Текст книги "Прикосновение"
![](/books_files/covers/thumbs_240/prikosnovenie-5646.jpg)
Автор книги: Фрэнсис Вилсон
Жанр: Ужасы и Мистика
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 3 (всего у книги 24 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]
Сильвия попыталась взять себя в руки. Уже много лет она не вспоминала о своей старой квартире, о той жизни, в которой бок о бок существовали Сильвия Нэш и мужчина. Эта жизнь кончилась навсегда: нет уже ни той Сильвии Нэш, ни того мужчины. Мужчина умер, а сегодняшняя Сильвия Нэш не нуждалась в прежней жизни. Из обломков старой она построила себе новую. И никто не вправе повернуть ее вспять.
Да и к тому же Алан Балмер был уже занят.
Маленькая, приятная, вполне респектабельная фантазия – единственное, что ей сейчас оставалось. Сильвия подумала, что неплохо бы позаботиться о своей репутации, и криво усмехнулась.
Она вернулась на кухню. Джеффи еще сидел за столом и скреб ложкой по дну тарелки. Сильвия налила ему стакан молока.
– Хорошо, малыш... – прошептала она, ласково поглаживая пальцами вьющиеся волосы мальчика, пока тот большими глотками пил молоко. – А сейчас мы умоемся и отправимся к доктору Балмеру, пока в его приемной еще не очень много людей.
Джеффи не обращал на нее никакого внимания. Он покончил с молоком и разглядывал дно стакана.
«В один прекрасный день ты будешь разговаривать со мной, Джеффи, будешь называть меня мамочкой...» Сильвия поцеловала его в лоб. Как могла она так сильно любить это существо? Существо, которое даже не ощущало ее присутствия?
«Ты будешь, черт побери. Ты будешь!»
* * *
Ярко освещенная приемная была переполнена людьми самого разного возраста, вида и роста. Регистраторша сказала Сильвии, что доктор Балмер подчеркнул имя Джеффи и их сейчас же пригласят в кабинет. Двое малышей при виде Ба подняли крик, и вьетнамец вышел, чтобы подождать в машине. Сильвия села напротив дамочки, одетой в дешевое синтетическое платье и с плохо скрываемой завистью разглядывающей ее изящную курточку от Альберта Нитока.
«Все равно это тебе не подошло бы, милочка», – мысленно усмехнулась Сильвия, прижав к себе Джеффи.
Маленькая девочка лет четырех-пяти, с голубыми глазами и светлыми прямыми волосами подошла к Джеффи. Некоторое время она рассматривала его в упор, а затем вдруг сказала:
– А я здесь с мамой, – и указала пальчиком на женщину, сидевшую в другом конце комнаты и углубившуюся в чтение журнала. – Вот это моя мама.
Джеффи посмотрел поверх ее левого плеча и ничего не ответил.
– Моя мама больна, – сказала девочка громко, – а твоя мама тоже больна?
Для Джеффи эта девочка была всего лишь предметом обстановки – он не уделил ей ни малейшего внимания, – однако ее громкий голос привлек внимание других пациентов. В комнате стало тихо – все ждали, что же все-таки ответит Джеффи, но мальчик молчал. Сильвия закусила губу и вся напряглась, стараясь найти выход из создавшегося положения. Но маленькая девочка сделала это за нее.
– У моей мамы болит животик, – выпалила она, – вот мы и пришли к доктору. Моя мама все время бегает в туалет.
В приемной раздался сдержанный смех, женщина, покраснев, отложила журнал и вывела маленькую девочку из приемной.
Джеффи не засмеялся и даже не улыбнулся.
Вскоре их вызвали в кабинет для осмотра. Сильвия посадила Джеффи на стол и раздела его до трусиков, которые, кстати, оказались сухими. Джеффи обычно ходил сам в туалет, но если он был чем-то сильно занят или находился не дома, то просто мочился в трусы. Няня измерила ему температуру, сказала, что она в норме, и велела немного подождать. Алан пришел через десять минут. Он улыбнулся Сильвии и наклонился к Джеффи.
– Значит, ночью у тебя было все в порядке, малыш? Животик больше не болел? Ну-ка, ложись и покажи мне его.
Обследуя Джеффи, он продолжал разговаривать с ним так, как если бы перед ним лежал обычный восьмилетний мальчик. Что сразу же понравилось Сильвии в манерах Алана – так это его подход к Джеффи. Большинство врачей, с которыми она имела дело, тщательно и осторожно обследовали мальчика, но никто и никогда не разговаривал с ним на равных. Они беседовали с ней, а не с Джеффи. «И в самом деле, чего с ним говорить, если он не слушает и не отвечает?» И Сильвия не замечала этого до того самого дня, когда Джеффи упал и разбил себе локоть, и им пришлось ехать к Алану. Сильвия была уверена, что у мальчика перелом, и бросилась было с ним в больницу к своему дяде Лу, но потом вспомнила, что Лу в тот момент находился в отпуске. Зато его бывший компаньон доктор Балмер был на месте. Сильвия и Балмер познакомились несколько лет тому назад в приемной дяди Лу. Тогда ей еще ничего не было известно об Алане, кроме того, что дядя как-то обмолвился о нем, будто бы он «очень толковый». И вот теперь Сильвия отважилась показать Джеффи этому «толковому доктору».
Короткий визит к нему стал для нее самым настоящим откровением. Аутизм Джеффи нисколько не смущал Алана. Он обращался с Джеффи как с нормальным человеческим существом, а не с чурбаном, лишенным слуха, зрения и речи. Когда он говорил, в его голосе чувствовалось уважение, пожалуй даже почтение к больному, ведь он обращался к иному человеческому существу. И это не было театральной позой. Сильвия чувствовала, что подобная манера общения с людьми органически присуща этому человеку. Когда Алан поднял Джеффи со стула, тот на мгновение прильнул к нему. И это решило все. С тех пор одному только доктору Алану Балмеру было дозволено лечить Джеффи.
Дядя Лу немного обиделся, узнав, что Алан обследовал Джеффи, но эта обида была сущим пустяком по сравнению с тем взрывом негодования, который последовал после того, как Сильвия передала историю болезни Джеффи в клинику Алана...
И вот теперь она вновь наблюдает, как «толковый доктор» ощупывает и простукивает животик Джеффи. С годами Алан становился все красивее. Седина коснулась его темно-каштановых волос, что, впрочем, ничуть не старило их обладателя. Напротив, он стал выглядеть еще более импозантно. Алан отвечал идеалу мужчины: высокий, стройный, с длинными ногами и проницательными темно-карими глазами...
– Ты молодчина, Джеф, – сказал Алан, усадив мальчика на стол. – Однако ты начинаешь толстеть. – Он сел рядом, нежно обнял Джеффи за плечи и повернулся к Сильвии: – У него слегка вздут животик. Он очень быстро глотает пищу?
– Втягивает, как пылесос.
– Вы не можете проследить за тем, чтобы он ел помедленнее?
– Легче сказать, чем сделать.
– Надо либо уменьшить порции, либо сделать так, чтобы он больше двигался.
– Пожалуй, я запишу его в скауты, – ответила Сильвия с едва заметным оттенком иронии.
Алан почувствовал саркастическую нотку в ее ответе и вздохнул:
– Да, я знаю – легче сказать, чем сделать.
Они понимали друг друга. В течение ряда лет Сильвия и Алан сообща заботились о Джеффи и легко находили общий язык в случае редких радостей и частых огорчений в жизни с умственно-неполноценным ребенком.
– Я попытаюсь, – сказала она. – Может быть, я буду просто больше гулять с ним.
– А он-то будет гулять?
– Конечно, если я стану водить его за руку и рядом не окажется Ба.
– Ба?
– Да. Ба ужасно портит его: все время таскает на руках. Поэтому, когда вьетнамец поблизости, ножки Джеффи не работают.
Алан рассмеялся.
– Ну что ж. Что бы вы ни заставили его делать – все пойдет на пользу.
Сильвия принялась одевать Джеффи, пока Алан возился с бумагами.
– Я хочу поблагодарить вас за то, что вы заехали ко мне прошлым вечером, – сказала она, вспомнив, как была поражена, когда, открыв дверь, увидела его на пороге. – Сожалею, что вызов оказался напрасным.
– Совсем не напрасным. Нам обоим лучше спалось в ту ночь.
– Да, кстати, по поводу домашних визитов: вы часто посещаете одиноких вдов?
Сильвия любила смотреть, как Алан краснеет. И на этот раз он не разочаровал ее.
– По правде сказать, да. Здесь неподалеку живет одна маленькая старушка – она прикована к постели после нескольких инсультов. Я навещаю ее раз в месяц.
– А как насчет молодых дам?
– Все зависит от характера болезни. Вообще-то в домашней обстановке лечить очень неудобно.
Сильвия подавила улыбку. «Бедняга, он так старается сохранять холодный и официальный вид».
– А что, если у нее чесотка, вылечить которую способны только вы?
Он улыбнулся немного лукаво:
– Я посоветовал бы ей принять ванну. Или холодный душ.
Она засмеялась. Ей так нравилось, что при всей его старомодной чопорности и неколебимой устойчивости, он все же обладал и чувством юмора.
– Да, кстати, – спросил Алан, пока Сильвия смеялась, – приглашение на вечер еще в силе?
– Так вы все-таки сможете прийти? – Ее охватило радостное чувство.
– Да, сможем. Поначалу я думал, что мы заняты, но потом выяснилось, что это не так.
– Чудесно! В девять часов, без смокинга.
– Мы будем.
– Отлично. В таком случае, я смогу затащить вас к себе наверх и показать кое-что из моих японских эротических гравюр.
Алан смотрел на нее открытым взглядом, в выражении его лица чувствовалась легкая досада.
– Знаете, в один прекрасный день я могу принять ваш вызов.
«Не осмелитесь!» – Сильвия уже готова была произнести эти слова, но в последний момент прикусила язык.
– Разве я вас пугаю? – спросила она, открыв дверь смотровой комнаты и подтолкнув в нее Джеффи. – Счастливо вам съездить в Вашингтон. Жду вас в субботу вечером.
Поднимаясь в холл, Сильвия размышляла над тем, почему она так всполошилась, когда Алан сказал ей о «вызове». Скорее всего она просто не хотела ответных действий с его стороны, понимая, что значительная доля его очарования состоит именно в недоступности. И именно это свойство выделяло его среди многих знакомых ей мужчин, таких, как некоторые друзья Грета и мужья ее подруг, норовившие «утешить» ее после кончины мужа. Но их представление об утешении всегда было связано с постелью. В то время у нее на многое раскрылись глаза. С тех пор у Сильвии были увлечения, но ни с кем из них она не имела близких отношений.
Алан делал вид, что не замечает ее авансов. А она, со своей стороны, догадывалась, что его влечет к ней, и это обстоятельство делало ее невинную игру еще более заманчивой, а Алана – еще более благородным.
Но зачем она все это устраивала?
Сама она никогда не смогла бы ответить на этот вопрос. Изо всех мужчин только одного Алана она поддразнивала таким образом, но именно его она уважала больше, чем кого бы то ни было. Но зачем же в таком случае заставлять его краснеть? Зачем искушать его? Может быть, она делала это потому, что знала: Алан безупречен? Или же она хотела сбросить его с пьедестала, доказать, что этот рыцарь без страха и упрека – всего лишь колосс на глиняных ногах?
Нет. Она совсем не хотела этого!
Тогда почему же ей доставляло такое наслаждение дразнить его?
Этот вопрос постоянно вертелся у нее в голове, но она никогда не находила на него ответа.
Может быть, что-то неладно у нее в голове – где-то произошло короткое замыкание? Однако Сильвия тут же отмахнулась от этой неприятной мысли.
«Все это только шутка, – подумала она. – Всего лишь шутка».
Глава 4
Алан
– Ты решительно не хочешь ехать со мной?
Джинни посмотрела на него сквозь свои зеленые контактные линзы и улыбнулась.
– Ты знаешь, я бы с удовольствием поехала, Алан, однако не могу бросить Джози. Мы собираемся...
Он знал: соревнования по теннису в клубе. Джинни и Джози вышли в четвертьфинал парной игры для женщин.
– Разве я так часто участвую в показательных выступлениях перед сенатским подкомитетом? Ты бы оказывала мне моральную поддержку.
– Знаю, дорогой, – сказала Джинни, обнимая его. – Я никогда не стала бы участвовать в соревнованиях, если бы думала, что у нас есть хоть малейший шанс продвинуться так далеко. Но сейчас Джози рассчитывает на меня, и я не могу ее подвести.
Алан был уже готов сделать язвительное замечание, но в последний момент удержался. Ему не хотелось напоследок поссориться с женой.
– Зато я могу подвезти тебя в аэропорт, – сказала Джинни.
– Нет, лучше не надо. Я не знаю точно, в какое время я буду завтра возвращаться. Пусть лучше машина постоит на парковочной площадке.
Он обнял и поцеловал ее, затем резко направился к двери с сумкой в руке.
– Счастливо! – крикнула Джинни и махнула рукой, когда Алан садился в машину.
Он улыбнулся ей в ответ, надеясь, что улыбка выглядела искренней. Он был задет гораздо больше, чем ему хотелось бы в этом признаться.
Майк Свитцер сказал ему, что всем врачам, выступавшим в поддержку законопроекта о «Своде норм», комитет оплачивал все расходы, включая даже лимузины, встречавшие их в аэропорту. Те же, кто выступал против, должны были добираться к месту назначения собственными средствами.
Итак, Алан добрался «собственными средствами» из национального аэропорта и остановился в отеле «Кристал-Сити» что в Арлингтоне, где получил номер с видом на Потомак. Вечер был холодный и ясный; из окна Алан наблюдал за облитыми светом реклам силуэтами небоскребов на дальнем берегу реки, отражающихся в покрытой рябью воде.
Он терпеть не мог путешествовать – у него возникало чувство изолированности, оторванности от работы и от дома, как будто вдруг в его организме выключили рубильник и он переставал существовать. Алан встряхнулся – он не переносил этого ощущения.
Открыв свою дорожную сумку, он вытащил бутылку виски и, откинувшись на кровати со стаканом в руке, уставился в телевизор, ничего не видя перед собой.
Нет смысла обманывать себя: он нервничал, боясь завтрашнего дня. Ему еще никогда не приходилось давать показания перед каким бы то ни было комитетом, тем более перед таким, где председательствует свирепый сенатор Джеймс Мак-Криди. Какого черта, спрашивается, он согласился участвовать в этом? Чтобы его поджаривала на своем вертеле шайка политиканов? Очевидно, он сошел с ума. А во всем виноват этот Майк – о, пардон, член Конгресса Свитцер. Если бы он не втянул Алана в эту авантюру, Алан бы сейчас спокойно лежал дома, в собственной постели, и смотрел телевизор.
Но нет, это все чушь собачья. Алан отлично понимал, что на самом деле ему некого винить за то, что он оказался здесь, кроме как самого себя. Он искал возможность выступить против «Свода норм медицинского обслуживания», и вот Майк дал ему такую возможность.
Но что это выступление даст?
Алан усмехнулся. «Может быть, я принадлежу к вымирающему роду врачей-одиночек... что-то вроде динозавра...» Врач, практикующий в своей области; старающийся установить личные отношения с пациентами, завоевывающий их доверие, вступающий с ними в личный контакт; врач, к которому они могут обратиться со своими жалобами и проблемами, которого они приглашают, когда заболевают их дети, имя которого значится в списке тех, кому эти люди посылают поздравительные открытки к Рождеству.
Что ж предлагает ему новый законопроект? Пациент номер такой-то обслуживается врачом таким-то – чиновником, который работает на правительство или на клинику, обследует "X" пациентов в час в течение "У" рабочих часов в день, а затем подписывает бумаги и отправляется домой, как любой другой чиновник.
Нельзя сказать, чтобы Алан был абсолютно безразличен к преимуществу фиксированного рабочего дня – от девяти утра до пяти вечера. Нормальные часы работы, гарантированный доход и льготы, никаких вызовов среди ночи или в воскресенье вечером, в разгар спортивных игр. Все это очень заманчиво...
Но это, пожалуй, приемлемо скорее для роботов, а не для таких динозавров, как Алан.
Свитцер выступал в качестве защитника прав американских врачей, но сколько в этом выступлении было искреннего и сколько притворного, Алану трудно было сказать. Он был знаком с Майком еще со времен их совместной учебы в Нью-йоркском университете. Они были довольно хорошими друзьями до тех пор, пока после защиты дипломов не разошлись в разные стороны: Майк – по юридической части, а Алан – по медицинской. Майк всегда считался очень приличным парнем, но теперь, занимая достаточно высокий пост, он просто не мог не следить за тем, откуда и куда дует ветер.
И, конечно же, он хорошо знал, какой линии придерживаться: как в городском Отделе здравоохранения, так и на национальном уровне, где он сталкивался с сенатором Мак-Криди. В какой мере противостояние законопроекту о «Своде норм медицинского обслуживания», поддерживаемому Мак-Криди, определялось его личными убеждениями, а в какой-то тем, что Мак-Криди и глава городского Отдела Каннигхэм были членами другой партии, нежели Мак-Криди.
Алан этого не знал и посему его позиция была уязвима. Однако в настоящий момент ему приходилось доверять Свитцеру, поскольку у него не было другого выбора.
«Итак, завтра я положу свою голову на плаху...»
Слушания начинались очень рано – в 7.00 утра. Поэтому Алан выключил телевизор, разделся, налил себе еще порцию виски и, погасив свет, лег спать. Поначалу он попытался поймать по радио какую-нибудь старомодную музыку, но слышимость была плохой, и ему пришлось засыпать в тишине. Алан чувствовал, что ему придется запастись терпением, потому что было ясно, что ему предстоит та еще ночь.
Это случалось всякий раз, когда ему приходилось уезжать из города: первую ночь он неизменно мучился от бессонницы.
Ворочаясь на непривычной кровати, он боролся с одеялами, и в это время его взору представали образы нынешних пациентов – больных, которых он покинул. Алан судорожно принимался вспоминать, не сделал ли он каких-либо ошибок в диагнозе и не назначил ли неправильного лечения, а если сделал, то не обнаружится ли это слишком поздно. Подобные заботы одолевали его каждую ночь, но особенной силы они достигали тогда, когда он находился вне города.
Алан задавался вопросом: неужели и все остальные врачи также лежали по ночам без сна, беспокоясь о своих пациентах. Он никогда и никому об этом не рассказывал, боясь показаться наигранным.
Видения нынешних пациентов, естественно, сменились видениями будущих – результат постоянного стремления держаться в курсе всех достижений современной медицины. Алан знал, что эта задача практически недостижима, но его неизменно мучило то, что он мог не знать какого-то нового средства диагностики или вида терапии, которые были бы способны изменить течение болезни пациента.
И наконец его подсознание всегда приберегало самое худшее: видения прошлых пациентов. Их он боялся больше всего. Подобно молчаливой толпе, собравшейся вокруг места автомобильной катастрофы, его постель обступали все ошибки, допущенные им когда-либо за время его врачебной практики. Они взбирались на его одеяло и кружились над его головой до тех пор, пока он окончательно не погружался в сон.
Первой у изголовья его кровати появилась Кэролайн Венделл. Она обнажила свои плечи и ноги, чтобы показать ему появившиеся у нее на теле жуткие кровоподтеки. Во время первого своего визита к Алану эта девушка еще не знала, что клетки ее костного мозга поражены и что она обречена. Не сразу узнал об этом и Алан. И теперь он с отвращением вспоминал болезненное, тошнотворное чувство, охватившее его после того, как он сделал анализ крови и увидел, что количество белых телец в капиллярном столбике во много раз превышает норму. Кэролайн вскоре умерла от острой лимфатической лейкемии, так и не дожив до зрелого возраста.
Затем к нему на кровать вскарабкался маленький Бобби Гривс. Его случай наглядно демонстрировал, что тот вред, который могут причинить друг другу люди, значительно превосходит тот, что причинили телу молодой девушки взбесившиеся клетки костного мозга. Бобби числился пациентом Алана еще со времен его студенческой практики. И вот теперь мальчик доверчиво повернулся, чтобы показать доктору свою спинку – на ней был виден огромный багровый ожог второй степени в виде отчетливого треугольного отпечатка парового утюга, принадлежавшего его пьянице матери.
Вслед за Бобби в видениях Алана почти всегда появлялась Табата – маленькая семимесячная девочка, потерявшая зрение оттого, что ее часто били по голове. Несмотря на просьбы, мольбы и решительные протесты Алана, суд принял решение возвратить обоих детей родителям, и он уже больше никогда их не видел воочию.
На смену Бобби и Табате появилась Мария Кардоза. Ее образ чаще других посещал Алана. Это была красивая девятнадцатилетняя девушка. Как обычно, она лежала в своей больничной кровати обнаженная, и кровь сочилась у нее изо рта, носа, из разрезов на животе, из ануса и влагалища. Такой он видел ее в последний раз, и это видение навсегда запечатлелось в его сознании. Четыре года тому назад он впервые встретился с Марией, проходя через приемный покой, куда после автомобильной аварии на шоссе №107 ее привезла «скорая помощь». Поскольку в этот момент в клинике не оказалось других врачей, Алан ассистировал хирургу, удаляющему девушке разорванную селезенку, помог сшить разорванную печень. Операция прошла удачно, но в организме были разрушены факторы свертывания крови, и кровотечение невозможно было остановить. Алан поднял с постели врача-гематолога, но несмотря ни на что кровь у Марии не сворачивалась. Алан стоял у изголовья ее кровати и наблюдал, как медсестры вливали в вены девушке различные растворы и препараты и как все это мгновенно выливалось обратно через разрезы на животе. В этот миг он испытал чувство ужасного, почти истеричного отчаяния от своего бессилия, от бесплодности всех своих потуг спасти девушку. Через некоторое время у нее отказали почки, потом наступил паралич сердца, и наконец Мария отошла.
Но с тех пор она и другие алановские пациенты регулярно посещали его в полуночных видениях.
Близилось время начала слушаний. Майк Свитцер все утро суетился вокруг Алана.
– Ты только будь спокоен, парень, – повторял он без конца. – Не давай им себя заговорить.
Алан кивал.
– Разумеется. Не беспокойся. Я в полном порядке.
Но сказать по правде, он не был в порядке и чувствовал себя так, как будто его вскоре должны бросить на растерзание львам. В желудке у Алана урчало, крутило, и ему снова и снова хотелось в туалет, хотя он уже трижды там побывал.
Он был порядком наслышан о Мак-Криди – о том, как тот умеет обрезать вас на полуслове и проглатывать живьем, прежде чем вы поймете, что он обращается к вам.
Зал заседаний выглядел именно таким, каким Алан видел его по телевизору: весь отделанный дубом; политики и их помощники располагались за своими столами, стоящими на высоком подиуме, как Цезари в Колизее, а люди, вызванные давать показания, – внизу, как христиане, ожидающие своей очереди отправиться на арену, на съедение тиграм. Скучающие репортеры поминутно входили в зал и выходили из него или сидели, развалившись на креслах заднего ряда, пока наконец сам Великий Человек не прохромал к своему столу, на котором стояла табличка с надписью: «Сенатор Джеймс А. Мак-Криди (округ Нью-Йорк)». В одно мгновение все обратились в слух.
Алан внимательно рассматривал Мак-Криди со своего удобного для наблюдения места в «плебейской ложе».
Согбенная фигура и обвисшие складки на шее сенатора вынуждали его выглядеть много старше своих пятидесяти шести лет. Темные очки, ставшие за последние несколько лет его неизменным атрибутом, надежно скрывали выражение сенаторских глаз от окружающего мира. Что бы ни говорилось с трибуны, сенатор Мак-Криди в своих темных очках оставался невозмутимым и напоминал гигантское насекомое.
Очередной оратор закончил свое выступление. Среди тех, кто сидел на эстраде, пробежал насмешливый шепоток, и вот настал черед Алана встать перед микрофонами...
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?