Читать книгу "Пособие по памяти и мнемонике"

Мы знаем, что опытный пианист, напр., может играть безошибочно, разговаривая в то же время с окружающими. Это происходит оттого, что у него между отдельными нервными центрами устанавливается такая связь, что движение возбуждения от одного центра к другому совершается с большой лёгкостью. То же самое мы имеем во всех наших привычных движениях, напр., в процессе писания, вязания и т. п.

Это объяснение привычных движений делает для нас понятным то, что после воздействия возбуждения в нервной ткани происходят какие-то изменения, которые образуют в ней предрасположение для более лёгкого совершения какого-либо действия. Благодаря изменениям такого рода становится возможным и возобновление ощущений.

Эти изменения можно, пожалуй, назвать следами, вовсе, разумеется, не думая этим обозначить, что в этих изменениях есть что-нибудь аналогичное следу в обыкновенном смысле этого слова.

Глава вторая
О памяти с точки зрения психологии

Понятие «образа». – Об ассоциации идей. – Физиологическое объяснение ассоциаций. – О степени воспроизводительной способности. – О типах памяти: безразличный, зрительный, слуховой, двигательный или моторный. – О множественности памяти. – Об индивидуальных различиях памяти и их причинах. – Зависимость памяти от нервной деятельности.

Итак, мы уже знаем, что ощущение, которое мы испытывали благодаря какому-либо возбуждению, может возобновиться, и тогда мы имеем то, что называется воспоминанием. То, что является в нашем сознании, когда мы что-нибудь вспоминаем, называется представлением, образом, идеей. Чаще всего в этом случае употребляется термин «образ».

Термин «образ» в психологии употребляется не так, как в повседневной жизни, а именно он применяется ко всем воспроизведённым ощущениям, между тем как в повседневной жизни он применяется только к зрительным ощущениям. Вчера я видел Храм Спасителя, сегодня я воспроизвожу виденное мною; в этом случае можно сказать: «У меня в данную минуту в сознании есть образ Храма Спасителя». Такое употребление слова «образ» отвечает его употреблению и в повседневной жизни. Если я вчера слышал какую-нибудь мелодию и в данную минуту её воспроизвожу, то с психологической точки зрения можно сказать, что у меня в данную минуту есть «образ» мелодии. Вчера я ел ананасы, сегодня я вспоминаю вкус их: можно сказать, что у меня есть вкусовой «образ» ананасов. Если у меня воспроизводится осязательное ощущение от прикосновения к бархату, то это будет осязательный образ. Есть ещё так называемые «двигательные» образы, которые являются воспроизведением ощущений, связанных с деятельностью наших мускулов.

Мы видели, что впечатления, которые мы один раз восприняли, могут вновь появиться в нашем сознании. Это психологическая сторона явления, потому что мы в этом случае говорим о впечатлении и о появлении его в сознании. Но явление воспроизведения имеет ещё и физиологическую сторону – это физиологические следы, оставшиеся в мозгу и возобновляющиеся впоследствии.

Заметив это различие, мы можем поставить вопрос: отчего впечатление, которое мы один раз восприняли, может вновь появиться в сознании? Само собой разумеется, что этот вопрос по отношению к явлению, имеющему две стороны, допускает двоякий ответ.

Некоторые учёные на этот вопрос отвечают так: в нашем мозгу после действия впечатления остаётся физический след, который состоит в известном изменении мозгового вещества; когда мельчайшие частицы мозгового вещества начинают действовать так, как они действовали в момент восприятия впечатления, то у нас рождается соответствующий психический образ; эти учёные приводят в доказательство этого положения сновидения и галлюцинации, которые, по их мнению, происходят оттого, что мозговое вещество само по себе начинает возбуждаться[6]6
  Вследствие, напр., изменения кровообращения в той или другой части мозга или каких-нибудь других подобных причин.


[Закрыть]. В самом деле, кажется, что в сновидениях психические образы появляются сами по себе, ведь никакие возбуждения не действуют на наши органы чувств. То же самое и в галлюцинациях, когда появляются образы, которым ничего не соответствует в действительности.

Но эту теорию нельзя считать безусловно доказанной, и во всяком случае она односторонняя, ибо и в сновидениях для того, чтобы появился тот или другой образ, нужно известное воздействие внешних впечатлений, как то доказывают опыты французского учёного Мори. Он производил опыты над самим собой, чтобы определить, в какой мере внешние впечатления принимают участие в появлении тех или иных сновидений.

Он просил вызывать в нём вечером, когда он начинал засыпать в своем кресле, какое-либо ощущение и разбудить его через некоторое время, достаточное для того, чтобы видеть сон. Ему щекочут пером губы и кончик носа: он видит во сне, что его подвергают ужасным мучениям, что смоляная маска прикладывается к его лицу; потом, при срывании этой маски, у него содрали кожу с губ, с носа, с лица. На некотором расстоянии от его уха заставляют звучать пинцет, о который ударяют ножницами; он слышит во сне звон колоколов; этот звон скоро переходит в набат; ему кажется, что теперь июнь 1848 года. Когда его заставляют вдыхать одеколон, ему снится, что он находится в парфюмерном магазине; а от этой мысли он переносится на Восток – он в Каире, он в магазине Jean Farina. При приближении к его лицу горячего железа ему снятся кочегары.

Эти примеры показывают вот что. Нам кажется, что в сновидениях те или иные образы появляются без какой-либо связи с внешними впечатлениями, что они возникают как бы сами по себе. Между тем примеры, приводимые Мори, показывают, что и в сновидениях появление тех или иных образов находится в зависимости от воздействия тех или иных внешних впечатлений. Человек засыпающий, может быть, в продолжение дня совсем не думал о кочегарах, он засыпает и видит во сне кочегаров. Ему кажется, что образ кочегаров появился без всякой связи с какими-либо иными представлениями, а между тем пример Мори показывает, что здесь была совершенно определённая связь с другими представлениями – а именно приближение к лицу горячего железа вызвало представление о той теплоте, которую приходится испытывать, когда мы стоим перед печью, а это приводит к представлению о кочегарах.

Таким образом, ясно, что те или иные образы, может быть, даже в сновидениях не появляются сами по себе, а вызываются другими образами. Может быть, это правило можно обобщить и сказать, что вообще образы в нашем сознании никогда не являются самопроизвольно, а их всегда вызывают какие-нибудь другие образы, и именно потому, что между ними существует определённая связь.

Связь же между одним образом и другим может происходить по различным причинам. Связь может происходить оттого, что один образ постоянно соединялся с другим. Напр., запах розы у меня постоянно соединялся с цветом и вообще видом розы. И это постоянное соединение нескольких образов производит то, что они вступают в такую тесную связь, что один образ не может появиться без того, чтобы не появился другой. Напр., запах розы в моём уме так тесно связан с цветом и вообще с видом розы, что если я случайно ощущаю «запах» розы, то у меня сейчас же являются в сознании «цвет» и «вид» розы.

Соединение одного образа с другим называется в психологии ассоциацией идей (образов), и данный пример относится к ассоциации по смежности, потому что в данном случае один образ связывается с другим вследствие того, что мы воспринимаем их вместе (т. е. по смежности во времени и в пространстве). Если два образа связались друг с другом по смежности и если появление одного такого образа вызывает в сознании появление другого, то говорят, что один образ вызывает другой вследствие ассоциации по смежности. Вот ещё пример того же явления. Если мы кого-нибудь видим постоянно в какой-нибудь одежде, то представление его «лица» вызовет представление этой «одежды». Если мы кого-нибудь видим постоянно на одном и том же месте, то представление этого «места» вызовет представление этого лица, и наоборот. Если я в вашем присутствии произнесу: «Горит восток зарею новой» – и затем остановлюсь, то у вас непременно в сознании явится: «и на равнине по холмам» и т. д. Отчего это? Оттого, что эти две группы звуковых образов так тесно слились друг с другом, что одна из них не может явиться в сознании без того, чтобы не вызвать и другую. Это ассоциация по смежности звуковых образов. На ассоциации звуковых образов основано заучивание наизусть стихов, молитв и т. п.

Но одни идеи или образы могут вызывать другие ещё и иным способом. Когда я читаю описание характера Иоанна Грозного, то я вспоминаю о Нероне. Почему? Психологи говорят, что это потому, что сходные образы вызывают друг друга. Напр., когда я смотрю на портрет, то я вспоминаю о лице, изображённом на портрете, потому что между ними есть сходство. Латинское слово Roma напоминает мне «ром» по сходству; немецкое слово Pferd вызывает «ферт» и т. п. Всё это ассоциации по сходству.

Есть ещё ассоциации по контрасту. Напр., представление «бедности» вызывает представление «богатства» по контрасту. Такое же отношение между «тишиной» и «шумом», между «холодом» и «теплом» и т. п.

Психологи придают весьма важное значение ассоциации идей; по их мнению, вся наша душевная жизнь создаётся из ассоциации образов по смежности, по сходству или по контрасту. Попробуйте проследить за течением ваших идей, и вы убедитесь, что ни одна из них не появляется без указанной связи с какой-нибудь другой идеей, хотя связь эта бывает иногда настолько неуловима, что её трудно открыть.

Теперь для нас важно заметить следующее обстоятельство по отношению к ассоциации идей и к памяти.

Легко понять, что процесс ассоциации есть только другое название для памяти или воспоминания. Мы ничего не могли бы запоминать и вспоминать, если бы у нас представления (или образы) не связывались друг с другом так, как только что было указано. Если мы говорим, что что-нибудь остаётся в памяти, то мы этим желаем сказать, что установилась известная ассоциативная связь между какими-либо представлениями и что благодаря именно этой связи при появлении одного представления появляется и другое.

Но что соответствует ассоциации с точки зрения физиологической? Это необходимо рассмотреть, потому что объяснение с этой точки зрения многим кажется имеющим решающее значение. Объяснить ассоциацию по смежности с точки зрения физиологической, как кажется, сравнительно легко. Предполагают, что для ассоциации по смежности двух представлений достаточно двух нервных элементов, которые могли бы связываться друг с другом.

Как я сказал выше[7]7
  С.8.


[Закрыть], по современным учениям, вся нервная система представляется совокупностью так называемых нейронов, соединённых в одно целое. Мы видели, что один нейрон не находится в непрерывной связи с другим, а отростки их только прикасаются друг к другу таким образом, что осевоцилиндрический отросток одного нейрона с протоплазматическими отростками другого соединяется только посредством прикосновения. Оказывается (что для нас чрезвычайно важно), что осевоцилиндрический отросток обладает способностью удлиняться и укорачиваться и что благодаря этому и поддерживается соединение между нейронами. Если отросток одного нейрона удлиняется до соприкосновения с другим, то мы говорим, что один нейрон соединён с другим, потому что возбуждение одного нейрона может быть передано другому нейрону. Если отросток одного нейрона укоротится, так что становится невозможным прикосновение к отросткам другого нейрона, то соединение одного нейрона с другим нарушится. Вот это-то соединение и разъединение нейронов, благодаря удлинению и сокращению отростков, дало повод физиологам сделать попытку объяснения многих психических процессов, в том числе и процесса ассоциации, именно при помощи удлинения и укорочения нейронов.

Если наша нервная система действительно состоит из таких единиц, как нейроны, то им должно быть присуще и определённое назначение; назначение же их, по мнению некоторых физиологов, состоит в том, чтобы каждый нейрон был носителем отдельного представления, образа, так что, напр., представлению А соответствует нейрон а, представлению В – нейрон b и т. д. А если так, то становится понятной и связь между отдельными представлениями. Положим, что одно представление А, которое было в постоянной связи с другим представлением В, тесно связалось с этим последним. Физиологически эту связь между представлениями А и В можно объяснить только таким образом, что между нейронами а и b, соответствующими представлениям А и В, установилась связь. Если связь между представлениями А и В нарушается, то это можно объяснить таким образом, что связь между соответствующими им нейронами тоже прервалась.

Это утверждение, что каждому простому ощущению или представлению соответствует один простой анатомический элемент, нуждается в следующей поправке. Оно было бы, может быть, правильно только в том случае, если бы наши представления по своей простоте соответствовали простоте нервных элементов. Но в действительности этого нет. Даже самые простые представления, с которыми мы имеем дело, не обладают абсолютно простым характером. Возьмите сложное представление, напр., представление розы. Оно есть ассоциация таких представлений, как форма, цвет, запах и т. п. Возьмите, напр., просто «форму», очертание розы. Можете ли вы сказать, что это представление есть нечто абсолютно простое? Можете ли вы сказать, что оно настолько просто, что достаточно одного нервного элемента, чтобы воспринять его? Я думаю, что нет. Уже поверхностного рассмотрения достаточно, чтобы видеть, что даже такой простой, по-видимому, элемент есть нечто сложное. Возьмите дальше «цвет». На первый взгляд кажется, что это очень простое качество. Между тем цвет имеет такие стороны, как известный тон, известную яркость, насыщенность и т. п. Следовательно, даже такое, по-видимому, простое качество имеет сложный характер. Что же сказать о большинстве представлений, входящих друг с другом в ассоциативную связь? Мне кажется, что будет ближе к действительности, если мы скажем, что тому или другому так называемому простому представлению соответствует не один нервный элемент, а целая группа их, или система, если, разумеется, вообще дозволительно пытаться приводить в связь число представлений с числом нервных элементов.

Тогда попытка физиологического объяснения ассоциаций может представиться в следующем виде.

Когда мы желаем объяснить ассоциацию между двумя представлениями А и В, необходимо признать, что одному представлению А соответствует целая система анатомических элементов, которую мы назовём через М, а представлению В – целая система, которую мы назовём через N. Тогда соединение между одной системой и другой будет соответствовать соединению между представлениями А и В.

Что касается ассоциации по сходству, то, вероятно, здесь объяснение иное. И здесь, разумеется, для каждого представления необходима система нервных элементов. Если мы возьмём какое-нибудь представление А + d, которое частью отличается от А, частью сходно с ним, то, по всей вероятности, при проявлении представления А + d в деятельное состояние приходит, главным образом, система М и часть нервной системы, соответствующая представлению d. Таково возможное физиологическое объяснение ассоциаций по смежности и сходству.

Заметив это, рассмотрим вопрос об отношении между «образом» и первоначальным «впечатлением».

Говорят, образ есть копия впечатления, более или менее живая. Иногда он отличается крайней слабостью, бледностью в сравнении с действительным впечатлением, а иногда по живости приближается к реальному впечатлению. Вот пример, поясняющий это. «Я слышал однажды, – говорит один путешественник, – как проповедник-мулат описывал мучения ада. С некоторым красноречием он переходил от описания одного мучения к описанию другого. Наконец, увлечённый неодолимым волнением, он в течение более чем минуты мог издавать только ряд криков или нечленораздельных звуков». «Очевидно, – замечает по этому поводу Тэн, – в течение этой минуты его умственное зрение имело все признаки физического зрения, его воображаемый ад был пред ним как ад действительный, и он верил своим внутренним призракам как внешним предметам». «Мои воображаемые лица, – пишет известный французский писатель Флобер, – осаждают меня, преследуют меня, или, вернее, я живу в них. Когда я описывал отравление Эммы Бовари, то у меня был во рту вкус мышьяка и я чувствовал себя как бы отравленным».

В летописях психологии мы находим следующие случаи: некоторые живописцы и ваятели, внимательно рассмотрев модель, могли сделать её фигуру на память. Об одном живописце рассказывают, что он на память скопировал картину Рубенса «Мучения св. Петра» с таким совершенством, что когда обе картины были повешены рядом, то нужно было некоторое внимание, чтобы отличить копию от оригинала. Известно, что Моцарт, дважды прослушав Miserere Сикстинской капеллы, записал его на память. Было запрещено снимать копии с нот этой пьесы, и сначала подумали, что начальник капеллы изменил приказу: настолько считалось невозможным написать ноты по слуху.

Относительно известного художника Ганса Макарта рассказывают следующее: «Он один раз проходил во время прогулки мимо башенных лесов, оживлённо разговаривая и не обращая на них никакого внимания. Когда зашла речь об этих лесах, то он изобразил их со всеми подробностями соединений балок. Удивление, которое он вызвал таким образом, возросло, когда этот рисунок был сверен с оригиналом. Точно таким же образом он рисовал, и так же близко к оригиналу, и цветы, один раз бегло взглянув на них».

Разумеется, это случаи исключительные, на самом же деле образы всегда слабее реальных впечатлений.

Английский учёный Галыпон[8]8
  Ф. Галыпон. Inquiries into Human Faculty. 1880. С. 83–114. Раньше него подобное же исследование производил немецкий учёный Фехнер. См. его «Elemente d. Psychophysik». В. II. С. 468–596.


[Закрыть] задался целью разрешить вопрос о степени воспроизводительной способности отдельных лиц. Для этого он поступил следующим образом. Он разослал различным лицам вопросные листы с просьбой дать ему ответы на вопросы, которые были написаны на них. Вопросы же заключались в следующем: «Подумайте о каком-нибудь предмете, напр., о том столе, за которым вы сегодня утром завтракали, и рассмотрите тщательно тот образ, который предстанет перед вашим умственным взором», и затем постарайтесь дать ответ:

Во-первых, относительно степени яркости этого образа. Светлый он или тёмный? Можно ли его яркость сравнить с яркостью реальных предметов?

Во-вторых, относительно определённости этого образа. Можно ли сказать, что все предметы в одно и то же время обладают одинаковой определённостью, или же, может быть, места, отличающиеся наибольшей определённостью в один какой-либо момент, в следующий затем момент обладают меньшей определённостью, чем в действительности?

И, наконец, в‐третьих, по отношению к цвету. Можно ли сказать, что цвет посуды, жаркого, хлеба, горчицы, мяса, петрушки и вообще всего того, что может быть на столе, вполне приближается к действительности?

Он с этими вопросами не решился обратиться к каким-либо лицам без разбора, так как боялся, что его не поймут и он получит неточные ответы, и поэтому обратился прежде всего к учёным членам Королевского института. Но от них он получил ответ, поразивший его. Учёные не верили в существование такой способности «умственного видения». По словам некоторых, например, нельзя сказать, чтобы умственный образ завтрака приближался к действительности. Можно сказать, что я «вижу» свой завтрак, но только в том смысле, в каком можно сказать, что я «вижу» тысячу строк из сочинений Софокла, потому что, при достаточном напряжении, я в состоянии их воспроизвести. Они содержатся в моей памяти, но нельзя сказать, чтобы я их видел так, как вижу действительные вещи. Такой же ответ он получил от членов Парижской академии. Тогда он случайно обратился к молодым людям обоего пола и от них получил как раз противоположные ответы: они говорили ему, что в состоянии воспроизводить с величайшею точностью. Это обстоятельство навело его на мысль разослать свои записки разнообразным лицам. Ответы, им полученные, весьма любопытны. Одни писали: «Мои умственные образы отличаются живостью, приближаются к действительности». Другие писали: «Я воображаю неотчётливо, неясно». И, наконец, третьи заявляли, что их умственные образы не имеют ничего общего с действительными впечатлениями, между ними лежит пропасть. Таким образом, Гальтон убедился, что способность воспроизведения чрезвычайно различна у различных людей.

Она различна, по мнению Гальтона, смотря по расе. «Французы, – говорит он, – кажется, обладают ею: на это указывает их способность к устройству празднеств и церемоний, их способность к стратегии и ясность их речи. “Вообразите” – выражение, часто встречающееся во французской речи. Кажется, что эскимосы и бушмены также одарены этой способностью. Бушмены очень любят рисование: различные предметы их обихода бывают покрыты изображениями охоты, животных и т. п.». Один эскимос, никогда не имевшей сношения с европейцами, нарисовал на память карту местности, имеющей протяжение до 1 100 англ миль, с такими деталями и с такой точностью, что сходство её с адмиралтейской картой было поразительно. Возраст и пол также имеют значение. Способность воображения более развита у детей, чем у взрослых; у женщин больше, чем у мужчин. Занятие отвлечёнными науками, по-видимому, способствует ослаблению этой способности, как это Гальтон заметил у учёных.

В то время как Гальтон собирал данные для разрешения вопроса о воспроизводительной способности, он наткнулся на следующий любопытный факт, имевший отношение к этой способности. Один учёный-математик писал ему приблизительно в следующих выражениях: «Вы спрашиваете меня об умственном видении; не знаю, так ли я вас понимаю. Дело в том, что когда я себе хочу представить какие-нибудь числа, то в моём воображении является вот что: на зрительном поле цифры у меня расставляются в совершенно определённом порядке, так что единицы по одну сторону, десятки по другую и т. д., и этот порядок никогда не нарушается; цифры на поле зрения занимают одно и то же положение». Это побудило Гальтона обратиться с запросом и к другим математикам; оказалось, что значительное большинство их обладает этой способностью.

Один из моих знакомых студентов доставил мне рисунок той числовой формы, в которой он представляет себе числа вообще. По его описанию, «когда он думает о числах, то они располагаются в определённом порядке, постоянном и неизменном. Ближе всего к нему находятся небольшие числа, большие числа находятся дальше, наконец, очень большие числа теряются в перспективе» (см. рис.)[9]9
  О других «формах» см. Flonrnoy. Des phnomnes de Synopsie etc. 1893.


[Закрыть].

Каким образом вырабатывается эта своеобразная способность, мы пока ещё ничего определённого сказать не можем, но для нас она является иллюстрацией удивительного разнообразия в воспроизводительной способности.

Но вот ещё факты, доказывающие то же самое. Как я уже сказал, каждое чувство имеет соответствующие ему образы. Есть, следовательно, зрительные, слуховые, осязательные и проч. образы. Один индивидуум отличается от другого тем, какие образы он по преимуществу употребляет в процессах мышления и воспроизведения, когда, напр., вспоминает о каком-нибудь таком предмете, представление которого состоит из различных образов. Напр., представление о «человеке» складывается из зрительных, слуховых и т. д. образов. Спрашивается, какие же образы мы воспроизводим, когда вспоминаем о каком-либо человеке? Оказывается, что в этом отношении между людьми существует огромное разнообразие.

Есть люди, которые, желая вызвать в своём уме воспоминание о каком-либо знакомом, воспроизводят в одинаковой мере все образы, т. е. они воспроизводят одинаковым образом и его фигуру, и цвет его лица, и цвет его одежды, но в то же время с такой же отчётливостью воспроизводят и характерные особенности его голоса (высоту, тембр и т. п.). Это те индивидуумы, у которых существует полное равновесие между зрительными и слуховыми образами. Таких лиц относят к так называемому безразличному типу памяти (type indifferent), потому что они в своих умственных процессах не отдают предпочтения тем или другим образам.

Но есть лица, которые пользуются преимущественно зрительными образами. Так, напр., если они желают вспомнить о каком-либо знакомом, то они тотчас воспроизводят его фигуру, цвет его лица, его одежду и при этом вовсе не воспроизводят его голоса. Совершенно так же они поступают и во всех своих остальных воспроизведениях. У них зрительные образы преобладают. Это лица зрительного типа (type visuelle).

Но есть ещё один тип, так называемый слуховой (type auditif): его особенность состоит в том, что в процессе воспроизведения он отдаёт предпочтение слуховым образам. Так, если ему приходится вспоминать о каком-либо знакомом, то он вспоминает не о его фигуре, цвете лица, но, главным образом, о его голосе; он, так сказать, его умственно слышит, в то время как лицо зрительного типа его умственно видит.

Наконец, о четвёртом типе, так называемом двигательном (moteur), скажу ниже.

Особенности этих типов описываются следующим образом.

Когда лица зрительного типа стараются выучить что-нибудь наизусть, то они запечатлевают в своей памяти зрительный образ страницы с буквами и, отвечая наизусть, мысленно видят этот образ и читают его. Когда они припоминают арию, то при помощи того же самого процесса видят ясно ноты партитуры. Не только память их носит зрительный характер, но и все другие способности; когда они обсуждают или воображают, то пользуются исключительно зрительными образами. Развитие ума в одном направлении позволяет зрительному типу совершать изумительные вещи. Есть шахматные игроки, которые ведут партию, обратив голову к стене или с закрытыми глазами. Очевидно, что при каждом ходе весь образ шахматной доски с расположением отдельных частей представляется им как во внутреннем зеркале. Без этого условия они не могли бы предвидеть последствий своих ходов и ходов противника. Двое друзей, обладавших этой способностью, играли в шахматы мысленно, прогуливаясь по улицам. Многие ораторы, говоря перед публикой, представляют свои рукописи как бы помещёнными перед глазами. Один государственный человек говорил Гальтону, что запинки в его речи на трибуне происходили оттого, что он был приводим в замешательство образом своей рукописи с помарками и зачёркнутыми местами.

«Дети, принадлежащие к этому типу, когда их приучают вычислять в уме, мысленно пишут мелом на воображаемой доске заданные цифры, затем все частные действия и, наконец, окончательный итог, так что они внутренне видят одну за другой различные линии белых знаков, только что ими начерченные». «Все мои представления слов по преимуществу зрительные, – пишет одно лицо, принадлежащее к этому типу. – Чтобы запомнить слово, слышанное в первый раз, мне нужно немедленно дать отчёт, как оно пишется; равным образом, когда я слушаю чей-нибудь интересный для меня разговор, то мне часто случается представить его написанным фраза за фразой». «Один из моих друзей, – говорит Кейра, – уверял меня, что ему недостаточно для запоминания слышать какое-нибудь слово, напр., имя собственное; ему необходимо видеть его написанным. В лицее, как бы внимательно он ни относился к урокам литературы или истории, он ничего не выносил из них, между тем как получасовое занятие над книгой или тетрадью приносило ему гораздо больше пользы».

Из этих примеров легко видеть, что лица, принадлежащие к зрительному типу, в процессе мышления пользуются по преимуществу зрительными образами.

«Слуховой тип нужно признать более редким, чем вышеуказанные типы: его можно узнать по тем же отличительным признакам; лица этого типа связывают все свои воспоминания посредством языка звуков; чтобы запомнить урок, они запечатлевают в уме не зрительный образ страниц, а звук их слов. Суждения, как и память, у них слуховые; производя, напр., умственно сложение, они повторяют умственно названия цифр и представляют, так сказать, звуки, не представляя при этом их изображения».

Когда лицо, принадлежащее к слуховому типу, воображает себе диалог, в котором он сам принимает участие или, ещё лучше, пишет его, то он часто слышит с известной отчётливостью слова собеседника. «В то время, когда я пишу, – говорит известный учёный Дельбеф, – я разговариваю с фиктивным читателем, я приписываю ему возражения, когда я выражаюсь неясно, и сомнения, когда я сомневаюсь сам».

Мне самому приходилось отмечать различие между типами памяти следующим образом. Положим, ребёнок хочет выучить латинские вокабулы, и ему нужно запомнить слово quis. Если он принадлежит к зрительному типу, то при воспроизведении будет писать его quis, если же он принадлежит к слуховому типу, то будет писать cvis. Это объясняется тем, что зрительный тип вспоминает зрительный образ слова, он вспоминает, как оно пишется, он представляет его написанным на бумаге. У ребенка слухового типа в воспоминании имеется слуховой образ, а не зрительный, а потому при желании воспроизвести, как это слово пишется, он воспроизводит не непосредственный зрительный образ слова, а пытается построить его образ из отдельных звуковых образов.

Если ребенок зрительного типа желает выучить стихотворение, то он запоминает слова и фразы, представляя их себе так, как они напечатаны на страницах книги, он умственно видит их расположение, словом, он читает их, как если бы они были перед его умственным взором. Если он желает вспомнить какое-нибудь правило, то старается воспроизвести ту страницу и то место из учебника, на которой это правило находится. Если он изучает вокабулы, то всегда представляет себе их письменный образ. Если дети этого типа изучают хронологию, то записывание различных дат очень помогает запоминанию. Совсем иначе поступают дети слухового типа. Если им нужно изучить вокабулы, то они стараются воспроизводить их звуковой образ. Для детей этого типа записывание мало помогает запоминанию. Мне приходилось наблюдать ребёнка этого типа, который легче усваивал слова, когда кто-нибудь посторонний произносил их, чем в том случае, когда он сам должен был прочитывать их. Очевидно, что слуховой образ действовал на него сильнее, чем зрительный. Мне кажется, что дети слухового типа хуже усваивают орфографию, чем дети зрительного типа, так как в орфографии, на мой взгляд, главная роль приходится на долю зрительных представлений.

Есть ещё двигательный тип. Лица, принадлежащие к этому типу, пользуются в процессе воспоминания, суждения и во всех других умственных актах образами, происходящими от движения, т. н. «двигательными» образами.