Текст книги "Умереть в раю"
![](/books_files/covers/thumbs_240/umeret-v-rayu-112975.jpg)
Автор книги: Гера Фотич
Жанр: Современная русская литература, Современная проза
Возрастные ограничения: +12
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 3 (всего у книги 4 страниц)
Глава 6. Парад
Машина снизила ход. Некоторое время еще медленно ползла вперед, а затем вовсе остановилась. Эта перемена в движении заставила Василия встрепенуться. Оказывается, он задремал.
– О, черт! – выругался Тет. – Совсем забыл! Сегодня же последний понедельник мая! Зачем я поехал через центр!? Теперь будем стоять, пока парад не пройдет.
Он выключил двигатель, досадливо смахнув челку с глаз. Положил руки на рулевое колесо, уперся подбородком, тупо глядя через лобовое стекло.
Впереди – мигающие полицейские огни.
Перекресток был закрыт с двух сторон, давая большой колонне беспрепятственно двигаться по центральной улице. Нарастающие звуки марша. И вот он, школьный оркестр! Впереди в длинных шортах и белой рубашке, высоко поднимая колени, маршировал мальчик, тамбурмажор. На шее треугольный зеленый галстук. В правой руке жезл, отбивающий такт для барабанов! Заученные, отработанные движения. Нечто механическое. Как у того полисмена в аэропорту.
Следом ровными рядами – школьники с духовыми инструментами! Не глядя по сторонам, раздувая щеки, они с усердием дули в мундштуки, словно старались раздуть блестящие на солнце трубы до неимоверных размеров.
За ними – пожилые мужчины в синих мундирах при шпагах. Они не старались попасть в такт, шли вразвалочку, жестами приветствуя зевак… На груди при каждом шаге вздрагивали блестящие на солнце медали и значки. Кое-кто из них пытался на ходу имитировать фехтование, обозначал выпады шпагой или защиту от невидимого врага… Шапки с пышными султанами плавно колыхались при каждом движении.
Чуть позади ехал открытый джип времен Второй мировой войны. Судя по перекинутым через плечо широким ярким лентам с многочисленными наградами и знаками отличия, пассажиры – самые уважаемые ветераны. В меховых накидках и треуголках, они старчески улыбались, словно надели на лица застывшие морщинистые маски. В приветственных жестах держали на уровне плеч ладони рук, заставляя их едва колебаться, словно от порыва встречного ветра. Неуклюже поворачивались корпусом из стороны в сторону.
За ветеранским джипом пританцовывали с кульбитами гимнасты, размахивая звездно-полосатыми флагами. Потом – эквилибристы, жонглируя кеглями и шарами. Наконец, нестройная толпа карнавальных персонажей – зеленые шрэки, микки-маусы, медвежата, зайчики, бэтмены, человеки-пауки…
Завершал процессию здоровяк в кроссовках. Тянул тяжелый пластиковый рефрижератор на колесах. Из коробки торчали бутылки с водой, парил искусственный лед.
Не успела вся группа пройти, а уже нарастал звук нового торжественного марша. На смену предыдущей появилась следующая праздничная колонна. А за ней – еще одна. И еще! Словно вагоны, тянущиеся за паровозом, который давно пропал за горизонтом. И между ними, как сцепка – парень, тянущий рефрижератор, из которого, словно маленькие парильщики, едва видимые в тумане, выглядывали запотевшие горлышки бутылок.
Каждый следующий оркестр старается ровнее и громче чеканить шаг, сильнее раздувать щеки, дуя в трубы, веселее и задорней танцевать. Надо же перещеголять предшественников!
Обочины сплошь заняты разношерстной публикой на складных стульях. Все цвета человеческой кожи! И флаги, флаги, флаги… Маленькие и большие, воткнутые в землю и закрепленные на детских колясках, на футболках зрителей и спинках стульев, на бейсболках и кроссовках. Впечатление, что все вокруг покрыто одним-единственным звездно-полосатым узором.
Вскоре зрители стали складывать в чехлы свои стулья. Вешали их на плечо и выходили на шоссе, присоединяясь к демонстрации. Тащили за собой коляски и пластмассовые корыта на колесах с маленькими детьми. Катились на велосипедах, вели собак на поводках. И все оживленно галдели, радостно махали руками, выкрикивали лозунги…
Да уж, давненько Василий не видел такого всплеска патриотизма. С той поры, когда сам в красном галстуке, белой рубашке и шортах салютовал трибуне, где стояли директор пионерского лагеря и воспитатели. Реяли красные знамена. Раздавался громогласный призыв из динамиков:
«Будьте готовы»! И он вместе со всеми, вскидывая правую руку, кричал от души, от сердца: «Всегда готовы!»
А когда пришла пора служить в армии, он решил: вот повезло! Представилась возможность, как и дедам, защищать Родину, выполняя интернациональный долг в Афганистане. На майском параде в Кабуле шел плечом к плечу со сверстниками. Да именно так должен поступить любящий Родину мужчина!
Уже на службе в милиции пришло понимание, что «плечом к плечу» – это не всегда однозначно. Когда стоял с коллегами вдоль движения колонны, разделяя людской поток на многочисленные ручейки.
– Так будет легче их усмирять! – твердило руководство.
Вместо душевного восторга на демонстрации – пресечение массовых пьяных драк, разгон протестующих граждан. Вместо чувства гордости за страну – плакаты с физиономиями вождей. Вместо любви к Родине – пошлые анекдоты о партийных лидерах…
На секунду показалось, что тот горячий воздух пионерлагеря и парада в Кабуле ворвался сюда, закрутив, обдав жаром. Обжигающий порыв проник в душу Василия, смешав воедино пионерскую линейку, афганский строй и окружающее торжество. Сердцебиение, всплеск любви ко всему окружающему, к людям в этой стране. Ощущение сопричастности. Все слилось в единый порыв самопожертвования, ради детей, стариков и матерей…
Он не заметил, как по щеке скатилась слеза, почувствовал ее уже на подбородке. Незаметно смахнул. Смиряя новый накат эмоций, выглянул в окно, подставив лицо ветру. Посмотрел на небо.
Два пассажирских самолета зависли в безоблачном небе. Казалось, они завершают свой дуэтный танец на сцене безоблачного небосклона, медленно отклоняясь в стороны, скрываясь за горизонт кулис. Высоко над ними, оставляя белый след, четыре истребителя рисовали замысловатые фигуры. Над городом замер дирижабль с рекламным плакатом. Низко пролетел спортивный самолет.
– В Америке так всегда! – весело сказал Тет, заметив в глазах Василия удивление. – Глянешь в небо, а там не меньше трех самолетов! Осваивают воздушное пространство! Поездов-то практически нет.
Полиция снялась и освободила проезд.
Немного покружив по городу, джип выехал в район одинаковых двухэтажных домиков, стоящих на равном расстояниях друг от друга, обшитых светло-серым сайдингом. Геометрический рисунок нарушали то и дело возникающие в низинах между домами небольшие озера с бьющими в центре фонтанами. Было странно видеть в такую жару пустынную водную гладь, без прогулочных лодок, без веселящихся купальщиков. Полное спокойствие. Казалось, что даже журчание фонтанов глушат специальные устройства – строго в соответствии с красными табличками вдоль берега.
Улицы были пусты.
Вдоль прямых тротуаров – одинаковые деревья.
Ничего лишнего. Разумно и достаточно. Подстриженная трава, невысокие заборчики, тишина.
Впереди у обочины остановился желтый автобус. Тет притормозил.
– Впереди нет никого! – подсказал Василий, – объезжай!
– Нельзя. Видишь, водитель отогнул красный знак «стоп» у окна? Школьников высаживает! Объезжать запрещено!
С противоположной стороны движения подъехала зеленая легковушка, тоже остановилась.
Из-за автобуса высыпала стайка ребятишек с рюкзачками. Помахали водителю, перебежали дорогу.
Водитель прижал выносной знак, и автобус тронулся вперед. Сигнал к общему движению.
Василий еще раз отдал должное здешней продуманности всего и вся.
Через пару минут джип притормозил у очередного домика. Заехал на асфальтовую площадку перед крыльцом. Рядом со стеклянной дверью, слева, – въезд в гараж с подъемными механическими воротами.
– Приехали! – оповестил Тет. Вылез, подошел к небольшому полукруглому ящичку на металлической трубе у края тротуара. Открыв боковую крышку, заглянул. – Так! Корреспонденции нет!
– Хорошо придумано! – удивился Василий, – А если надо отправить письмо – на почту ехать?
Тет демонстративно приподнял свисающий красный флажок на ящике.
– Вот и все! – сказал он. – Надо поставить его вверх! Почту забирают раз в сутки!
Василий почесал затылок. Да уж, вот и все. Он вышел из автомобиля и захлопнул дверь кабины. Огляделся по сторонам и увидел через дорогу вдалеке среди постриженной травы высоко бьющую струю воды и кучи валунов неподалеку. Ага! Кто в российских городах не видел прорыва теплотрасс и траншею с вываленным грунтом. А здесь еще и техника даже не подъехала!
– Трубу прорвало? – кивнул он в ту сторону.
– Очередной фонтан благоустраивают, – Тет безразлично сдвинул брезент с кузова. – Дно выкладывают камнем… Сумку-то забирай, Петрович!
Вряд ли Василий сам нашел этот дом. Названия улицы нигде не было. Над входом стояло четырехзначное число.
«Ну и хорошо, – подумал он, – так даже лучше – не надо запоминать незнакомые слова. Далеко все равно не уйду».
Он снова посмотрел на дом и попытался почувствовать за его стенами теплоту родного очага, которую ощущал, завидев издали крышу своего дома в деревне. Когда еще на подходе с приятным томлением узнавал слегка отогнутый конек, поврежденный ветром. Рыжую раму чердачного окна, не совсем удачно покрашенную женой – потеки краски у резного наличника. Трубу, слегка закопченную со стороны, где между кирпичей просачивались струйки дыма. Надо было поправить печь в доме, кладка стала расползаться от жара.
Открываешь калитку, а с крыльца уже спускается жена в ромашковом переднике. Целует в щеку, обдавая ароматом приготовленного ужина. Хотелось обнять ее тут же. Сильно прижать к себе и не отпускать. Положив голову на грудь, слушать, как бьется ее сердце. Но никогда этого не делал – сдерживался. Вон соседи глазеют из своих окон… А жаль… Сейчас бы все по-другому…
Здесь же и сейчас – двухэтажный дом с темной крышей. Похож на призрак, спроецированный из кукольного домика детского конструктора дочки, много лет назад подаренного ей Василием. И теперь он словно вырос из прошлого, вобрав внутрь свою хозяйку и все, что ей было дорого. А через минуту затянет в себя и Василия.
Вокруг, словно множественные отражения, стояли его двойники, такие же безжизненные, беззвучные и безучастные. Ни дыма, ни труб. Никто не выходил из них, и посреди притаившейся немоты улиц они казались ловушками.
Захотелось, чтобы вот сейчас отворилась дверь и на пороге, раскрыв объятия, появилась дочь. А вместе с ней внуки, цепляющиеся за подол того яркого платья, в котором он видел Валерию по скайпу и которое очень нравилось матери.
Возможно, и сам виноват, что так не происходит. Случилось какое-то нарушение в матрице или не сработал контакт, и весь планируемый алгоритм встречи получил иное развитие. Быть может, Василий что-то сделал не так или забыл сделать, забыл сказать! Хотелось что-то изменить в этом пространстве, исправить, пока не поздно.
Он поставил сумку на колено, открыл молнию, стал шарить внутри.
– Что-то потерял, Петрович? – спросил подошедший Тет. – Забыл вчерашний день?
– Ключи от дома! – хмуро ответил Василий, не прерывая своего занятия.
– Все шутишь! – усмехнулся Тет, подходя к прозрачной двери из пластика и открывая ее.
Василий, не обращая внимания, продолжал двигать рукой внутри, раздвигая и ощупывая свои немногие пожитки. Наконец улыбнулся. А вот он! Ушастый серый медвежонок! Перчаточная кукла. «Заветный ключ» от чужого мира, виденного ранее только через окно монитора. Теперь он должен войти в него! Не застегивая сумки, поспешил за Тетом. По дороге сунул в игрушку ладонь. Уверенно шагнул вперед, неся перед собой, как ему казалось, магическое животное!
Вторая дверь была деревянная, с маленьким окошечком на уровне роста. Стоило ее приоткрыть и холодный воздух, словно охранный пес, вырвался изнутри, вцепившись пастью в лицо. Василий замялся в дверях, оглядываясь. И тут услышал звучащий из глубины дома знакомый голос дочери:
– Что вы так долго?! Уже десятый раз подогреваю, а вас все нет!
Тет привычно пересек прихожую, скинул обувь у лестницы на второй этаж, прошел дальше на кухню.
Василий сделал несколько шагов и остановился посреди коридора. Снял с плеча сумку, опустил на пол. Поднес надетого на руку серого медвежонка к лицу, зачем-то понюхал его, расправил стертый бархат. Пошевелил большим и безымянным пальцем, затем указательным. Кукла ожила. Вместе они осмотрелись.
Прихожей комнату назвать было сложно. Привычная вешалка или стойка для обуви отсутствовала. Только длинный пуфик при входе. Зато вдоль стены – большой сервант с декоративной посудой и фарфоровыми статуэтками. А вплотную к лестнице, ведущей на второй этаж, красовался полированный стол с вазой для цветов и стеклянной фруктовницей на ножке – они были пусты.
«Где же хранят уличную одежду? – подумал Василий. – А обувь снимают зимой? Или как в фильмах: с ботинками на постель?»
Из кухни вышла его дочь с полотенцем в руках. Дочь? Скорее, молодая женщина с ее лицом, знакомым по монитору, и с темными, на прямой пробор распущенными волосами до плеч.
А ведь за прошедшие пятнадцать лет он не видел ее волос – всегда были убраны на затылок. Красивое платье с рюшами трансформировалось в синие джинсы и розовую футболку с большим пурпурным сердцем на груди. Оно делало облик дочери трогательным и совершенно беззащитным, словно давало возможность заглянуть внутрь.
Голова Валерии показалась Василию непомерно большой, а маленькое стройное, немного сутулое тело напоминало усыхающую от времени старушку.
Голосом дочери она сказала:
– Что замер, не узнал?
– Я думал, ты ходишь в платьях… – нечаянно вырвалось.
Валерия улыбнулась, медленно подходя и вытирая руки о полотенце. Она, в свою очередь, рассматривала старого отца.
– Здесь их никто не носит, – закинув полотенце на шею, мягко положила ладони отцу на плечи, – это я для вас с матерью старалась. Она же любит!
– Да, да… – подтвердил Василий. При упоминании жены ощутил горечь в горле. От необходимости лгать прямо сейчас, при первой встрече с дочерью. Ложь во спасение? Бог весть… И оттого, что дочь была похожа на нее в молодости. Те же густые волосы, брови, разрез глаз – тоже будут слушать его ложь.
Он словно окаменел от этой мысли и продолжал рассеянно стоять. Дочка заметила этот наплыв скорби и, боясь, что отец расстроится еще сильнее, затормошила его:
– Ну, что ты, пап? Чего скуксился? Все хорошо! Пойдем! – потянула отца за локоть. – Налить тебе чего-нибудь крепкого с дороги? Ой, а что это у тебя?
Глядя на игрушку, она рассмеялась:
– Ты забыл, сколько Даниилу лет? – ласково приникла, чтобы не обиделся.
Он увидел близко ее дрябловатую, покрытую мурашками, странно тонкую загорелую шею. Множество пигментных пятен на лбу и скулах. Лицо дочери было словно сшито из лоскутков плохо подобранных по цвету оттенков. Детская голубизна глаз потемнела, словно насытилась многолетней выдержкой, и теперь сочилась тихой темно-синей мудростью и пониманием.
– Это не ему. Не Даниле…
Дочка застыла в недоумении. Но тут ее осенило:
– Ой, о боже, неужто мой мишка? – воскликнула Валерия. – Тот самый! Я о нем и думать забыла! Как его моль не съела?!
Охватив шею отца оголенными руками, она прижалась к нему, перекрывая распущенными волосами дыхание.
– Мать уберегла, – тихо сказал он.
Обнял горячее худощавое тело совершенно незнакомой молодой женщины, и его окутало цветочным ароматом духов.
И от ощущения доступности молодой женской плоти, собственной безнаказанности, отсутствия стыда ему стало не по себе. Возникло желание отстраниться и вздохнуть.
Но потому, как всецело было ее объятье, искренне, без жеманства, без какой-либо чувственности или похотливости, с тем детским задором, с которым угловатым подростком она с разбегу вешалась отцу на шею, беззаботно доверяя ему свое тело. Словно весенний росток виноградной лозы, обвивающий многолетний заскорузлый питающий ствол, принимая ласку и заботу.
Он ощутил в ней нечто свое, кровное, что так долго было недоступно и заставляло его страдать. С облегчением окунулся в тихую глубокую радость долгожданного единения, пришедшего душевного спокойствия с твердой уверенностью и потаенной надеждой.
Глава 7. Дочка
Он держал на руках эту маленькую женщину, словно невесомую бабочку, выглядывающую из кокона детского одеяла, которая сама еще не понимала, кем станет в будущем. А пока жила своей жизнью: всеобщей любовью, вниманием и переменчивыми поступками, зависящими от настроения. Выражала свои желания незамысловато, десятком неразборчивых слов, которые родители выучили наизусть и повторяли за ней, с нетерпением ожидая новых звукосочетаний.
Но сейчас она будто дремала, едва шевеля пухлыми пальчиками. Поглаживала ушки серого медвежонка, чья круглая голова покоилась в ее детских ладошках. И вся она, словно нераспустившийся розовый бутон, выглядывала из накрахмаленной белизны пододеяльника. Чуть приоткрытые полные губки что-то шептали на своем тарабарском языке – быть может, баюкали любимую игрушку, без которой она теперь никогда не засыпала.
– Где ваши доктора? Где? – громким шепотом, чтобы не потревожить малышку, спрашивал Василий у толстой насупившейся медсестры, дежурившей в приемном покое.
Та раскорячилась на стуле. Толстые ноги – в коричневых чулках с кружевами, напоминающими узоры, проточенные короедом в сердцевине сосны. Водила пальцем по раскрытому на коленях журналу, отыскивая нужную строчку. Осветленные волосы стянуты резинкой в пучок на затылке. Коричневые дужки очков, опирающихся на самый кончик острого кукольного носика.
Белый халат не первой свежести едва сходился на большом животе, цепляясь половинками разноцветных пуговиц за надшитые сверху петельки из фиолетовой тесьмы.
– Сегодня воскресенье, – возмущенно шевелила крыльями ноздрей. Наклонила голову еще ниже, будто нашла важную строчку.
– Гдееее доооктор? – снова спросил он натужно, выговаривая каждую букву.
Чувствовал, как вспенивается ненависть ко всему и ко всем.
К пожилому щуплому охраннику в фуражке железнодорожника, который, недовольно бурча, прикрыл уличную дверь и отошел поставить алюминиевый чайник на электрическую плитку. К этой дежурной тетке с журналом, сопящей под нос ругательства. К инвалидным креслам слева от стойки регистрации. К металлической каталке, перегородившей подход к лифту. К мерцающему свету дневных ламп. К серым облупившимся стенам, отдающим подвальной сыростью. Даже к жене, прильнувшей сзади к его спине и бессильно положившей руки Василию на плечи.
– Идет, – спокойно произнесла медсестра, не поднимая головы, будто вычитала это слово в открытом журнале. Затем, словно рассуждая сама с собой, добавила: – он один, а вас много…
Василий повернул голову к жене. Хотел сказать ей что-то ободряющее. Но понял, что не сможет удержать клокотавшее внутри пламя. Промолчал, стиснув зубы. Чувствовал ее лицо, уткнувшееся между лопатками. Чувствовал, как беззвучно текут слезы, пронизывая тонкую футболку. Чувствовал, как горячий воздух толкает в спину, когда она, чуть отстраняясь, выдыхает после глубокого горького вздоха.
Вдруг подумал, что по забывчивости заправил футболку в спортивные брюки. Что жене никогда не нравилось, и она всегда из-за этого ворчала. Но сейчас молчала – это было теперь не важно. Значит, многое из того, что она раньше говорила, просила, можно вообще опустить. Делать только то, что необходимо. Но разве можно знать, что на самом деле наиболее существенно, пока не произойдет нечто трагичное. Только тогда перестаешь придавать значение всему остальному. А когда проходит какое-то время, тебя снова грузят ненужными условностями, обязанностями, просьбами. И снова ждать, ждать, ждать – пока опять случится нечто…
Полуторагодовалая Лера лежала у него на руках. С затухающим сознанием продолжала баюкать игрушку. Личико покрывал нездоровый румянец. Словно только с мороза. Если бы такая же розовая сыпь не выделялась на шейке и ручках. Из-под едва приоткрытых век пробивалась яркая синева глаз, словно узенький кусочек безоблачного неба, притаившегося в ее глазах.
– Где он ходит?! – Василий жаждал движения. Броситься врачу навстречу. Но куда? Прорваться к лифту или взбежать на второй этаж. А вдруг они с доктором разминутся? И тогда снова этот идиотский зажигательный канкан рингтоном в телефоне.
Острые пронзающие звуки скрипок и оглушающий ритм труб рисовали в воображении женские ножки, кокетливо выбрасываемые из-под воланов и рюшей вздернутых платьев. И надо это слушать! Ибо где-то посреди обнаженных плеч, открытых декольте и белых рук в кружевных перчатках до локтей скрывается он, добрый доктор, заплутавший в водовороте оголенных женских прелестей. И затем странно недовольный сонный голос с требованием передать телефон медсестре.
От этой безысходной бурлящей внутри Василия энергии с музыкальным сопровождением, ритмичным стуком каблуков и душевной опустошенностью каждое произнесенное слово казалось пропитано желчью. Желчью, способной расщепить все вокруг, но только не толстуху в халате и дежурного доктора с телефоном!
Скарлатина оказалась не такой опасной… Через три недели Валерия с мамой были уже дома. Не забыли и серого медвежонка. Он стал талисманом здоровья дочери и законно присутствовал на семейных обедах и торжествах. У него было свое место за столом, своя постель и собственный уголок за кроватью дочки, состоящий из игрушечного светло-серого домика с темной крышей и набора детской мебели.
Этот медвежонок стал спасением в небольших семейных конфликтах. Разговаривал за него Василий, меняя голос, – тот становился низким и трескучим, как у древнего старца. Старался изрекать цитаты, пословицы, поговорки. Звучало, как народная мудрость.
Дочка приняла условия, со временем стала прислушиваться к советам игрушки. Иногда сама брала медвежонка и шла к отцу с откровенными вопросами, которые напрямую постеснялась бы задать. Во время редких ссор Василий одевал перчаточную куклу на руку, вынуждая ее быть третейским судьей. Оказалось очень удобно. Вроде кто-то со стороны взглянул на ситуацию и дал независимый совет.
Только однажды третейский судья не справился со своей ролью. Не смогли они дочку удержать…
Валерия была не высокая, но стройная. Тростиночка. Узкие бедра, скромная грудь. Лицо в ореоле темных волос. Постоянная улыбка на пухлых ярких губах. Широко распахнутые голубые глаза выплескивали на собеседника небесную даль, ограниченную широким разлетом сросшихся черных бровей. Когда хмурилась, те выгибались вверх, словно крылья взлетающей чайки. В глубине зрачков посверкивали колючие молнии.
Валерия окончила медицинское училище. Василий помог устроиться медсестрой в Морскую больницу на Фонтанке. Сутки через трое. Одно из самых благополучных учреждений города, на балансе пароходства. Лечились там, как правило, моряки загранплавания.
– Чем черт не шутит, – говорил Василий жене, когда в дежурство дочери они оставались одни. – Найдется какой штурман перспективный или механик. Приглянутся друг другу… Моряки народ денежный. Будет вещи возить из-за границы. Валюта – дело хорошее. Бедствовать не придется!
Когда дочка стала выходить на работу «сутки через двое», на это внимания не обратили. Мало ли какая производственная необходимость! Василий, бывало, и по три дня со службы не возвращался, случись в районе какое тяжкое преступление.
Но когда дочка стала пропадать «сутки через сутки», решили с ней поговорить.
Оказалось, влюбилась она в моряка, как и мечтали родители… Да только тот оказался американцем. Да еще и чернокожим! Получил травму на пароходе, вот и лечился в морском госпитале.
Дочке уже исполнилось двадцать, считала себя совсем самостоятельной.
Больше двух месяцев они… дружили. Потом улетел ее возлюбленный к себе на родину. Лера стала чаще бывать дома. Но это не радовало – слишком резко она изменилась.
Стала скрытной. Видно, хочет иногда что-то рассказать отцу с матерью, да одернет себя – и свет в глазах гаснет, словно свеча, накрываемая колпачком. Стала раздражительной и своенравной. Чуть что не по ней – хлопает дверью и уходит на работу или к подругам. Через день возвращается, как ни в чем не бывало, и молчит. В комнату уйдет и письма пишет. Ляжет на диван и смотрит в потолок, словно ответ там читает.
Мать все надеялась, что забудется первая любовь, уж больно далеко занесло ее возлюбленного.
Пытался Василий задействовать «третейского судью», но дочка даже не взглянула на своего серого медвежонка. Зато мать теперь стала носить его в руках постоянно. Теребя, как четки, что-то нашептывая, словно колдуя.
Нестерпимая духота в отношениях должна была вскоре разразиться грозой. Но вместо ожидаемого ненастья – вдруг солнышко…
Валерия пришла с работы веселой. Светилась лучиком весенним. Счастьем наполнилась, щебетала, словно ласточка:
– Папочка, папочка! Мне нужны деньги!
И в порхающей невесомой девичьей фигурке, суетливой ненавязчивости слов, рассеянной улыбке терялись корысть и меркантильность. Чувствовалось: для нее важны не деньги, а что-то более ценное, что за ними стоит.
Так и оказалось.
Дочь показала заграничный паспорт с визой в Америку. Жена побледнела, словно увидела не орла двуглавого, а штамп о смерти. Мишка выпал из рук.
Но Валерия, ослепленная своим счастьем, не заметила ни материнского страха, ни озабоченности отца.
– Мне нужны деньги на билет! – восклицала она. – Понимаете, на билет к нему!
И танцевала по квартире, веером распустив длинные волосы.
– Говорили, что в Америку одиноких девушек не пускают, а меня пустили! Меня пустили! – она обнимала окаменевших родителей, – Значит, судьба!
Подхватила серого мишку с пола. Закружила, держа перед собой, словно на выпускном в школе. И казалось, что это наступил ее новый выпускной – в красивую и счастливую жизнь.
– Нет! – неожиданно воскликнула мать так громко, что заглушила мелодию, звучащую в голове дочери.
Лера резко остановилась, так что распущенные волосы запрокинулись на плечо. Черные брови поползли вверх, открывая льющуюся голубизну глаз. По инерции улыбаясь, медленно опустила руки. Серый мишка выпал из пальцев прямо на правую туфельку, накрыв ее своей мантией, словно тоже пытаясь остановить хозяйку.
– Доченька, – мать оглянулась по сторонам, сама испугавшись своего крика, – ты ведь даже языка американского не знаешь. Как же общаться будете?
– Мамочка, – засмеялась дочка, тут же забыв вскрик матери и с душевным восторгом обнимая ее, – да неужели вы с папой много говорили, любя друг друга? Слов-то не надо, когда сердца стучат в унисон. Все понятно – по жестам, по взгляду, по голосу!
Слушала ее мать и кляла себя. Не было у нее аргументов против любви дочкиной. И отговорить невозможно.
– Все равно не пущу, – бессильно сказала она, взглядом прося помощи у мужа.
Тот пожимал плечами. Какая тут помощь!
Жена подхватила с полу мишку:
– Видишь, и он не хочет, чтобы ты уезжала! – неловко пыталась всунуть внутрь дрожащую ладонь. В безумном остервенении требовала от мужа:
– Ну говори же, говори! Что ты молчишь?
Василий второпях пытался вспомнить какое-нибудь надлежащее изречение или поговорку. Но…
Счастье дочери ослепило его разум, замкнуло уста прикосновением к ее радости. С умилением смотрел.
– Мудрый медвежонок, не надо меня учить! – Лера выхватила игрушку из рук матери, чмокнула в черный кожаный носик. – Я уже не маленькая! Выросла! А вот ты все такой же! Ой, я – к подружкам! Расскажу…
Спустя две недели она улетела в Чикаго, забыв своего серого мишку дома.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?