Текст книги "Часовщики. Вдохновляющая история о том, как редкая профессия и оптимизм помогли трем братьям выжить в концлагере"
![](/books_files/covers/thumbs_240/chasovschiki-vdohnovlyayuschaya-istoriya-o-tom-kak-redkaya-professiya-i-optimizm-pomogli-trem-bratyam-vyzhit-v-konclagere-288335.jpg)
Автор книги: Гарри Ленга
Жанр: Биографии и Мемуары, Публицистика
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 5 (всего у книги 17 страниц) [доступный отрывок для чтения: 5 страниц]
Затем настала моя очередь. В паспорте было написано, что я часовых дел мастер. Я сказал им, что у отца есть часовая лавка, что он работает на немцев и что комендант дал разрешение на мои поездки в Варшаву – за запчастями для часов.
Они дали мне несколько пощечин, не слишком сильных, но почти сразу отвлеклись на бывшие у меня с собой часовые детали. Один из них нашел в моих вещах золотистую стрелку и сказал: «Посмотрите, у него золото!» Я объяснил им, что это не золото, и меня спросили, как я могу это доказать. Я объяснил им, что настоящее золото не темнеет, если к нему поднести пламя. Если это позолота или имитация золота, огонь спички сожжет верхний слой, и деталь останется темной. Это правда. Они взяли целую кучку стрелок и поднесли к ним горящую спичку. Все произошло так, как я говорил: золотистый слой сгорел, и стрелки стали синими. Тогда они мне поверили.
Меня ударили по голове и лицу еще несколько раз и заставили вытащить все мои вещи, чтобы посмотреть, не скрываю ли я чего‐нибудь ценного. Просто чудо, посланное Богом, что они не нашли мой настоящий паспорт. Даже несмотря на то, что он был зашит за подкладку позади кармана, при желании его все же можно было обнаружить. Нас отпустили. Мы прошли по лезвию бритвы и чуть было не погибли из-за этого сукиного сына водителя. Нам предстояло идти пешком от полицейского участка до железнодорожного вокзала. Мы шли вместе через толпу, на одежде у нас были нарукавные повязки. Это заняло около сорока пяти минут. Когда мы добрались до вокзала, махер заметил, что, если мы войдем все вместе, это может вызвать подозрение. Так что каждый из нас подходил к окошку кассы и покупал билет в Радом самостоятельно. Я должен был показать разрешение на передвижение, чтобы доказать, что моя поездка разрешена немецкими властями. Купив билет, я сразу отправился в поезд. Мы не садились вместе. Мы даже не видели друг друга. Поезд прибыл в Радом около пяти часов вечера. Отсюда все разъезжались по разным городам. Я был единственным, кто ехал в Кожниц. Я отдал мой поддельный паспорт махеру – так было уговорено заранее – и отправился ждать кожницкого автобуса с настоящим документом. Я снова стал Хилем Ленга.
Глава 5
Я вышел из автобуса на остановке неподалеку от моего дома в Кожнице. Везде расхаживали немцы. Я боялся, что они схватят меня на улице, как это случилось по дороге на вокзал в Варшаве. Так что я попросил знакомого на остановке пойти ко мне домой и позвать кого‐нибудь встретить меня.
Брат Мойше выбежал ко мне и повел домой. Как и в Варшаве, встретив на тротуаре немца, вы должны были снять шляпу и сойти на мостовую, освободив ему проход. Но в отличие от Варшавы это были улицы и дорожки моего детства, и рядом был Мойшеле, уже молодой человек, хотя и по-прежнему мой младший брат. Он успокоил меня и объяснил, как вернуться домой.
Все были дома и обрадовались моему приезду. Мы были так счастливы наконец оказаться вместе. Домашние сказали, что от постоянного голода я выгляжу как скелет. Мы сели вместе, и все плакали, когда я рассказывал, через что пришлось пройти по дороге, как близок я был к расстрелу. Затем отец рассказал, что произошло в Кожнице.
Когда немцы вошли в город 8 сентября 1939 года, все кожницкие евреи попрятались. Мои родные забрались в подвал. Немцы нашли их в первый же день и согнали всех евреев (несколько тысяч человек) на территорию церкви в центре города. Их не кормили, но некоторые прихватили кое‐какую еду с собой, а остальные вынуждены были поститься и ждать, пока кто‐нибудь проявит рахмунес и поделится с ними. В церкви заперли столько евреев, сколько она могла вместить. Рано или поздно, разумеется, людям потребовалось справить нужду, но туалетов там не было. Немцы позволили делать это внутри помещения, где им заблагорассудится, а выходить запретили.
Так прошло четыре дня и три ночи. Это был ужас. Наконец немцы отперли двери и разрешили всем евреям разойтись по домам. Затем они позвали поляков-христиан и показали им, что «проклятые евреи» устроили в святом месте, как они осквернили его мочой и фекалиями. Немцы сделали это, чтобы разжечь ненависть поляков к нам. Но большинство местных не винили кожницких евреев. Они видели, что произошло, и знали наше сообщество по довоенной жизни. Однако немцы требовали, чтобы те публично заявили, что евреи осквернили церковь, и поляки были вынуждены плясать под их дудку, не веря на самом деле в то, что сами говорят. А у тех, кто и до того плохо относился к евреям, появилась еще одна причина ненавидеть нас.
После этого немцы собрали самых уважаемых евреев и потребовали выкуп в 20 тысяч злотых. Мой отец оказался среди них, поскольку был членом кожницкого геминдера. Некоторым вырезали клоки бород опасными ударами ножа или ножницами. Считалось удачей, если с бородой не отрезали лоскуты кожи. Многие вернулись домой в крови. Однажды немецкие солдаты ворвались в лавку отца и просто ради развлечения отрезали ему бороду. После этого он стал бриться, чтобы избежать повторения подобного унижения.
Через несколько дней оккупанты разожгли костер перед зданием главной синагоги и бейс-медриша кожницких хасидов и заставили евреев вынести все книги и бросить их в огонь. Затем немцы приказали им вытащить свитки Торы из специального шкафа, в котором они хранились (он называется арон койдеш), и позвали раввина. Когда тот явился, ему приказали взять свитки и бросить их в костер. Эсэсовцы раз за разом приказывали ему сделать это, но он стоял, словно окаменев. В конце концов один из немцев ударил его по голове и толкнул в огонь. Свитки Торы выпали из его рук прямо в пламя, а несколько стоявших рядом евреев оттащили раввина в безопасное место.
Но это было еще не все. Они приказали раввину танцевать и петь веселые песни. Им не понравилось, как он пляшет, и они ужасно избили его и бросили в костер, где он и погиб в пламени. Затем они заставили оказавшихся поблизости евреев водить хороводы вокруг огня. В конце концов немцы залили все бензином и сожгли синагогу и бейс-медриш[40]40
Раввин, убитый немцами, не был кожницким духовным лидером того времени. Это был другой раввин, имевший официальное разрешение разъяснять членам общины еврейский закон. Синагога, которую сожгли немцы, была построена внуками Кожницкого Магида. Она располагалась на улице Магидтовой (от ивритского оборота, означающего «добрый Магид»). Ее так назвали польские власти, которые прибегали к советам Магида и высоко ценили его мудрость. Династия ребе происходила от Кожницкого Магида, жившего в квартале на Магидтовой улице, ставшей местом паломничества хасидов из других мест Польши, Европы и даже ЭрецЙисроэл. См.: Malka Shapiro, The Rebbe’s Daughter, Memoir of a Khassidic Childhood, English Translation Nechemia Polen, Philidelphia, Jewish Publication Society, 2002 pp. 53–64. (Прим. соавт.)
[Закрыть].
Мачеха, Мойшеле и Ханале в этот день были там с моим отцом, как и остальные кожницкие евреи. Пришли посмотреть и поляки. Это было большое событие в нашем городе.
![](i_032.jpg)
Немцы переименовали кожницкий геминдер в юденрат. Как и в Варшаве, они заставили сдавать деньги и ценности, запретили пользоваться кофе и сахаром. Оккупанты диктовали законы, политику, присылали юденрату квоты на принудительный труд, а тот в свою очередь учредил еврейскую полицию, чтобы заставить иудейское население подчиняться. Они приказывали юденрату сгонять людей на работы, и еврейская полиция хватала их прямо на улицах или дома. Поначалу немного народу. Но в некоторых местах немцы зверствовали и заставляли евреев языком вылизывать туалеты.
Сразу после того, как сожгли раввина, отец вышел из состава юденрата. Другие члены пригрозили, что вынуждены будут доложить об этом нацистам, но он ответил, что скорее умрет, чем будет марионеткой у немцев. Я был горд за него, когда узнал об этом. Слава Богу, кто‐то другой сразу же занял его место. Полагаю, что члены совета вряд ли упомянули об отказе моего отца от сотрудничества.
Около 80 процентов членов совета было избрано еще до войны. Новые члены юденрата были не столь щепетильны, они‐то и стали лидерами еврейской общины. Мой отец знал их и избегал общения с ними.
![](i_033.jpg)
Уже после начала войны, пока я еще жил в Варшаве, моя сестра Ханале встретила молодого человека по имени Тойвия. Его отец владел большим оптовым магазином в Шидловице, поставлявшим кожу обувным фабрикам нашего городка, и Тойвия приезжал, чтобы лично убедиться, что заказчик достаточно кредитоспособен, чтобы оплатить поставку большой партии. Так он и познакомился с моей сестрой. Отец пригласил его провести шаббос с нашей семьей, они сели за стол и пели змиройс вместе. Тойвия понравился отцу. Этот парень всем нравился.
Потом он уехал, и они с Ханале стали писать друг другу письма и полюбили друг друга. Тойвия хотел устроить свадьбу в Шидловице, но это уже был период гетто и переезжать из города в город без разрешения запрещалось. Ханале рисковала бы жизнью, если бы попробовала поехать к нему.
Однако у моего отца созрел план, и он рассказал всю эту историю капитану польской полиции в Кожнице, который был его постоянным клиентом в течение долгих лет. Они были хорошими друзьями, и он приходил к нам в лавку на киббиц. Он был фольксдойче, этнический немец, родившийся и выросший в Кожнице. До войны у евреев с фольксдойче были хорошие отношения. Они даже иногда говорили с нами на идише, поскольку знали немецкий[41]41
Евреи, столетиями живя в Германии, приспособили немецкий язык в качестве разговорного. Ивритские и арамейские слова из священных книг в качестве религиозных и культурных терминов, а остальные заимствовали из немецкого. Так появился идиш. (Прим. соавт.)
[Закрыть]. После того как немцы заняли город, фольксдойче во мгновение ока стали нацистами и антисемитами. Многие из них, как этот капитан полиции, заняли важные посты и принялись проводить в жизнь политику оккупантов. Но Кожниц был маленьким городом, и иногда личные взаимоотношения давали пространство для маневра. Главное, нужно было знать, кого и когда попросить. Эти двое договорились, что капитан отвезет мою сестру в наручниках в Шидловиц – будто бы она арестована. За это отец ему что‐то заплатил. Вернувшись, он рассказал, что Ханале в шидловицком гетто и все в порядке.
Конечно, никто из нашей семьи не мог поехать в Шидловиц на свадьбу. Ханале так никогда и не вернулась в Кожниц.
![](i_034.jpg)
Обо всех этих событиях я узнал от отца только по возвращении в родной город. Он никогда не писал о них в письмах. Отец был образованным человеком, и я хотел знать его мнение о том, почему немцы так притесняют нас. Он вспоминал о немецкой оккупации Кожница в Первую мировую войну. Это было всего за двадцать три года до нынешнего вторжения. Немцы показались ему тогда приятными, воспитанными, культурными людьми. Они были особенно дружелюбны с евреями, потому что каждый еврей мог говорить по-немецки, а каждый немец мог более или менее понимать идиш.
Мы хорошо знали, что такое антисемитизм, и немецкий антисемитизм не был чем‐то новым. Но в то, как немцы обращались с нами теперь, было просто невозможно поверить. Это было что‐то совершенно отличное от того антисемитизма, с которым мы сталкивались раньше. Отец считал, что каждый новый уровень немецких зверств, конечно, ужасен, но, если мы переждем тяжелые времена, положение изменится к лучшему, энтузиазм немцев поутихнет. Ему очень хотелось в это верить. Мы, европейские евреи, привыкли так мыслить. С этой надеждой мы терпели погромы и другие вспышки антисемитизма из поколения в поколение.
Отец игнорировал слухи о том, что немцы собираются уничтожить нас. В Польше насчитывалось 3,4 миллиона евреев при общем числе жителей в 32 миллиона – более десяти процентов. В Варшаве и Кракове более четверти населения составляли евреи. Около половины обитателей Кожница и многих других маленьких польских городков были евреями. Отец риторически вопрошал: «Да что они сделают? Убьют всех? Как такое вообще возможно?»
![](i_035.jpg)
Когда я вернулся из Варшавы, в Кожнице уже было устроено гетто, но оно не было огорожено, и мы имели право передвигаться по городу. Все мы помогали отцу в лавке, а работы по ремонту часов было невпроворот. В городе был еще лишь один часовщик, тоже еврей. В начале войны в город вошли польские войска, но очень скоро на их место пришли немецкие солдаты. У них у всех были часы, привезенные из дома или отобранные у еврея или какого‐нибудь другого местного жителя во время оккупации Польши. Мой отец во время войны жил лучше, чем до нее. Еды было предостаточно, и мы даже могли помогать тем, кто оказался менее удачлив.
Всего через несколько недель после моего прибытия в Кожниц, 22 июня 1941 года, Германия неожиданно напала на Россию. Поначалу мы думали, что война скоро кончится, но она затянулась. Немецкие армии проникли вглубь Советского Союза, и мы слышали, что на Украине, в Латвии и Литве воинские подразделения расстреливают евреев целыми местечками, как скот. Мы молились, чтобы Айзек был выслан из этих районов в Сибирь, как другие евреи, бежавшие из Варшавы в русскую зону оккупации Польши, и чтобы случилось чудо и Гитлер был разбит в России, как Наполеон за сотню лет до этого[42]42
Накануне нападения Германии на Россию британские вооруженные силы в одиночку сражались против немцев. Франция и многие государства Западной Европы (за исключением нейтральных стран) капитулировали. Соединенные Штаты вступили в войну только через полгода, 8 декабря 1941 г. Неожиданное немецкое нападение на Россию, имевшее кодовое обозначение «Барбаросса», было крупнейшей немецкой военной операцией Второй мировой войны. В наступление было брошено более 3 млн немецких солдат и войска союзников Германии в количестве 650 тыс. человек. Большая часть советской авиации была уничтожена на земле, и Советская армия поначалу была не в состоянии оправиться от ударов. Но, несмотря на катастрофические потери первых недель войны, Советский Союз не капитулировал, как ожидало немецкое политическое и военное руководство. К концу сентября 1941 г. немецкие армии прошли почти тысячу миль, на севере достигли подступов к Ленинграду и быстро продвигались к Москве. The United States Holocaust Memorial Museum Encyclopedia. https://encyclopedia.ushmm.org/ content/en/article/invasion-of-the-soviet-union-june‐1941. (Прим. соавт.)
[Закрыть].
![](i_036.jpg)
Постепенно немцы начали увеличивать свои запросы на принудительный труд. Они начали хватать мужчиневреев, отвозили их на грузовиках на место работы и держали их там день, неделю или даже больше. Никогда нельзя было предугадать, где тебя поймают и как долго продлится твоя повинность.
Меня послали на лесопилку. Иногда нас заставляли валить лес, чтобы затем отправить его в Германию. В другой раз велели собрать ветки, стволы и доски и перенести их с одного места на другое. А на следующий день могли приказать оттащить все обратно – просто чтобы заставить нас выполнять тяжелую работу. Когда вечером нас привозили домой, наши руки были все в кровавых ссадинах от такого труда.
Иногда мы прятались на чердаке нашего дома и затаскивали лестницу наверх, чтобы нас не могли найти. Поначалу нам везло, этот способ работал. Но еврейская полиция умела обыскивать дома, и в конце концов они наше убежище раскрыли. В гетто было не так уж много мест, где можно спрятаться. Отца никогда не забирали на принудительные работы: часовщик мог пригодиться для других задач.
![](i_037.jpg)
Еврейская полиция подчинялась юденрату. Туда шли служить добровольно, потому что полицейским обещали лучшее обращение, чем с остальными евреями. Большинство этих добровольцев всячески старались выказать свою лояльность немцам. Они делали больше, чем требовалось, и всячески угнетали кожницких евреев.
Один такой человек до войны был моим хорошим другом. Но теперь Мойше Бронштейн превратился в ужасный штик дрек (кусок дерьма)! Когда мы с Хамейрой Зальцбургом в подростковые годы стали членами сионистской молодежной организации, Бронштейн был нашим мадрихом (вожатым). Мы тесно сотрудничали с ним. Он был лет на восемь старше. Мы смотрели на него снизу вверх и просто обожали его. Он был умный парень, тут нечего и сомневаться.
Вернувшись из Варшавы, я узнал, что Бронштейн стал ганза махером (самой большой шишкой) в юденрате. Он командовал еврейской полицией. Увидев его в деле, я не мог поверить своим глазам. Мне стало страшно, и я старался избегать его, но он сам пришел поприветствовать меня и болтал со мной, как будто все еще был моим другом.
Бронштейн, по сути, «продавал» евреев города. Он выполнял любые распоряжения немцев. Когда они велели ему собрать с евреев деньги, Бронштейн применил силу. Он не говорил: «Пожалуйста, помогите мне и дайте определенную сумму денег, потому что мы должны заплатить оккупантам». Нет, он требовал выкуп, подкрепляя эти требования угрозами рассказать немцам о ваших сбережениях. Они, мол, придут и заберут все. Такой был у него подход.
Мы удивлялись тому, что некоторые соседи стали коллаборационистами, и ненавидели их за это. Все в городе знали друг друга, и от этого было только хуже.
![](i_038.jpg)
Примерно в сентябре 1941 года немцы окружили гетто стеной с колючей проволокой и ввели более строгий комендантский час. После семи вечера евреи не должны были появляться на улице. В течение дня, начиная с семи утра, мы могли находиться только в пределах гетто. Не разрешалось собираться вместе более чем по девять человек, газеты были запрещены.
Мы понимали, что это очередной этап некоего большого плана, но, конечно, не могли угадать, что и когда немцы собираются предпринять. Ходили слухи, что гетто закрыли в качестве подготовительной меры, чтобы держать нас всех под контролем. Потом будет легко нас всех перебить.
Посередине гетто проходила Любельская улица, делившая его на две части. Из одной в другую без специального разрешения евреям переходить запрещалось. Еврейский квартал располагался по обе стороны этой магистрали, но она выходила за его пределы и упиралась в вокзал.
Мой друг Хамейра Зальцберг жил на другой стороне гетто, так что теперь мы почти не могли видеться. Чтобы получить разрешение пересечь улицу, нужно было работать на немцев или иметь какую‐нибудь другую вескую причину.
Гетто от одного конца до другого протянулось на 2,5 километра – это больше половины всего Кожница. Для входа и выхода служили одни-единственные ворота, постоянно охранявшиеся двумя немецкими солдатами. Ни один еврей не мог покинуть огороженную территорию без разрешения от немцев. Некоторые пытались выбраться наружу и что‐нибудь тайком пронести внутрь. Многих схватили и расстреляли.
Оккупанты проводили свои «акционы» в еврейских домах посреди ночи, чтобы держать нас в страхе. Однако никогда не приходили к отцу. Я не знаю почему. Они говорили, что ищут оружие, но прекрасно знали, что у евреев его нет. Ни у кого не было никакого оружия! Людей расстреливали за любую мельчайшую провинность. К примеру, немцы вламывались в дом в два часа ночи и обнаруживали, что у семьи есть меховая шуба, – всех расстреливали и оставляли трупы лежать на полу. Сложенная бумажка с несколькими щепотками кофе тоже могла стать причиной для расстрела.
При этом в Кожнице никто не умирал от голода, как в Варшаве. Народу здесь было куда меньше, а деревня – ближе, так что окрестные крестьяне могли приходить в город и торговать с евреями на черном рынке.
![](i_039.jpg)
Утром перед Йом-Киппуром в октябре 1941 года еврейская полиция пришла к нам в дом и вытащила меня, Мейлеха и Мойше с чердака. В тот вечер начинался пост. Мой «добрый друг» Мойше Бронштейн был здесь и наблюдал, как нас стаскивают вниз и заталкивают в грузовики, чтобы везти на электростанцию в Пёнках. Мы должны были загружать углем вагонетки, толкать их до топки, а затем закидывать топливо в огонь. Домой нас привезли в тот же день около десяти вечера.
Мачеха держала еду горячей, хотя пост Йом-Киппура уже начался. Мы были очень голодны, ни разу за день не перекусив, но боялись, что отец осудит нас за то, что мы едим в Йом-Киппур. Мы спросили Малку, что будет, если он случайно зайдет, на что она ответила, чтобы мы не беспокоились об этом.
Позже она рассказала мне, что отец проснулся и велел ей накормить нас. Он знал, что так следовало поступить даже по еврейскому закону[43]43
Еврейская традиция разрешает нарушать пост, если речь идет о сохранении жизни и здоровья еврея. (Прим. пер.)
[Закрыть]. А сам сделал вид, что ничего не знает, и мы никогда не говорили с ним об этом.
Могу себе представить, какая это была для него трагедия! Но мы к этому относились по-другому. Между собой мы пришли к выводу, что если бы Бог захотел, чтобы мы постились, он защитил бы нас от насилия.
На следующий день мы с братьями сопровождали отца на службу на Йом-Киппур, тайно проводившуюся в частном доме. Собралось тридцать-сорок человек. Отцу была оказана честь: он служил в качестве хазана (кантора) во время утренней молитвы. Если бы немцы обнаружили нас, то расстреляли бы прямо на месте. И все же люди как‐то старались соблюдать большие праздники.
![](i_040.jpg)
Немцам все еще нужны были услуги моего отца как часовщика, и они переселили нас из нашей квартиры на Радомской улице в угловой дом на границе гетто. Вход в здание находился внутри огороженной территории, но заднее окно выходило на Любельскую улицу – вне пределов гетто. Это было большой удачей для нас. Все остальные двери и окна гетто, выходившие на эту улицу, были заложены, но отцу дали специальное разрешение, так что немцы и поляки, чтобы сдать часы в починку, просто подходили к нашему открытому окну.
Когда отец чинил часы полякам, он получал плату за свою работу. С немцев мы не требовали денег. Иногда кто‐нибудь из них вел себя приличнее, чем остальные, и спрашивал, сколько он нам должен. Мы всегда отвечали: «Достаточно будет того, что вы нам заплатите». Обычно немец бросал нам два-три злотых, что, конечно, было значительно меньше настоящей цены.
Но был один немецкий жандарм по фамилии Калиш – я никогда не забуду его имени, – который вел себя иначе, чем все остальные. Он относился к евреям с некоторой симпатией и всегда платил за починку часов по тарифу. Он говорил отцу: «Мне стыдно, что я немец, но с этим ничего не поделать. Пока что я не убил ни одного еврея, но я не знаю, что будет завтра».
Мы боялись, что таким образом он спровоцирует нас, заставив плохо отозваться о немцах, так что отец просто отвечал: «Пожалуйста, не говорите со мной о политике». На это Калиш сказал: «Извините, герр Ленга». Чтобы немец извинился?! Это было просто неслыханно!
По городу ходил слух, что Калишу нравились еврейские девушки и у него есть любовница-еврейка. Мы не отваживались спросить у него об этом. Бог запретил. Это было не наше дело. Немец не имел права вступать в связь с еврейкой, и если бы его соотечественники узнали о романе, Калиша пустили бы в расход вместе с семьей любовницы. Но мы знали о самом факте. Я не сказал бы, что его подружка была официальной проституткой. Мне кажется, у нас в Кожнице не было евреек, которые бы открыто торговали собой, но некоторые распущенные, неразборчивые в связях девушки могли заниматься сексом в обмен на еду или другие вещи.
Когда польские крестьяне из окрестных деревень приходили чинить часы, отец просил их приносить не деньги, а что‐нибудь съестное – муку, лук, яйца, картошку, кур. Все, что они приносили, было хорошего качества.
![](i_041.jpg)
Мы жили лучше, чем остальные, потому что ремесло моего отца было полезно немцам. Другие занимались тем, что у них было не в чести, например сапожным делом. Люди быстро впали в нищету и начали голодать. Сапожное дело было главным занятием очень многих людей в Кожнице, а этот источник дохода полностью иссяк. Маленькие группы евреев в гетто пытались организовать помощь голодающим. Юденрат тоже пытался поучаствовать, но к тому времени, как они начали давать субсидии, было слишком поздно, да и размер пособия был слишком мал. Многие умерли от голода.
Для того чтобы выжить, евреи продавали христианам все ценное, что у них еще оставалось. Дела моего отца тоже шли неважно, и часто нам не хватало еды.
Затем в гетто разразилась эпидемия тифа, и люди стали погибать сотнями. Тогда еврейское сообщество организовало своего рода импровизированный госпиталь, где на добровольных началах работали врачи-евреи и все, кто хотел им помочь. Лекарств не хватало. Когда я заболел, приемная мать ухаживала за мной и несколько раз вызывала ко мне доктора. Она каким‐то образом достала лекарство, и я выздоровел.
Несмотря ни на что, в том числе на указы, запрещающие публичные сходки, в гетто мы собирались на свадьбы друзей. Это была освященная столетиями еврейская практика – продолжать жениться и приносить в мир детей даже в самые мрачные времена[44]44
Мидраш рассказывает, что Мириам, сестра Моше (Моисея. – Прим. пер.), упрекала своего отца Амрама, решившего не заводить детей, когда фараон приказал убивать всех новорожденных еврейских мальчиков. Она заявила, что он хуже фараона, потому что тот распространил свой указ только на младенцев мужского пола, а Амрам же не давал возможности родиться и девочкам. Отец внял увещеваниям дочери, так что за последующее рождение Моше мы можем быть благодарны Мириам. Babylonian Talmud, Sota, p. 12a. (Прим. соавт.)
[Закрыть]. Все свадьбы проходили днем из-за комендантского часа.
![](i_042.jpg)
Малка пыталась лечить больных в гетто. Она посвятила себя помощи людям и знала все народные средства. Обычно, если кто‐то простужался, она ставила ему на спину банки. Кожа втягивалась внутрь стеклянного сосуда. Однажды в детстве, еще до войны, я вылил на себя кастрюлю кипятка. Малка немедленно посадила меня в ванну, и все соседки собрались, стали чистить картошку, пока очистки не покрыли мое тело. От ожога не осталось никаких следов.
Мать моей мачехи, Слова, переехала к нам домой за несколько месяцев до войны и все еще жила с нами. Она была слепа и парализована, не могла даже сходить в уборную, так что Малка все время мыла ее и помогала ей двигаться.
Но это еще не все. Жена отца ночью тайком уходила из гетто, чтобы продавать кольца и другие ювелирные изделия христианам. У отца еще оставался припрятанный товар, в том числе золото. У нас был клиент, владевший большим ночным баром, где немцы заказывали дорогие коктейли и шоколад. Он покупал ювелирные изделия для себя и других поляков, но боялся приходить в гетто, так что сделка была возможной, только если товар приносили ему на дом.
Мачеха пролезала через брешь в стене с колючей проволокой, окружавшей гетто. Она проделывала это множество раз. Мы до смерти боялись, что ее схватят. Она снимала нарукавную повязку, и за одно только это ее могли приговорить к смертной казни. Но страх не останавливал ее. Она была умна и знала, как делать дела.
Мой отец не мог сам пойти к заказчику, даже если захотел бы. Все в городе знали его, поскольку он был часовщиком, да и любому поляку, не знавшему отца, достаточно было увидеть его, чтобы понять, что это еврей. А его жену знали не так хорошо, да она и не была похожа на еврейку.
Отец называл ее «мешуга» за то, что она рисковала жизнью, чтобы заработать лишний злотый. Он упрашивал ее не ходить туда. Мы все отговаривали ее, но она не слушала. Такой у нее был нрав. Думаю, ей хотелось показать, что она тоже добывает еду для семьи.
Помимо ее матери, с нами поселилась и ее сестра Либа. Мы все жили в одной большой комнате, разделенной на части, чтобы создать хоть какую‐то видимость уединения.
Либа бежала из варшавского гетто. Она была блондинкой и была похожа на христианку, так что ей удалось добраться до Кожница без нарукавной повязки. Отец говорил, что у Малки и ее родных, склонных к подобным авантюрам, «нет крови в жилах».
![](i_043.jpg)
Условия жизни в гетто постепенно ужесточались. Мы никогда не знали, что случится завтра. Мы считали, что нужны оккупантам в качестве рабочей силы и этот труд является ключевым фактором для выживания. Поэтому Мойше добровольно пошел на принудительные работы – копать канал в местечке Волька. Канал был необходим, чтобы регулировать уровень воды для ирригации. Поток вращал четыре водяных колеса, приводившие в движение жернова двух мукомолен. До войны строительством канала занималась польская фирма под названием «Горчицкий», и немцы выдали им разрешение на продолжение работ. Идея Мойше добровольно пойти в Горчицкий лагерь оказалась удачной. Там много не били. Брату тогда было около двадцати лет, физических сил у него хватало. Место работы было недалеко от Кожница, так что каждый день после трудового дня можно было возвращаться домой. Платили ему продовольственными карточками – в то время это было лучше, чем деньги. Кроме того, у Мойше был документ о том, что он работает в Горчицком, так что немцы, проверявшие документы на улицах, не имели к нему претензий.
Отец редко давал нам советы. Мы говорили с ним о создавшемся положении, и он объяснял, как соблюдать осторожность, чтобы не быть расстрелянным. Но каждый из сыновей сам решал, что делать, а отец поддерживал наши решения.
![](i_044.jpg)
Вскоре после того, как я выздоровел от тифа, немцы выпустили распоряжение, согласно которому все евреи должны быть переселены на оккупированные Германией территории России и Украины. Они объявили, что отправят нас туда на работы, а о детях позаботятся. Однако сроки не были оговорены.
Мы знали, как это происходило в других городах. Город зачищали от евреев, грузили их в поезда, увозили, и никто о них больше не слышал. Мы ждали, что это случится и с нами, но достоверно было неизвестно, что происходит на самом деле. Точки зрения бывали разные. Пессимисты настаивали, что немцы увозят людей, чтобы убить их, и что их цель – уничтожить всех нас. Но большинство, включая моего отца, были оптимистами, все еще считавшими, что такие бесчеловечные поступки невозможны.
Между тем еврейская полиция хватала мужчин на улицах и увозила в неизвестном направлении. Однажды они схватили Мейлеха и отправили в принудительный рабочий лагерь в Пёнках, где выпускались боеприпасы. Там его продержали примерно четыре недели, но потом вернули обратно, потому что у них было слишком много работников. Считалось, что те, кто побывал в Пёнках, не будут увезены немцами при ликвидации гетто.
В шутку говорилось: «Ничего, зато завтра, возможно, тебе удастся бесплатно прокатиться на поезде». Мы жили в постоянном страхе за сегодняшний и завтрашний день, но все же продолжали шутить.
Примерно во время Йом-Киппура в конце сентября 1942 года мы услышали, что оккупанты вывезли всех евреев Шидловица, где жила моя сестра. Мы предчувствовали, что со дня на день нечто подобное произойдет и в Кожнице.
![](i_045.jpg)
Во второй вечер Суккеса, 26 сентября 1942 года, около шести часов вечера капитан польской полиции, тот самый, что отвез Хану в наручниках на ее свадьбу в Шидловиц, пришел в наш дом в гетто. Лавка была закрыта по случаю праздника, но он пришел специально, чтобы забрать часы, отданные отцу в починку. Я никогда не забуду этого момента. Был субботний вечер, уже стемнело, и мы с отцом сидели вдвоем.
Капитан поздоровался и спросил: «Господин Ленга, почему бы вам не попросить сына выйти из комнаты?» Коротким взглядом отец дал мне знать, чтобы я ушел. Когда визитер закрыл за собой дверь, отец был белым как полотно. Капитан рассказал ему, что в полночь немцы окружат город и к утру собираются вывезти всех евреев из Кожница. Он добавил: «Если вы любите своих мальчиков, скажите им, чтобы они бежали сегодня до восьми вечера, иначе будет слишком поздно». Перед уходом полицейский объяснил, что до восьми нас не схватят, потому что жандармы не патрулируют улиц. А старшие офицеры отдыхают и готовятся к завтрашнему «акциону».
До этого отец не верил слухам, но в тот момент понял, что капитан сказал правду. Распоряжения его были краткими: «Не задавай вопросов, просто вместе с Мойшеле и Мейлехом соберите, что сможете, и уходите в Горчицкий лагерь. Чем скорее, тем лучше. Конечно, высока вероятность того, что немцы вас схватят и расстреляют, но стоит рискнуть».
![](i_046.jpg)
Мойше был дома, а вот Мейлех ходил где‐то по знакомым в гетто и обсуждал слухи. Чуть раньше в тот же день он говорил, что собирается бежать, так что мы знали, что он скоро появится.
Вдруг в наш дом вошел Мойше Бронштейн и попросил меня выйти поговорить. «Хильцу, – сказал он мне, – я уезжаю в Пёнки на такси. Если хочешь, возьму тебя с собой. Немцы вывезут всех евреев и убьют их. Даю тебе шанс». Я сказал ему, что останусь и погибну вместе со своей семьей, если уж так суждено. О планах нашего побега не было сказано ни слова.
Мейлех пришел домой около семи вечера и заявил: «Нам всем надо бежать прямо сейчас, а то будет поздно». Мы просили отца уйти с нами, но он отказался: «Я хочу быть с моим народом… Куда бы ни пошел мой народ, я буду с ним». Конечно, тут примешивалось и еще одно обстоятельство: Малка не могла бросить свою мать. Ее сестра Либа сказала, что не может оставить мать и сестру. Отец сказал, что не может оставить жену и тещу. Все чувствовали ответственность друг за друга. Но все они согласились, что нам надо попробовать спастись.
Возможно, на месте отца я повел бы себя так же. Ему в это время было уже пятьдесят пять лет, и он не смог бы вынести тяжелой работы, побоев и голода.
Отец велел нам идти в Горчицкий лагерь и разыскать Лещинского, начальника работ. «Разбудите его в любое время суток и скажите ему, что вы Ленга, сыновья часовщика. Если повезет, он оставит вас в лагере». Лещинский был хорошим другом отца. Он был кондуктором на железной дороге и чинил у нас часы. Мойше уже работал в лагере и был зарегистрирован, так что начальник работ знал его.
Внимание! Это не конец книги.
Если начало книги вам понравилось, то полную версию можно приобрести у нашего партнёра - распространителя легального контента. Поддержите автора!Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?