Текст книги "Я сбился со счета после пятидесятого убийства. Серийные убийцы Азии. Основано на реальных событиях"

Еще одну категорию клиенток «Котобуки» составляли женщины, вступившие в связь с иностранными солдатами. После капитуляции с 1945 по 1952 год Япония была оккупирована союзными войсками, главным образом американцами. По свидетельствам очевидцев, преобладающая часть населения Японии видела в оккупантах врагов. Однако молодежь была настроена по отношению к американцам в форме гораздо дружелюбнее. В стране потихоньку начиналась вестернизация. Американские фильмы пропагандировали западный образ жизни – свободный от предрассудков, индивидуалистичный, основанный на культуре потребления. Молодые японцы стремились подражать крепким, уверенным в себе американцам, а девушки проникались к иностранцам романтическими чувствами. Солдаты охотно пользовались этим интересом. Так разгорались международные романы, многие из которых закончились рождением детей.

Вначале правительства с обеих сторон пытались противостоять этому явлению. Американское армейское руководство предостерегало своих солдат от связей с японками. Прошениям о заключении брака не давали хода. В 1945 году так называемый «Закон о военных невестах» разрешил американским солдатам жениться по месту службы. Но лишь специальным Иммиграционным актом от 1952 года японским женам было позволено прибывать в Америку в больших количествах. Всего в течение пятидесятых годов двадцатого века в США приехали от тридцати до тридцати пяти тысяч японок – жен американских военнослужащих.

Однако большинство из тех, кто крутили романы с японками, все же предпочли вернуться домой в одиночестве. И не всегда причиной тому были подлость и лживость коварных соблазнителей: американцы знали, что в новой стране их возлюбленные не приживутся. По словам профессора Пола Спикарда, специалиста по азиатско-американским отношениям, Америка тех лет была очень расистским государством, на всех уровнях пронизанным предубеждениями против межрасовых отношений. Ни сами такие пары, ни их потомство не могли рассчитывать на симпатию окружающих. Но у молодых американских парней, служивших в Японии, никаких предубеждений не было. Они просто хотели приятно провести время.

Дети, рожденные от таких связей, были для молодых матерей обузой, а иногда и клеймом позора. Не будем забывать, как негативно относилось к американцам старшее поколение. Родители таких женщин часто отказывались от дочерей и внуков и не желали иметь с ними никаких дел. Общественное мнение оказывалось сильнее родственных связей. Заведения наподобие «Котобуки» предоставляли таким женщинам возможность «очистить свою репутацию», снова стать нормальными членами общества.

Но большинство убитых в «Котобуки» детей были все-таки чистокровными японцами. Многие появились на свет в результате насилия, о чем тогда тоже не принято было говорить. Часто бывало так, что, если доведенная нищетой до отчаяния женщина искала место в каком-то заведении, хозяин соглашался ее нанять при условии оказания «дополнительных услуг». Иными словами, чтобы работать уборщицей, официанткой или продавщицей, женщина вынуждена была спать с работодателем, даже если тот был женат. В условиях отсутствия контрацепции такие связи тоже заканчивались рождением нежеланных детей.

Анализируя ситуацию, перестаешь удивляться, почему роддом «Котобуки» и подобные ему заведения пользовались тогда такой популярностью. Общественная мораль продолжала лицемерно требовать от женщин порядочности и чистоты, а наличествующие условия существования требовали совсем других качеств. Начиная с самого детства в девочках культивировали доверчивость, слабость и покорность, внушали важность служения мужчине. А когда такой мужчина в ее жизни возникал и, как следствие, появлялся ребенок, оказывалось, что теперь она сама по себе, что теперь это ее проблема и она должна как-то ее решать.

Шокирующая правда инцидента в «Котобуки» заключается в том, что многие из отдавших своих детей женщин знали, что обрекают их на смерть. Они готовы были заплатить посреднице – Миюки – за ту работу, на которую не могли решиться самостоятельно. Женщины платили Миюки за убийство своих детей.

Но что же Миюки? Ради чего она этим занималась? Только лишь ради обогащения? Следствию удалось выяснить, что первоначально она принимала в свое заведение детей бесплатно. О том, что на этом можно зарабатывать, ей намекнул муж. Именно он устанавливал расценки, получал деньги от матерей, договаривался о рекламе в газете. Помимо этих денег и дополнительных пищевых продуктов Такеши Исикава получал по две бутылки саке – рисовой водки – за каждого умершего младенца. В то время действовал закон, по которому городские власти выделяли на похороны две бутылки саке – ценного и дефицитного тогда продукта.

У Миюки и Такеши был сообщник, молодой врач Широ Накаяма, выписывавший свидетельства о смерти. Он выдавал заключения о смерти по естественным причинам без проведения исследования тел. Впоследствии полиция явилась в экономический отдел, где происходила выдача саке для ритуальных целей. Сотрудника, который выдавал Такеши напитки, спросили, не показалось ли ему странным, что мужчина приходит за саке так часто. Тот ответил, что, поскольку у Такеши имелись все необходимые документы, ситуация подозрений не вызвала.

Что супруги Исикава делали с таким количеством спиртного – неизвестно. Скорее всего, продавали на черном рынке, как вышеупомянутые предметы детской одежды.

Из всего этого складывается впечатление, что Такеши руководил финансовой стороной убийств, в то время как Миюки отвечала за их осуществление. Примечательно, что она даже сумела подвести под эту деятельность некоторую «теоретическую базу». Склонная к размышлениям, Миюки видела в этих убийствах своеобразную пользу и красоту. По ее мнению, она оказывала этим детям услугу – спасала от прозябания, на которое их обрекало позорное происхождение. Что ожидало их в будущем, кроме насмешек, нищеты и вечного унижения? Известна фраза Миюки, сказанная ею в полиции: «Эти дети умерли у меня, но, оставшись со своими матерями, они тоже умерли бы».

Лучше понять ее мотивы помогает коротенькое интервью, дошедшее до нас на страницах газеты «Ёмиури симбун». С разрешения властей Миюки написала в тюрьме ответы на часто задаваемые вопросы журналистов. Этот документ – единственный сохранившийся разговор с Миюки, который позволяет услышать ее голос.

Из статьи в газете «Ёмиури симбун» от 22 января 1948 года

Вопрос. Дело вызвало огромный общественный резонанс. Что вы чувствуете по этому поводу?

Ответ. Я спокойна. Я не буду возмущаться, даже если меня приговорят к смертной казни.

Вопрос. Почему вы не давали детям пищу?

Ответ. Я хорошо знала, что недостаточное количество еды убьет этих детей. Но у меня не было намерения продолжать кормить их дальше, поэтому я постепенно сокращала количество кормлений.

Вопрос. Что вы подумали, когда дети стали умирать один за другим?

Ответ. Сначала это было страшно. Но потом, поскольку это происходило каждый день, я постепенно к этому привыкла и перестала обращать внимание.

Это спокойные рассуждения человека, уверенного в своей правоте. Очевидно, что, даже находясь в заключении, Миюки продолжала придерживаться своего мнения: нежеланным детям лучше быть мертвыми, чем жить в лицемерном, несправедливом обществе. Ее действия казались ей альтруистическим актом, а не преступлением.

В те же минуты, когда Миюки неторопливо выводила на бумаге эти ответы, за стенами тюрьмы, в которой она находилась, бушевала настоящая буря. Такого всплеска общественной ярости полиция еще не видела. Около участка Васэда собралась стихийная демонстрация, состоявшая в основном из родителей маленьких детей. Японцам несвойственно выражать свои чувства и эмоции, но этот случай задел их за живое. Люди выкрикивали проклятия в адрес «демонической пары». Одна женщина попросила офицеров не кормить заключенных, заморить их голодом, как они сделали это с детьми в роддоме. Многие плакали: среди демонстрантов были те, кто потерял в «Котобуки» своих младенцев.

Когда Миюки и Такеши арестовали, дома остались трое приемных детей, которые проживали с супругами много лет. Наличие этих детей – еще одна загадка семьи Исикава. Откуда они появились? Почему супруги захотели их приютить? Спонсировал ли кто-то их содержание, или «демоническая пара» воспитывала их за свой счет? Официальных документов об усыновлении полиция не обнаружила. Достоверно известно лишь то, что дети стали жить с Миюки и Такеши еще до открытия «Котобуки». Когда об этом расспрашивали персонал роддома, сотрудники показали, что, когда они начинали там работать, дети уже были. Несколько человек наблюдали, как дети росли, но никто не видел, как они появились.

Жители соседних домов также показали, что, когда супруги Исикава въехали в дом, в котором открыли «Котобуки», трое детей уже были при них. О том, что дети приемные, стало широко известно лишь после скандала. До этого многие, кто знал семью Исикава, считали Миюки и Такеши биологическими родителями этих детей. Полицейские поговорили с учителями и семьями друзей этих детей. Выяснилось, что все трое хорошо учились, были общительными и жизнерадостными, видимых проблем со здоровьем не имели. Иными словами, похоже, что родители хорошо о них заботились, голодом не морили и физическому насилию не подвергали. При допросах дети вели себя скромно и спокойно, спрашивали, когда маму и папу отпустят домой.

Фотокорреспонденту газеты «Ёмиури симбун» удалось сделать снимок приемной дочери супругов Исикава – четвероклассницы по имени Сумико. На фотографии девочка склонилась над стоящей на печи большой чугунной сковородкой. Сумико готовит омлет для родителей: питание задержанных в полицейском участке тогда не предусматривалось, и девочка носила им еду. Сумико сказала репортеру газеты «Ёмиури симбун»: «Утром, в обед и вечером я готовлю еду, кладу ее в ланч-боксы и несу родителям в полицейский участок Васэда. Я скучаю по маме и папе».

Далее в статье рассказывается о том, что соседи, которые иногда заходят проверить детей, не могут сдержать слез умиления, когда видят, как маленькая Сумико переживает за «демоническую пару». Понимала ли она, что сделали ее родители? Наверное, нет. Но совершенно точно чувствовала общественное презрение, когда трижды в день пробиралась сквозь разъяренную толпу, чтобы отдать полицейским ланч-боксы с едой для Миюки и Такеши.

Общественность требовала ответа на вопрос, как такие события могли несколько лет оставаться незамеченными. Размещенная в газете «Асахи симбун» статья под названием «Родильный дом – это хороший бизнес» объясняет сложившуюся ситуацию.

Из статьи в газете «Асахи симбун» от 18 января 1948 года

В настоящее время в Токио работают 3480 акушерок. По состоянию на декабрь прошлого года 768 из них открыли частные родильные дома. В таких домах производится наблюдение за беременными, помощь в родах и восстановлении рожениц. Обычной практикой стал последующий уход за младенцами до нескольких недель. Для этого требуется специальное разрешение, но получить его легко: все, что нужно, это иметь персонал в количестве более двух человек и отправить письменное уведомление в офис юрисдикции. По закону, на длительное время младенцев можно оставлять только в официальных государственных центрах по уходу за младенцами, таких как в Итабаши и Сайсейкай. Но они переполнены, мест не хватает, и женщины оставляют своих детей где придется.

В январе прошлого года в столице было 567 частных родильных домов, а в декабре того же года – на 201 больше. Это свидетельствует о прибыльности данного бизнеса. В соответствии с «Положением о контроле за акушерками и родильными домами» столичного правительства Токио частные роддомы и акушерки не имеют право рекламироваться. Однако этот запрет повсеместно нарушается, поскольку не предусматривает никакого наказания.

В полдень 26 января 1948 года окружная прокуратура Токио предъявила супругам Исикава обвинения в убийстве. Директора похоронного бюро Рютаро Нагасаки освободили без предъявления официального обвинения за недостаточностью улик. Прокурор Хираяма распорядился провести дальнейшее расследование, чтобы узнать, почему множественные смерти младенцев не насторожили сотрудников мэрии и экономического отдела по распределению продуктов питания. Уже тогда в прессе стало высказываться мнение, что сотрудничавшие с супругами Исикава чиновники повинны в страшной трагедии не менее самих убийц.

Процедура оформления смертей выглядела тогда следующим образом. Если в роддоме умирал младенец, руководство заведения приглашало врача, который должен был осмотреть тело и выписать заключение о причине смерти. С этим заключением следовало идти в городской совет, где выдавалось разрешение на захоронение. Уже с разрешением на захоронение обращались в похоронное бюро. С этим же разрешением в пункте выдачи продуктов можно было получить две бутылки саке – непременный атрибут поминальной церемонии синто.

Роддом «Котобуки» все годы своего существования находился в одном и том же районе – в Синдзюку, следовательно, Миюки имела дело с одним и тем же кругом чиновников. Однако, когда следствие проверило работу каждого учреждения, выяснилось, что обвинить их не в чем. Подделав с помощью врача свидетельство о смерти, Миюки свободно получала все последующие документы. Единственное, в чем можно обвинить тех, с кем она взаимодействовала, – это в том, что высокая детская смертность в ее заведении ни у кого не вызвала подозрений.

Расследование дела о массовом детоубийстве в роддоме «Котобуки» длилось десять месяцев. Несмотря на то что печатные СМИ часто и подробно о нем рассказывали, некоторые моменты этого следствия остаются загадкой. Отбросим в сторону сомнения насчет мотивов Миюки, согласимся, что убийства были продиктованы жаждой наживы. По-прежнему неясно, какой процент отцов и матерей, доверивших ей своих детей, знали, чем все закончится. Конечно, когда разразился скандал, большинство родителей явились в полицию с требованием вернуть им их ребенка. Когда узнавали о его или ее кончине, плакали и впадали в отчаяние. Но можно ли доверять этим слезам?

В своих показаниях Миюки неоднократно намекала, что, когда ей оставляли детей, их отдавали не на уход и воспитание, а на смерть. Если это так, то деньги, которые родители передавали ей вместе с младенцами – от пяти до шести тысяч иен, – были, по сути, гонораром за убийство. Что делает Миюки исполнительницей преступления, а самих родителей – заказчиками. В пользу этого свидетельствует тот факт, что оставлявшие младенцев родители редко или вообще никогда не навещали своих детей. С другой стороны, они могли не появляться в «Котобуки» из-за мук совести и стыда. Или же сама Миюки запрещала им приходить, опасаясь, что всплывет правда об ужасных условиях содержания в ее заведении. Одним словом, нежелание родителей поддерживать контакт с брошенными детьми может трактоваться по-разному. Остается лишь сожалеть, что следствие не стало углубляться в этот вопрос.

Однако заметим, что имена далеко не всех родителей, отдавших детей в «Котобуки», вообще можно было установить – преобладающее большинство сделок носило устный характер и не сопровождалось никакой документацией. Ничто не мешало роженице или женщине, отдающей своего ребенка, назваться вымышленным именем – документов при поступлении в «Котобуки» не проверяли. Сегодня, семьдесят лет спустя, подлинные намерения родителей остаются загадкой. Чего они хотели от Миюки и за что ей платили? За то, чтобы она приютила у себя нежеланного ребенка? Или чтобы сделала то, на что сами родители не могли решиться?.. Если верно последнее утверждение, то не одну только Миюки следует называть «демонической».

Что не вызывало сомнений, так это недостаток социальной политики и пробелы в законодательстве относительно прав женщины и ребенка. Скандал в «Котобуки» запустил цепную реакцию, которая привела к существенным переменам в этой сфере. Это был первый случай, когда в обществе открыто заговорили о несправедливом отношении к младенцам и женщинам из низших слоев населения.

Двадцать шестого января 1948 года новостное бюро «Джиджи пресс» сообщало: «В первую очередь этот случай наиболее точно обрисовывает ситуацию в современном обществе. Для того чтобы растить ребенка, выдаваемых правительством пайков недостаточно. Две банки по четыреста пятьдесят грамм сухого молока в месяц гарантируют смерть младенца. Необходимо по меньшей мере от восьми до десяти таких банок в месяц, чтобы ребенок рос и развивался нормально. Следовательно, даже если бы госпожа Исикава не собиралась убивать всех этих детей, установленные правительством нормы сделали бы это за нее. Отсюда возникает вопрос: убила ли всех этих детей только лишь госпожа Исикива, или это сделала вся нация? Напрашивается вывод, что, если мы хотим видеть сильное и здоровое подрастающее поколение, система продовольственного распределения нуждается в пересмотре. И это не та проблема, которую должна решать чета Исикава».

В феврале того же года газета «Асахи симбун» в статье «Второй и третий „Котобуки“» назвала дело Миюки лишь верхушкой айсберга, намекая на то, что проблема укоренилась столь глубоко, что борьба с ней потрясет все устои японского общества.

Из статьи в газете «Асахи симбун» от 10 февраля 1948 года

В ходе расследования, проведенного столичной полицией Токио после инцидента в «Котобуки», в родильном доме «Йодобаси» в Синдзюку-ку замечена подозрительная смерть младенца. Тело еще не успели кремировать, и полиция изъяла его для экспертизы. Вскрытие показало смерть вследствие истощения. В этом же роддоме за короткий промежуток времени было выдано шестьдесят одно свидетельство о смерти новорожденных. По этому делу ведется следствие. Кроме того, в другом роддоме – «Хасегава» в Хонго, Бункё-ку – более десяти женщин сделали операцию по прерыванию беременности.

Считается, что инцидент в «Котобуки» послужил главным толчком к тому, чтобы японское правительство начало рассмотрение вопроса о легализации абортов. Ведь главной причиной трагедии послужил рост количества нежелательных беременностей. Тринадцатого июля 1948 года был принят так называемый «Закон о евгенической защите» (ныне «Закон о защите тела матери»). И хотя сам закон полон сомнительных с точки зрения морали положений и по сей день провоцирует ожесточенные споры, он содержал статью, согласно которой японкам разрешался аборт по экономическим причинам. С 24 июня 1949 года женщине достаточно было доказать, что она не в силах содержать ребенка, чтобы получить официальное направление на аборт.

Суд над Миюки и ее сообщниками представляет особый интерес. Как видно из дошедшей до наших дней информации, он был таким же запутанным и нелогичным, как и само следствие и вообще все это дело.

Во-первых, вызывает недоумение то, что Миюки предъявили обвинение в убийстве по неосторожности. Иначе говоря, ее обвиняли в отсутствии должного ухода за доверенными ей младенцами, а не в лишении их жизни. Такая формулировка указывала на нежелание Миюки лишать детей жизни и придавала убийствам случайный характер.

Во-вторых, несмотря на то что в похоронном бюро и на территории синтоистского храма были собраны останки в общей сложности семидесяти человек, Миюки почему-то обвинили в убийстве по неосторожности лишь двадцати двух человек. Позже, однако, и эту цифру снизили до пяти. В судебных документах указывается, что достоверно доказанными считаются лишь те пять случаев смерти от пневмонии, холода и истощения, которые засвидетельствовал патологоанатом. То есть то, что полицейские Сибаяма и Оно вовремя остановили директора похоронного бюро, пока тот еще не успел кремировать пять трупов, сыграло решающую роль. Если бы не это, вину Миюки доказать было бы невозможно.

Что касается решений суда, то и здесь наблюдается поразительная непоследовательность. Третьего сентября 1948 года окружной суд Токио приговорил Миюки Исикаву к пятнадцати годам заключения, из которых семь лет она должна была содержаться в тюрьме строгого режима. Однако постановлением от 11 октября того же года Миюки получала уже восемь лет заключения, из которых четыре года должна была отбывать в тюрьме строгого режима. Такеши Исикава, муж и сообщник Миюки, получил всего четыре года. Столько же получил и Широ Накаяма – молодой врач, подделывавший свидетельства о смерти. На возмущенные вопросы обывателей, почему «демонической паре» удалось так легко отделаться, представители прокуратуры ответили, что доказать виновность супругов в убийствах всех найденных детей было крайне затруднительно.

Супругам Исикава, однако, и такие сроки показались очень большими. Они обжаловали свои приговоры, и 28 апреля 1952 года Верховный суд Японии постановил уменьшить сроки наказания для супругов Исикава. Теперь Миюки должна была отсидеть всего четыре года, а Такеши – два. Таким образом, в 1954 и 1956 годах супруги уже должны были выйти на свободу.

Где и как это произошло – загадка, потому что после громкого суда дальнейшая судьба «демонической пары» стала скрываться. Неизвестно, в каких тюрьмах содержались супруги. Неизвестно, продолжили ли они жить вместе после выхода на свободу. Неизвестно, вернули ли себе троих приемных детей. Снова, как и в вышеупомянутом деле о массовом детоубийстве в трущобах Ивазака в Итабаши, поражает контраст между громким началом и тихим концом. Обстоятельства и дата смерти женщины, которую прозвали «Демонической акушеркой» и которая считается самой кровожадной серийной убийцей Японии, неизвестны.

Подобная секретность лишь усиливает народное любопытство. Инцидент в «Котобуки» – идеальная почва для произрастания разнообразных теорий заговора. Поражают и количество убитых, и тот факт, что так долго никто ничего не замечал, и легкое наказание для преступников. Не могло ускользнуть от внимания и то, что решение Верховного суда об уменьшении сроков для супругов Исикава было провозглашено в день вступления в силу Сан-Францисского мирного договора. Подписанный еще 8 сентября 1951 года, этот договор прекращал состояние войны между союзниками и Японией. Некоторые комментаторы инцидента в «Котобуки» полагают, что вступление этого договора в силу могло повлиять на решение Верховного суда.

Несмотря на то что после освобождения о Миюки и Такеши ничего не было слышно, публика о них не забывала. «Шукан Синчо» – японский консервативный еженедельный новостной журнал – двадцать один год спустя после скандального инцидента опубликовал эксклюзивный материал. В выпуске от 21 июня 1969 года журналист, пожелавший скрыться под псевдонимом, рассказал о том, что ему удалось отыскать след пропавшей со всех радаров «Демонической акушерки». Ей к тому времени должно было исполниться семьдесят два года.

По словам журналиста, выйдя из тюрьмы, Миюки по-прежнему располагала большими денежными средствами. Она занялась торговлей продуктами питания, а позже перешла на недвижимость. Журналист утверждал, что бывшей акушерке удалось баснословно разбогатеть во время строительного бума в Токио. Что не лишено иронии: свой первый капитал она сколотила на другом буме – беби-буме сороковых годов.

Когда журналист спросил пожилую Миюки, испытывает ли она муки совести, та, по его словам, ответила: «Я не убивала ни одного из тех детей. Убить – это значит что-то сделать. Отравить, задушить, вышвырнуть из окна. Я бы никогда так не поступила. Нет, дети умирали сами по себе. Я давала им столько еды, сколько могла, но они все равно умирали. В те времена многие умирали из-за недостатка пищи. Тем более это касается брошенных детей».

Правда, эти слова никак не вяжутся с продуктовыми запасами, найденными полицией в «Котобуки». Если это интервью не фикция, возможно, семидесятидвухлетняя Миюки попросту забыла об этом факте или подумала, что о нем забыли другие. Но те, кто помнят инцидент в «Котобуки», хорошо помнят и народное возмущение, когда всплыли подробности изъятия из роддома излишков продовольствия. В послевоенной Японии эта тема была слишком болезненной, чтобы остаться незамеченной. Многие из тех, кто стояли тогда у стен полицейского участка Васэда, постоянно испытывали голод и слабость от недоедания, а дома их ждали обессиленные дети. Таким людям навсегда запомнилась информация о содержимом кладовок в «Котобуки». Откровения Миюки через двадцать один год о том, что дети умирали от голода вопреки ее желанию, представляются настоящим фарсом.

Газетные архивы позволяют нам из глубины времен услышать голоса участников этой истории: уверенный и спокойный голос Миюки; формальный и сухой – полицейских чиновников; разъяренный вопль толпы; всхлипы матерей; выкрики журналистов. Но главные герои истории остались безмолвными. Им никто не дал слова. Это сотни младенцев, которые оказались не нужны ни своим родителям, ни своей стране.

Все собранные в рамках следствия тела были захоронены в храме Соэндзи там же, в Синдзюку. Но, поскольку это привлекало множество посетителей, городские власти распорядились переместить останки. На месте прежнего захоронения соорудили мемориал Дзидзо – в честь японского божества О-Дзидзо, покровителя маленьких детей. Японцы верят, что добрый О-Дзидзо-сама спасает в аду младенческие души, укрывая их от демонов в широких рукавах своего кимоно. Что ж, хоть кто-то отнесется к этим детям с добротой.