудь еще, мисс?
Он спокойно дожидался, пока его отпустят восвояси. Корделия уступила его желанию. Покинув в сопровождении Хьюго колледж и выйдя на Трампингтон-стрит, она с горечью произнесла:
– Ему нет до этого никакого дела, правда?
– А с какой стати? Бенскин – старый обманщик, но он прослужил в колледже семьдесят лет и видел все это много раз. Вечность для него – как одно мгновение. Я всего раз видел Бенскина опечаленным по случаю самоубийства студента, но тот был все-таки графским сынком. Бенскин считает, что колледжу не подобает допускать таких вещей.
– Но он не ошибся, что звонил именно Марк. Это было видно по его манере – во всяком случае, мне. Он знает, чей голос услышал. Он, конечно, не станет в этом сознаваться, но в глубине души он отлично знает, что не ошибся.
Хьюго беззаботно ответил:
– Старый служащий колледжа, безупречный и исполнительный, – вот вам весь Бенскин. «Теперь молодые джентльмены уже не те, как тогда, когда я стал работать в колледже». Да уж, надеюсь, что не те! В те времена они носили бакенбарды и маскарадные костюмы, чтобы не сливаться с плебсом. Бенскин с радостью вернул бы все это, если бы мог. Он – анахронизм, шествующий по двору рука об руку с величественным прошлым.
– Зато он не глух. Я специально не повышала голос, и он отлично меня слышал. Неужели вы считаете, что он мог ошибиться?
– Chris Lunn, his son[4]4
Крис Ланн, его сын (англ.).
[Закрыть] – звучит похоже.
– Но Ланн называет себя не так. Все время, что я пробыла с сэром Рональдом и мисс Лиминг, они звали его просто Ланн.
– Слушайте, Корделия, не станете же вы подозревать, будто сэр Рональд приложил руку к смерти своего сына! Будьте же логичны! Вы согласитесь, я полагаю: рационально мыслящий убийца надеется, что его не выведут на чистую воду. Вы, несомненно, согласитесь и с другим – Рональду Келлендеру, каким бы отвратительным мерзавцем он ни был, нельзя отказать в рационализме. Марк умер, его тело кремировано. Никто, кроме вас, не заговаривал об убийстве. Затем сэр Рональд поручает вам расследование. Стал бы он делать это, если бы у него было что скрывать? Ему даже не приходится отводить подозрения: их как не было, так и нет.
– Разумеется, я не подозреваю его в убийстве родного сына. Он не знает, как умер Марк, и отчаянно хочет знать это. Поэтому он и привлек меня. Я поняла это во время нашей беседы, здесь я ошибиться не могла. Но никак не возьму в толк, зачем ему понадобилось лгать насчет телефонного звонка.
– Даже если он лжет, может набраться с полдюжины вполне невинных причин. Если Марк звонил в колледж, то по какому-то очень срочному делу, о котором его отцу не хотелось бы распространяться, ибо оно является ключом к самоубийству сына.
– Тогда зачем поручать мне выяснять причины самоубийства?
– Верно, мудрая Корделия; попытаюсь сначала. Марк просит его о помощи, возможно, о срочном визите, но папаша отвечает отказом. Можете представить его реакцию: «Но это же смешно, Марк: я ужинаю в профессорском зале с ректором. Не могу же я оставить котлеты и кларет просто потому, что ты закатываешь истерику и требуешь встречи. Возьми себя в руки!» Подобные речи не вызвали бы одобрения в суде; коронеры славятся придирчивостью. – Хьюго заговорил низким голосом, передразнивая судью: – «Не мне напоминать, как бы это ни было горько для сэра Рональда, что он напрасно проигнорировал призыв сына, в котором определенно звучала мольба о помощи. Оставь он трапезу и поспеши к сыну, блестящий студент мог быть спасен». Кембриджские самоубийцы, как я успел заметить, всегда блестящие студенты; мне не терпится прочесть отчет о дознании, где цитировались бы слова преподавателей, согласно которым студент покончил с собой как раз вовремя, иначе ему было не миновать исключения.
– Но Марк умер между семью и девятью вечера. Этот звонок – алиби для сэра Рональда!
– Он не стал бы рассматривать это под таким углом. Алиби ему ни к чему. Если вы знаете, что ни в чем не виноваты и вас ни в чем не подозревают, то вы не станете думать и об алиби. О нем заботятся только виновные.
– Но откуда Марк знал, где искать отца? Сэр Рональд показал, что не разговаривал с сыном больше трех недель.
– Да, здесь вы правы. Спросите об этом мисс Лиминг. Или лучше Ланна, если звонил именно он. Если вы ищете негодяя, Ланн – самая подходящая кандидатура. Мрачнейшая личность.
– Не знала, что вы с ним знакомы.
– О, это известная в Кембридже фигура. Он разъезжает на своем жутком закрытом фургоне с такой яростью, будто развозит непокорных студентов по газовым камерам. Ланна знают все. Он редко улыбается, а если улыбается, то так, будто проклинает себя за улыбку. Я бы сосредоточился на Ланне.
Они зашагали по Трампингтон-стрит, не произнося больше ни слова, наслаждаясь теплом, ночными запахами и журчанием невидимых ручейков. Над дверями колледжей и в домиках привратников мерцали огоньки, сады и вереницы переходящих один в другой внутренних двориков за невысокими оградами казались далекими и нереальными, как во сне. Корделия неожиданно ощутила одиночество и меланхолию. Будь жив Берни, они бы сейчас обсуждали с ним перипетии дела, уютно устроившись в уголке какого-нибудь кембриджского паба, огражденные шумом, дымом и анонимностью от любопытных взглядов соседей, пользуясь одним им понятным языком и не повышая голоса. Они обсуждали бы личность молодого человека, над ложем которого висела такая умная картина, приобретшего вульгарный журнальчик с похотливыми картинками. Или это была не его покупка? А если не его, то как она очутилась в саду? Они обсуждали бы отца, сказавшего неправду о последнем телефонном звонке своего сына; заговорщически рассуждали бы о невычищенной лопате, наполовину вскопанной грядке, невымытой кофейной чашке, тщательно перепечатанной цитате из Блейка. Они говорили бы об Изабелль и ее испуге, о Софии и ее честности и о Хьюго, определенно знающем что-то о смерти Марка, очень умном Хьюго, только не таком умном, как ему хотелось бы. Впервые с того момента, как взялась за это дело, Корделия усомнилась в своей способности разобраться в нем в одиночку. Если бы рядом оказался кто-то надежный, кому она могла бы все рассказать и кто укрепил бы ее уверенность в себе! Она снова подумала о Софии; но София – бывшая любовница Марка и сестра Хьюго. В деле замешаны оба. Ей придется разбираться во всем самой; если задуматься, то она всегда была предоставлена самой себе. Как ни странно, эта мысль вернула ей уверенность в своих силах и надежду на успех.
На углу Пантон-стрит они замедлили шаг, и Хьюго сказал:
– Возвращаетесь на вечеринку?
– Нет, благодарю вас, Хьюго. Мне есть чем заняться.
– Вы останетесь в Кембридже?
Корделия не знала, вызван ли вопрос одной вежливостью. Решив соблюсти осторожность, она ответила:
– Разве что на день-другой. Я остановилась в скучной, но дешевой гостинице с завтраком рядом с вокзалом.
Он выслушал ложь без всяких комментариев, и они распрощались. Она вернулась на Норвич-стрит. Автомобиль поджидал ее напротив дома 57, выглядевшего темным и неуютным, что подчеркивало ее одиночество; все три окна смотрели на нее, как глаза мертвеца.
К коттеджу она подрулила изрядно уставшей. Оставив машину на опушке рощицы, она взялась за скрипучую калитку. Ночь выдалась темной; она нащупала в сумке фонарик и направила его луч на стену коттеджа и на заднюю дверь. Пользуясь фонарем, она вставила ключ в замок. Едва держась на ногах от усталости, она вошла в гостиную. Повисший на ее запястье фонарик осветил половицы. Затем, повинуясь неосознанному движению ее руки, он послал луч кверху, и ее взгляду предстало нечто висящее посреди комнаты на все том же крюке. Корделия вскрикнула и вцепилась рукой в крышку стола. Это оказался валик с ее кровати, верхняя четверть которого была туго перетянута веревкой, изображая голову, а низ облачен в брюки, принадлежавшие Марку. Пустые штанины, одна короче другой, зловеще висели над полом. Пока она с округлившимися от ужаса глазами и гулко колотящимся сердцем рассматривала композицию, в открытую дверь ворвался ночной ветерок, и валик в брюках стал медленно поворачиваться, словно его качнула чья-то рука.
Видимо, оцепенение, вызванное видом свисающего с крюка кошмара, продолжалось всего несколько секунд, однако ей показалось, что минули долгие минуты, прежде чем она нашла в себе силы забраться на стул и отцепить мерзкое чучело. Но, несмотря на ужас и отвращение, она заставила себя осмотреть узел. Веревка была привязана к крюку самым незамысловатым способом. Это значило, что неизвестный визитер решил не повторяться либо просто не знал особенностей первого узла. Она положила валик на стул и отправилась за пистолетом. Усталость заставила ее забыть о нем, но теперь она жаждала ощутить в ладони надежный холодный металл. Стоя у задней двери, она напрягла слух. Сад внезапно наполнился звуками, загадочными шорохами, шелестом листьев, колеблющихся в прохладном воздухе, словно от чьих-то вздохов, непонятной возней в траве и писком какого-то зверька, не иначе летучей мыши, почти над ухом. Но стоило ей шагнуть в направлении кустарника, ночь словно затаила дыхание. Она замерла, прислушиваясь, как бьется ее сердце, прежде чем набралась сил повернуться и протянуть руку, чтобы завладеть оружием. Пистолет оказался на месте. Она громко вздохнула и немедленно почувствовала себя гораздо спокойнее. Пистолет не был заряжен, но это не имело значения. Она поспешила назад в коттедж, уже не испытывая прежнего страха.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?