Текст книги "Лавандовое поле надежды"
![](/books_files/covers/thumbs_240/lavandovoe-pole-nadezhdy-100532.jpg)
Автор книги: Фиона Макинтош
Жанр: Современная зарубежная литература, Современная проза
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 3 (всего у книги 26 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]
И вот теперь оказалось, что Вольф бросил кафедру в престижном университете и увез с собой младенца, обуреваемый горем по жене и по матери Люка, стремясь как можно дальше уехать от своего прошлого.
В том же самом стылом январе девятнадцатого года судьба свела его с горюющими Якобом и Голдой Боне, зажиточными французами, которые возвращались в Прованс с телом умершей крошки-дочери. Оба проявили к осиротевшим дедушке с внучком жалость и доброту, и там-то, в поезде, Вольф нарушил молчание и рассказал еврейской чете всю правду. Они заключили между собой соглашение, в семействе Боне появился новый ребенок, а происхождение Люка было надежно скрыто за фасадом выдуманных обстоятельств.
Вольф решил, что у Люка будет больше шансов на нормальную жизнь с более молодыми родителями, однако не мог вынести разлуки с ребенком. Так что и он, в свою очередь, остался в Провансе, преподавал в Авиньонском университете, а потом вышел на пенсию и поселился в деревушке под Сеньоном. Сколько Люк себя помнил, в его жизни всегда присутствовал любимый дядюшка Вольф.
Разве мог теперь Люк таить обиду и злость на свою семью, на людей, что выказали ему столько любви, особенно в час, когда ему так этого недоставало?.. Молодой человек глянул на стебельки лаванды в руке – бабушка ждет. Сегодня день воссоединения семьи. Он – единственный сын, он должен защитить своих близких. «Warian» – «защита» по-старофранцузски», – пробормотал он про себя и возвел глаза к небесам. Да уж, Вольф выучил его на славу: теперь он даже думал на разных языках.
Немцы убили его кровных родителей. Такого не повторится с родителями, которых он любит. «Только через мой труп», – молча поклялся себе Люк.
4
Шаги гулким эхом разносились над каменной мостовой Сеньона. На ходу помахав рукой выходящему из церкви кюре, Люк торопился дальше по залитой светом фонарей улице. Впереди уже был виден дом Боне – внушительное трехэтажное строение, стоявшее прямо напротив центрального городского фонтана.
Спускался вечер, но в предзакатные часы светло-охряные стены дома источали теплое сияние в лучах летнего солнца, а серовато-голубые ставни и окна являли собой типичный для Прованса смелый контраст с основным цветом здания. Люк привык принимать эту простую изысканную красоту как само собой разумеющееся и лишь во время нечастых поездок в Париж замечал, как недостает большому городу ярких красок – розовых и фиолетовых, желтых и зеленых, оранжевых и синих тонов Прованса.
Люберон напоминал Люку смешливую деревенскую красотку с роскошными бедрами, распущенными волосами и румянцем во все щеки, одетую в яркое платье и окутанную ароматом садов. А Париж… о, Париж представал ему этакой изысканной узкобедрой фифой в безупречном темно-сером костюме, с легкой и чуть насмешливой улыбкой на устах. Эта дама была изрядной кокеткой – умела вскружить голову своими величественными бульварами в обрамлении стройных платанов, своими знаменитыми садами и дерзкими статуями, своими романтическими уличными фонарями. О да, она флиртовала, и еще как – но никогда не теряла стиля. Люк любил обеих этих «женщин», и ему было больно слышать, что теперь Париж задрапирован полотнищами знамен со свастикой, романтические фонари погасли, а Адольф Гитлер облачил город в жуткое сочетание красного и черного – цвета бойни.
Задумавшись, Люк чуть не налетел на местного булочника.
– Pardon, месье Фугасс. Простите, замечтался.
Седовласый взъерошенный силач пожал плечами, на одном из которых небрежно лежал мешок муки.
– Всем нам нужны мечты. – Голос его звучал удивительно мягко. Фугасс был одинок – жена умерла вскоре после свадьбы, а детей у них появиться не успело. Кое-кто из деревенских молодок пытался завлечь его, но он так и держался особняком, весь уйдя в работу – пек хлеб для тех, у кого не было дома собственной пекарни.
– Допоздна трудитесь, monsieur, – заметил Люк.
– Должен же кто-то позаботиться о том, чтобы дети с утра получили свежие tartines. – Фугасс типично галльским движением пожал плечами.
– Я, пожалуй, попрошу приберечь для нас завтрашней выпечки… Вернулись мои сестры, неплохо бы их чуть-чуть откормить.
– Я заметил. Увы, чтобы оправиться от всего того, что они видели, булочками не обойтись. Из Парижа приходят дурные вести.
– Дурные вести?
Фугасс ответил ему недрогнувшим взором.
Но откуда простому пекарю из глухого альпийского захолустья в южной Франции знать, что происходит в столице?
Тем временем пекарь свернул в свою лавку.
– Bonne nuit, Боне. Наилучшие пожелания вашему семейству. Я испеку для ваших сестер что-нибудь повкуснее. Берегите себя.
Люк не переставал удивляться.
– Bonne nuit, месье Фугасс. – Он с улыбкой кивнул булочнику, однако тот уже скрылся за дверью.
Молодой человек зашагал дальше. В голове царили разброд и смятение. За всю жизнь у него еще не случалось такого плохого дня. Но отец рассчитывает, что он справится…
Ставни выходящих на улицу окон были открыты – обитатели домов надеялись поймать хотя бы слабое дуновение ветра. Очень скоро все позакрываются: с десяти часов начнется комендантский час, из деревни не должно выбиваться ни лучика света. До Люка доносились обрывки разговоров, ворчание, смех, детские голоса, хныканье младенца мадам Тиро. Несколько месяцев назад milice прошлась по деревне и конфисковала все приемники, так что теперь здесь редко слышались привычные звуки радио. Во время рейда Люк работал в поле, но ему все равно было трудно воспринимать эту угрозу всерьез. В milice входили и французы, а своих, местных, никто не боялся.
И все же эти французы состояли в союзе с нацистскими главарями. Размахивая правительственными указами и запугивая безропотных селян, они отобрали приемники у всех, вне зависимости от богатства и положения. Не желая угодить в неприятности, местные жители покорно отдавали все.
Однако бабушка Люка и несколько других своевольных семейств все же припрятали приемники в подвалах. С тех пор Люк с бабушкой регулярно слушали Би-би-си. Люберон располагался достаточно высоко, отсюда удавалось ловить сигнал и слышать сладкие голоса, которые понимал только Люк. И хотя английским он владел не так уверенно, как немецким, все же разбирал довольно много, на ходу шепотом переводя главное для бабушки, жадно внимавшей каждому его слову. Они сидели вместе на полу в погребе, где хранили припасы. Люк вдыхал радующие душу ароматы солений, фруктов и корнеплодов из собственного огорода. Бабушка клала руку на сильное плечо внука, и так, вместе, они вслушивались в занятные messages personnels – обоих радовали странноватые французские обороты, оба свято верили, что это какие-то зашифрованные послания.
Так, вместе, они слышали волнующую передачу из Лондона – выступление бывшего военного министра Франции, Шарля де Голля, призывающего французов не сдаваться, а напротив, всеми способами бороться с немцами. «Франция не одинока!» – заявил он. И даже после окончания передачи лозунг «Vive la France!» еще долго звучал в ушах Люка.
До сих пор ни немцы, ни местные силы milice почти не трогали Сеньон. Жизнь текла совсем как прежде. Крестьянам и фермерам было позволено оставаться на своей земле, чтобы поддержать военную кампанию Германии.
Сеньону повезло: весной там выращивалась черешня, которую обожала вся Франция, летом – лаванда, за которой выстраивались в очередь парфюмеры Европы, осенью – виноград, вина из которого радовали немцев, а зимой – настоящее золото в виде оливок, из которых получали драгоценное оливковое масло. Большинство местных семей охотнее отдали бы в счет военных налогов вино, чем оливковое масло.
Ласточки вернулись на ночь в гнезда, застрекотали цикады. Люк вздохнул, глядя на мерцающую в лиловом небе луну. Можно было подумать, будто в мире все прекрасно.
Выйдя на площадь, Люк с радостью заметил, что кое-кто из селян потягивает в баре вино после долгого трудового дня в поле. Хотя на первый взгляд жизнь в Сеньоне и после начала войны шла своим чередом, к сожалению, чуть не половина местных мужчин сейчас томились в плену. Поражение Франции оказалось неожиданным и молниеносным – наплевав на линию Мажино, военная машина Германии в сороковом году вломилась через Бельгию и Нидерланды, застав сотни тысяч французских солдат врасплох.
В хаосе оккупации кое-кому из солдат удалось бежать и вернуться домой. Они уже успели влиться в повседневную крестьянскую жизнь – работали, как прежде, поднимаясь в пять утра, чтобы накормить скотину, а летом и того раньше. Однако ходили слухи о военном призыве, так что, вполне возможно, их свободе предстояло скоро закончиться. Правительство Виши готовило la reléve – мужчинам из «свободной» зоны предлагали потрудиться на благо Германии. И хотя пока идея преподносилась под маской «добровольности», никто не сомневался, что скоро призыв станет обязательным. За каждого годного к службе французского волонтера обещали освободить троих французских военнопленных. Лаваль отчаянно торговался, пытаясь сыграть на чувстве вины и заставить людей покинуть родные дома ради страдающих соотечественников.
Люк знал: в результате плана Лаваля во многих семьях воцарится раздор. Он ненавидел французскую полицию и milice, принимавших участие в этом шантаже. Вот уж он сам и пальцем не пошевелит на пользу немецкой военщины. Хотя иные из односельчан наверняка перешептывались у него за спиной: ведь он молод, годен к строевой службе и не женат – идеальный кандидат на двухгодичные принудительные работы в Германии, если уж совсем прижмет. Впрочем, как он понимал теперь, немцы не захотят видеть на своей территории людей с еврейской фамилией.
Призыву он не подлежал, поскольку его засчитали среди производителей ценного сырья – одного из важнейших источников благосостояния Франции.
Лаванда была основным ингредиентом для процветающей парфюмерной промышленности. Америка с радостью покупала бы у Люка все эфирное масло, сколько ни произведи, однако молодой человек предпочитал сбывать большую часть товара парфюмерам из Граса, северо-западной части Прованса. Они щедро платили за подлинный лавандовый экстракт, который получали из цветков, собранных вручную ровно в тот миг, когда лаванда достигает пика цветения и дает самый сладостный, почти дурманящий аромат.
Как выяснилось, Люк был нужен не только Франции: немцы тоже хотели, чтобы французы выращивали как можно больше лаванды, ценящейся еще и природными антисептическими свойствами. На передовой, где раненые нуждались в волшебном масле, постоянно требовались все новые и новые поставки.
Проходя мимо бара, Люк улыбнулся и кивнул собравшимся. Его окликали, чтобы передать привет родителям, – деревню успел облететь слух, что семейство Боне вернулось.
К Люку подошел Марсель – долговязый темноволосый молодой человек с серьезными глазами.
– Я слышал, Ракель вернулась… и остальные, – с деланой небрежностью произнес он.
Люк шутливо стукнул Марселя по плечу букетиком лаванды.
– Я передам, что ты о ней спрашивал.
Марсель был бы хорошей парой для Ракели. Ухоженная и окруженная заботой, Ракель, если не помешает война, сможет осуществить свои мечты о музыке и литературе.
Марсель в ответ хлопнул приятеля по спине.
– Спасибо, Боне!
Не оглядываясь, Люк вскинул руку. К тому времени, как он добрался до дома, Якоб и Вольф уже занимались своими делами. Люк все еще был на взводе, так и не успев переварить до конца ошеломляющую правду о тайне своего рождения, но радовался, что возникшая передышка дала шанс хоть немного остыть. Теперь надо держаться как ни в чем не бывало – ради отца.
Не успел Люк войти в заднюю дверь и пройти в гостиную, как умопомрачительный запах куриного рагу обволок его и накрыл с головой, точно уютное одеяло. Саба любила, чтобы семья ела за гладко выскобленным сосновым столом, на котором обычно стояла непритязательная ваза с цветами. Однако сегодня вечером стол был накрыт превосходной скатертью, а на ней красовалась еще более роскошная посуда.
Люк поцеловал мать – какая она крошечная и измученная! – и ободряюще ее обнял. Потом подмигнул старшим сестрам, однако ответа не получил. Похоже, обе тоже вымотались до предела. Люк и представить себе не мог, чего они насмотрелись в Париже. Он невольно вздрогнул, заметив на рукавах висящих на стенке жакетов сестер желтые звезды.
Сара разливала вино, но успела проследить его взгляд и тихонько покачала головой, предупреждая, чтобы он не заговаривал о нашивках.
– Я уж думала, ты никогда не придешь! – вскричала Гитель. – До чего же хорошо оказаться дома!
Девочка бросилась в объятия брата и крепко прижалась к нему худеньким тельцем.
– Проголодалась? – улыбнулся он.
– Ужас как! – призналась она.
Люк охотно поверил. Девятилетние девочки не должны на ощупь напоминать мешок костей.
– Иду, иду! – отозвалась бабушка от плиты. – Гитель, помоги сестрам. Долей папе воды в бокал.
Люк зашел в кухню. Хлопоча над кастрюлями, Ида выглядела совсем маленькой.
– Ах, лаванда! Спасибо. Нам сейчас ой как нужно ее волшебство – поднять настроение твоим родителям. Несколько стебельков сожгу сегодня на ночь – буду отгонять зло.
– Волшебство, – насмешливо повторил Люк. – А молитвами не обойдешься?
– Не смейся надо мной, дитя. – Ида взмахнула букетиком. – Когда б не эти веточки, тебя заставили бы присоединиться ко всем остальным болванам в Германии.
– У остальных болванов не было выбора. Но если и мне придется туда отправиться, то в стране златокудрых незнакомок…
Ида свирепым взглядом заставила его замолчать, быстро сорвала несколько цветочков со стеблей и, вдохнув свежий аромат, кинула цветы в кипящее жаркое.
– Поверь, я молюсь за бедных мальчиков… Ах, чувствуешь запах?!
Люк наклонился поближе и понюхал поднимавшийся над кастрюлей пар.
– Восхитительно!
В кастрюле томилось куриное рагу – приправленное чесноком, душистыми травами и домашней горчицей, сдобренное щедрой порцией сливок от коровы месье Бенуа. Люк не знал больше никого, кто использовал бы для стряпни лаванду.
– Береги лаванду, а она убережет тебя, милый мой, – пробормотала бабушка.
Люк повернулся и пошел обратно в гостиную, тихонько улыбаясь столь твердой вере в его цветы.
– Марсель просил передать тебе привет, – шепнул он Ракель. – Ты же знаешь, он в тебя влюблен.
Довольно улыбнувшись, Ракель ласково отпихнула младшего брата.
Оглядев грустные лица близких, Люк отбросил собственные заботы и подскочил к старенькому граммофону. Прошлой зимой, в одну из редких поездок в Марсель, он выложил за него на черном рынке целое состояние. Люк не понимал, что значит «Begin the Beguine», но ему и дела не было – завораживала музыка.
– Потанцуем, Ракель? – предложил он, пытаясь растормошить сестру.
– Что? – отпрянула она.
Ракель была самой хорошенькой из сестер и самой жизнерадостной, а смеялась до того заразительно, что вся комната разом подхватывала ее смех. В людях она замечала только хорошее. Тем ужаснее было видеть ее усталой и подавленной. Но Люк твердо решил – сегодня он не потерпит никакой грусти. В себе – и то не потерпит. Он выведет семью из мрака.
Молодой человек опустил иглу на виниловый диск, и бархатные звуки кларнета возвестили начало мелодии. Прищелкнув пальцами, Люк кивнул точно в тот миг, когда вкрадчиво вступили медные духовые инструменты, и вновь нахально повернулся к Ракель.
– Люк… – предостерегающе начала девушка, однако он уже направлялся к ней танцующими шагами.
Гитель, захихикав, хлопала в ладоши, Ида у плиты начала тихонько подпевать и покачиваться. Якоб во все глаза смотрел на своих детей.
Люк с улыбкой распростер сестре объятия, позволяя музыке унести себя на волнах счастливых нот. Сейчас во всем мире имели значение лишь томная песня Арти Шоу, смех Ракель и вновь заискрившиеся огромные темные глаза Сары. Даже Голда вроде бы вышла из непонятного оцепенения. Ракель засмеялась, и на лице матери появилась дрожащая улыбка.
– Люк! – повторила Ракель, но он легко подхватил ее и закружил по комнате, да так, что длинные черные волосы девушки взметнулись в вихре.
– Тсс! Представь, что я Марсель, и танцуй.
Сестра наконец расслабилась и позволила вести ее в танце по комнате.
Гитель возбужденно прыгала вокруг.
– Моя очередь! Ну пожалуйста! Ой, ой, смотрите. Папа с мамой танцуют!
Сердце Люка едва не разорвалось от радости при виде того, как отец с озорной искоркой в глазах обводит свою жену вокруг стола и начинает кружиться с ней в медленном вальсе, щека к щеке, точно юные влюбленные. Они сейчас находились в своем собственном маленьком мирке. Ида, улыбаясь сквозь слезы, смотрела на них от двери.
Гитель вертелась вокруг родителей, пытаясь вклиниться и танцевать с ними.
– Погодите, заведу эту песню еще разок, – сказал Люк. Ему не хотелось, чтобы магия закончилась.
– Эй, Ида, – окликнул Вольф самую старшую из собравшихся. – Не возражаешь против хромого партнера?
Под ободряющие крики и аплодисменты внуков Ида сняла передник, и вскоре танцевали уже все. Музыка разбила злые чары. Пусть всего лишь на один вечер, но семья вновь смеялась и любила.
Поменялись партнерами. Люк наклонился пониже, чтобы потанцевать с матерью.
– И когда ты успел вырасти таким высоким, сынок? – со слезами спросила она.
Ему не хотелось отвечать, что это не он вырос, а она усохла.
– За время войны, мама. Господь даровал мне длинные руки, чтобы обнять вас всех… чтобы уберечь вас.
Она была такой хрупкой – вот-вот сломается.
– Мы должны защитить Гитель, – прошептала Голда.
– Не тревожься.
По щеке у нее покатилась слеза.
– Папа с Вольфом тебе рассказали…
Люк покачал головой.
– Мама, не надо! Ничего не изменилось. У меня нет другого дома, кроме нашего.
Отдавшись потоку музыки, он молча танцевал с матерью.
Когда игла зацарапала по пустому винилу, Якоб обратился к семье:
– Давайте же преломим хлеб и вознесем хвалы за то, что мы вместе.
Под присмотром Иды Люк принес чугунок на стол, радуясь, что настроение в комнате стало гораздо лучше. Якоб разложил рагу по тарелкам, и разговор очень скоро перекинулся с Парижа на предстоящий сбор урожая.
– Начнем в четверг, – предложил Люк. – Уродилось все на славу.
– За четверг! – Отец, сияя, поднял бокал. – И за тебя, сынок, за нашего хранителя лаванды.
– Jeudi! За четверг! – хором отозвались все. Новый сезон, новый урожай… но в первую очередь все пили за надежду.
Одна Голда не улыбалась. Она перебирала и перебирала взглядом родных, будто никак не могла поверить, что все здесь, все вместе.
Гитель взяла ее за руку.
– Мама, хватит волноваться! Мы снова в Провансе, да и вообще, моя подружка Мириам говорила, немцы хотят забрать только тех евреев, которые приехали из-за границы. Так что нам уж ничего не грозит.
Попытка утешить мать, полная наивной веры девятилетнего ребенка в собственную неуязвимость, словно проколола мыльный пузырь надежды, что только-только начала зарождаться в сердцах собравшихся.
– Я передумал, – внезапно заявил Люк. Он твердо вознамерился уберечь семью от тревог, а найдется ли место безопаснее, чем их лавандовые поля? – Начнем в понедельник. Участвовать будут все. Мама, Саба, готовьтесь стряпать на всю честную компанию. В этом году дополнительных помощников у нас не будет, придется самим.
5
Праздничное возбуждение первого дня сбора урожая обычно распространяется по всей деревне. Лавандовым полям почти не нужен уход – лаванда растет сама по себе, не требуя полива, так что настоящая работа начинается в пору жатвы. Жаркие споры всегда разгорались по поводу того, пора уже начинать или нет. Местные пчеловоды всегда уговаривали немного повременить, а парфюмеры даже в военное время хотели поскорее получить масло.
Лоран Мартин, друг детства Люка, происходил из семьи потомственных пчеловодов. Его семья и семья Боне были неразрывно связаны друг с другом. Без пчел лаванда не будет опыляться, а без лаванды семья Мартина не смогла бы зарабатывать на жизнь.
По теории Лорана, счастливые пчелы увеличивают доход Люка на десять процентов. Люк только закатывал глаза, однако обычно откладывал начало сбора урожая на несколько дней, чтобы сделать приятное Лорану. Только не в этом году.
Лоран отыскал Люка на лавандовых полях рано утром, когда даже птицы еще не завели утреннюю перекличку.
– Это правда? Вы начинаете сегодня?
– Не стал бы я шутить в таком важном деле.
– Мои пчелы не готовы.
Люк засмеялся.
– Они никогда не готовы.
Люк с Мартином во всем были полной противоположностью друг другу. Люк – высокий, с пышными, но аккуратно подстриженными волосами и широкой белозубой улыбкой. И Мартин – едва ему по плечо, с решительным подбородком, копной черных лоснящихся кудрей и усиками, которые он отращивал для «большей галантности». На фоне Люка Лоран выглядел почти мальчишкой, и, хотя ему было хорошо за двадцать, он еще только мечтал о популярности у женщин.
Прямо-таки обидно, считал Люк – ведь романтично-мечтательный Лоран мог часами читать наизусть стихи, тут бы любое девичье сердце растаяло. Но Лоран, страстный от природы, все же уступал другу в решительности и силе характера.
– На одиннадцать дней раньше, чем в прошлом году, – простонал Лоран.
– Знаю, и все же начинаем сегодня, – отозвался Люк.
Лоран сорвал стебелек лаванды.
– Даже мне видно, что она еще не в полном цвету.
– Времена нынче сложные.
– Сложнее, чем в прошлом году? Что изменилось? Мы все еще воюем. Франция все еще оккупирована. Люди все еще гибнут.
– Тем больше причин поскорее получить масло.
– Чтобы уберечь немцев от заразы?
Люк вздохнул и помрачнел.
– Лоран, дело в моей семье. Увидишь моих сестер, сам поймешь. Сбор урожая поможет им держаться вдали от властей, а тут, в благоуханных полях, у любого станет легче на душе. – Лицо его смягчилось. – Я помогу тебе передвинуть ульи на другие поля.
Лоран тихонько застонал.
– Уступи, прошу тебя!
Люку хотелось рассказать другу о том, что узнал о своем происхождении. Но сейчас было не время.
– Ну ладно, ладно, – махнул рукой Лоран. – На одном условии.
– Называй, – заверил Люк, прищурившись и обводя взглядом поля в поисках самого удобного места, чтобы греть воду для «Лебеденка».
– Ты собираешься делать предложение Катрине?
Люк засмеялся.
– Нет. А это условие?
Лоран нахмурился.
– Условие – чтобы ты перестал с ней встречаться. – И пояснил в ответ на удивленный взгляд Люка: – Пока ты не уберешься с картины в целом, она мое предложение и слушать не станет.
– Считай, уже убрался. – Люк вскинул руки, показывая, что сдается.
– Обещаешь? Ты перестанешь… ну знаешь… с ней?
Люк ощутил легкий укол изумления – и вины. Он и понятия не имел, что Лоран сохнет по Катрине.
– Что ж ты раньше-то не сказал?
– А ты бы прекратил?
– Ну конечно. Разве у меня совсем сердца нет?
– Катрина, наверное, как раз и считает, что нет. Собственно, я бы мог назвать изрядное количество девушек, которые с ней согласятся.
– Я всегда честен с ними. Я им не лгу.
– Пусть так. Но тебе не кажется, что женщины иной раз хотят, чтобы им солгали?
– Нет, Катрина злится на меня потому, что не добилась того, чего хотела.
– Это потому, что она на тебя глаз положила. Если ты не будешь обращать на нее внимания, может, она и меня заметит.
Люк приобнял товарища.
– Послушай… мне очень жаль. Даю слово – я больше к ней и пальцем не притронусь, разве что поцелую в щечку, когда буду поздравлять на вашей свадьбе.
Лоран просветлел.
– Загляну к ней сегодня вечером. Я… мне кажется, я ее люблю…
Люк улыбнулся.
– Я не люблю ее так, как ты. Говоря начистоту, я ее вовсе не люблю.
– Но почему?
– Дело не в Катрине. – Люк провел рукой по волосам. – Наверное, я вообще на это не способен.
– На что? Любить?
– Ну нет, семью же свою я люблю. Даже тебя люблю! Но любить женщину, вот как ты… – Он покачал головой. – Сам факт, что ты ее так долго ждал… Нет, сам факт, что ты ее так долго ждал и все еще любишь. Это так… самоотверженно. По-моему, если бы я кого полюбил, то не вынес бы, если бы она смотрела на другого мужчину.
– Тогда давай надеяться, что тебе не придется испытывать свою любовь таким образом.
– Мне очень жаль, – серьезно произнес Люк.
– Может, ты и бесчувственный самонадеянный гад, – промолвил Лоран без тени гнева, – но ты – единственный, кому я доверяю целиком и полностью.
– В наши дни доверие – большая редкость.
– А Фугассу ты доверяешь? – внезапно спросил Лоран.
Столь резкая смена темы застала Люка врасплох.
– Булочнику? А почему бы нет?
– Не знаю. Недавно я заметил, что он за мной наблюдает, и очень пристально.
– Он за тобой наблюдает? Но как?
– Украдкой.
– Ты не должен ему денег? Или твоя семья?
– Ничего подобного! – возмущенно заявил Лоран.
– Может, он считает, что ты должен записаться в добровольцы?
Лоран фыркнул.
– Казалось бы, кому, как не ему, понимать, что нам нужны пчелы.
– А ты ничего такого у него за спиной не говорил?
– Да я его почти и не знаю!
– Тогда, наверное, он тоже мечтает о Катрине, – театрально возвестил Люк.
– Балда! Все знают, что Фугасс до сих пор каждый вечер ходит на могилу жены.
Люк опустил взгляд.
– Да. Вот о такой любви я и говорю. Просто не представляю, чтобы я кого-нибудь так любил. Только посмотри, что любовь сделала с Фугассом. Вся его жизнь вращается вокруг кладбища и ухода за могилой. Никогда не становись таким, Лоран. Обещай мне.
– Люк, не надо бояться любви. Это все, что есть у нас в жизни, особенно теперь. Если у тебя есть любовь, у тебя есть все.
– А откуда ты знаешь, все или не все?
– Я знаю свое сердце… и оно переполнено.
Люк поморщился.
– А тебе не кажется, что время для любви сейчас – хуже не придумаешь? Вот гляжу я на Марселя, как он сохнет по Ракель, и так и слышу все эти разговоры о призыве. Его заберут, к гадалке не ходи. Третий сын. Без шансов.
Лоран мгновенно приуныл.
– Ох, подозреваю, мне тоже не отвертеться. И отец у меня не так стар, как твой. Они и его сочтут годным. Тебе-то, Боне, хорошо. Никто не захочет обрушить французский парфюмерный рынок.
– Мы не вырастим лаванды без твоих пчел, Лоран. Знаешь, если за тобой придут, – убегай. Давай дадим друг другу слово, что не станем сражаться за Гитлера.
Лоран испустил тяжкий вздох.
– Тогда меня просто пристрелят. Милиция бродит по округе, только и выискивая повод поразмять мускулы. Видал, как жандарм Лондри размахивает новым пистолетом?
– Мерзавец Лондри. Что-то часто я слышу его имя.
– Не стой у него на пути, Люк.
– Ты уже второй, кто меня предупреждает. Пожалуй, надо-таки попробовать встать у него на пути.
Лоран схватил друга за рубашку.
– Не будь идиотом! Я слышал, что происходит в Париже. Хотя бы ради семьи – сдержи свой горячий нрав и держись от этой дряни подальше.
Люк разжал кулак друга.
– За меня не тревожься.
– Думаешь, ты неуязвимый? Немцам тебя пристрелить – что на тебя же плюнуть.
– Кто-то же должен давать им отпор, – заметил Люк, отворачиваясь. – Ты куда?
– За «Кигнетом». Будешь помогать с обрезкой?
– Ты же знаешь, я каждый год помогаю. Все мои тоже придут. Мы передвинем улья.
– Спасибо. Я попросил месье Фугасса прислать чего-нибудь на завтрак работникам. Соберемся к рассвету. Подождешь его?
– Ага. День, видать, будет жаркий. Чем скорее начнем…
– После прошлой зимы надо радоваться.
– Очень надеюсь больше никогда такой зимы не видать.
– А я надеюсь, будет еще хуже! – заявил Люк. Лоран посмотрел на него, как на полоумного. – Чем суровей зима, тем нам тут, в Сеньоне, безопасней. По снегу сюда никто не заявится… если тут остался хотя бы немец, видавший русскую зиму.
– Хватит с меня разговоров о зиме! Дай порадоваться лету, моим пчелам, твоим лавандовым полям и моей прелестной Катрине.
На полях Боне росла дикая лаванда, однако Люк, хотя и не хотел признавать этого вслух, понимал: будущее за культивацией. С другой стороны, культивация лаванды означала потерю качества; лишь дикая альпийская лаванда могла сохранить репутацию французской парфюмерной промышленности. Сторонники культивации уже начали засаживать поля гибридной лавандой, способной расти на меньших высотах и дающей урожай почти вдвое больше, чем у дикой. Но и масло такой лаванды было более вяжущее и терпкое. Этим земледельцам предстояло в скором будущем производить антисептические средства, мыла и средства для мытья посуды. Lavandula angustifoli – самый чистый вид дикой лаванды, произрастающей лишь в Любероне на высоте восьмисот метров, – всегда останется волшебным эликсиром, мечтой парфюмеров.
Решение Люка начать сбор урожая раньше обычного удивило жителей деревни, но никто и не думал отказываться от денег Боне. Вместе с немногочисленными местными работниками в поля вышла и семья Боне. Люк растрогался, увидев, как они сидят в телеге, которую вез ослик Цезарь. Гитель весело скакала вокруг, свежая и сияющая. Ида и Голда с головой погрузились в беседу, но Сара и Ракель в ней не участвовали. Щеки у сестер ввалились, под летними блузками торчали острые худенькие плечи. По сравнению с ними знойные девушки юга казались воплощением здоровья.
Сегодня утром Голда впервые за много дней пила за завтраком настоящий кофе из последних скудных запасов и даже расплакалась, так долго ей приходилось довольствоваться напитком из цикория.
– Все в городе посажены на продуктовые пайки, а у евреев даже эти пайки урезанные, – объяснил Люку Якоб. – Гитель за последний год совершенно не выросла. Ей не хватает мяса и молока. Мне приходилось все покупать на черном рынке. – Он привычно пожал плечами. – За большие деньги достать можно все, даже хороший кофе, но твоя мать настаивает, что мы должны жить, как все.
Сегодня Якоб выглядел крепче, чем накануне, и на Люка нахлынула ностальгическая радость при виде белой соломенной шляпы с яркой красной лентой. Когда Люк был маленьким, отец всегда надевал эту шляпу, отправляясь в поля.
Люк поздоровался с пятью наемными работниками, вспоминая годы, когда к ним на поля выходило куда как больше народа. Кроме мужчин явилась и стайка женщин, стремящихся доказать, что они ничем им не уступают. Правительство Виши изначально призывало работодателей увольнять женщин, чтобы те сидели дома и рожали детей, но многие француженки, как эти вот жительницы Сеньона, открыто смеялись над подобными директивами.
Люк раздал собравшимся инструменты, в том числе маленькие серпы для подрезания стеблей. Мужчины получили еще и по trousse – специальному брезентовому мешку, который носили на спине так, чтобы удобно было забрасывать туда через плечо срезанные цветы.
Хотя сборщиков урожая ласкал нежный приветливый ветерок, день предстоял сухой и знойный – через час-другой компанию им будет составлять лишь безжалостное солнце. Пока же было самое лучшее время насладиться моментом – на заре, когда небо стремительно наливается светом, раскидывая во все стороны пальцы сияющей синевы, а в воздухе стоит упоительный аромат лаванды. Люк почти убедил сам себя, что в его мире все прекрасно. Почти.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?