Текст книги "Остановить Демона"

Ольга Ивановна повернулась к девушке, видя, как та заигрывает со светом, решила всем сердцем прикоснуться к беспечной молодости, ожидая поддержки, спросила:

– Надежда, а вы любите природу – деревья, ягоды, грибы? Машину тряхнуло, и девушка снова почувствовала саднящую рану на животе, поморщилась от боли, вспомнила ненавистные поездки с матерью в лес за ягодами. Когда нельзя есть, а только складывать, наполнять банку одну, другую… ответила с резким раздражением:

– Терпеть не могу шляться по лесу! Что в этом хорошего? Я с детства боюсь этих огромных шумящих деревьев. Ещё на какого зверя нарвёшься или маньяка. Вон слышали про Чикатилу на юге? Ужас просто от этого леса берёт…

8. Возвращение оперов домой

Лесные угодья и поля Ленинградской области всегда казались безбрежными. Но почему-то земли не хватало, и пожухлые деревянные дома вдоль дороги привычно жались друг к дружке, точно постоянно опасались надвигающихся революций и катаклизмов, старались уцепиться боком хотя бы за соседа, а лучше прикрыться его спиной.

Бежевые «жигули» мчались по шоссе в сторону Питера, за рулём сидел Разгуляев, рядом – Гордеев, сзади развалился Заботкин. В салоне звучал русский шансон. Настроение было одинаково приподнятое. Преступление раскрыто, можно вернуться в город, расслабиться в выходные. И только Гордееву отдых становился пыткой, он старался о нём не думать, был готов продолжать трудиться. Степан сделал музыку в салоне тише, не отрывая взгляда от дороги, поинтересовался:

– Слушай, Заботкин, а ты случайно гипнозом не владеешь? Уж больно лихо у тебя получилось с этим угрём-богомольцем. И голос такой заунывный делал, когда парня колол – точно Кашпировский! Заботкин смутился, нехотя признался:

– Учился при Первом Меде на курсах практического гипноза и суггестии. Посылали от ГУВД, но не пригодилось. Гордеев обернулся назад, в лице отразилось восхищение:

– Ого!! Сигустии – какие слова знаешь, отставной козы барабанщик! – но неожиданно погрустнел, повернулся к Разгуляеву:

– Послушай, Степан, я пока изобличаю преступника, готов разорвать его в клочья. А когда он признаётся, начинаю сомневаться – может, я переусердствовал. Антон случайно со своим гипнозом не перестарался? Внушил парню, что он убийца, – тот и признался! Разгуляев, не отвлекаясь от дороги, покрутил головой:

– Нее… я думаю, всё в порядке. Он же не внушал про морковку, тот сам объяснил. В этот раз щука востра – взяла ерша с хвоста! И вообще я думаю, если в милицейские когти попался какой гадёныш, значит неспроста – пусть сидит. Гордеев огорчённо покачал головой:

– Не так всё просто, Степан, я бы тоже мог сейчас в Нижнем Тагиле куковать… Разгуляев усмехнулся:

– Чего прошлое вспоминать? Ты лучше попроси Антона, чтобы он тебя от курева отучил, а то всё мучишься… Николай обернулся к Заботкину:

– А что, можешь? Заботкин кивнул:

– Теоретически возможно, но здесь практика нужна, давно не тренировался. А ещё требуется большое желание клиента. Гордеев уважительно покачал головой:

– Хм. Большое желание клиента. Откуда же знать, большое оно или не очень? Ты там почитай, что нужно! Как-нибудь в командировке попробуешь со мной! Давно хочу с этим подлым делом покончить, – обернулся, заметил на заднем сиденье книгу, кивнул: – Это не твоё пособие? Заботкин взял книгу, перевернул, рассматривая на потёртой обложке рыбака в лодке и множество красочных рыб, сообщил:

– Не, эта про рыбалку! Разгуляев спохватился:

– Эй, осторожней там, не затеряйте. Это моя, уже наизусть выучил, соскучился по ловле, пора бы уж на практике знания применить! В прошлом году во Всеволожске такого карпа вытащил – килограмм на пять! Чуть удочку не сломал! Гордеев и Заботкин удивлённо покачали головами:

– Ничего себе! – Николай пригладил густые усы.

– Вот это да… Разгуляев хитро усмехнулся, резко меняя тему разговора:

– Ну, так что, сегодня у нас праздник? На всякую рыбу своя снасть – убийство раскрыли! Надо бы отметить! Кстати, и Заботкину проставиться не забыть за удачное вливание в коллектив! Гордеев разочарованно вздохнул:

– Вам-то хорошо, а мне сегодня ещё заступать на дежурство! Лучше давайте перенесём! Заботкин смущённо заёрзал, решил поддержать Николая:

– Я тоже вообще-то планировал это с получки, денег сейчас не очень, – достал кошелёк, открыл и заглянул внутрь, кивнул на коллегу: – вон и Коля не может! Разгуляев указал отогнутым большим пальцем на коллегу рядом:

– Если так судить – он никогда не может! На работе пить нельзя – начальство запрещает, и дома, получается, тоже нельзя – поскольку живёт он в кабинете своём! А как заступит на дежурство, так мешок с трупом всплывает где-нибудь! – незлобиво хихикнул. Гордеев прервал смех приятеля:

– Ничего смешного. Ты, Степан, не пугай молодого, а то он снова убежит в свой агентурный. А он нам ещё пригодится – видишь, как лихо психа колонул, отставной козы барабанщик!

– Хорошо, – согласился Разгуляев, – тогда, может, сразу к генералу Горбаню нагрянем в ресторан? У него сегодня день рождения – всех начальников пригласил! Теперь засмеялся Гордеев:

– Нет уж, увольте, я с генералами, губернаторами и прокурорами уже попил – до сих пор икается! Мне бы с кем попроще! Степан понимающе кивнул, улыбнулся, продолжая смотреть на дорогу. Заботкин поинтересовался:

– А что, разжаловали? Гордеев с готовностью уточнил:

– Разжа-ло-ва-ла! Было дело, дорога длинная, сейчас расскажу! – он повернулся назад и начал рассказ: – Жена у меня была вторая прокурор Выборга… Заботкин удивлённо покачал головой.

9. Засада

На обочине пустынного шоссе идущего через смешанный заболоченный лес, стояли и старенькие жёлтые «жигули» первой модели. Дмитрий Васильев, мускулистый светловолосый парень двадцати трёх лет с голубыми глазами, прислонившись боком к открытому багажнику, сосредоточенно надевал брюки от милицейской формы старшего сержанта, пыхтел, влезал в них с трудом. Рядом с ним стоял Сергей Кормилин в строгом костюме, белой рубашке и лаковых полуботинках, скептически смотрел на молодого воспитанника, подтрунивал:

– Димон, ты чего растолстел на вольных хлебах, уже в свою форму не влазишь? Васильев сопел, продолжая поджимать живот, застёгиваться. Форма действительно была ему узковата, но он не хотел в этом признаваться. Казалось постыдным – с чего это он на гражданке поправился? Но всё-таки факт был налицо, и надо было придумать оправдание:

– Просто усохла после стирки, Сергей Егорыч, надо чаще надевать, разносится!

– Будет тебе чаще! – Кормилин обернулся к водителю: – Яшин, иди сюда, посмотри на нашего мента! С водительского сиденья вылез Игорь Петрович Яшин, скромно одетый полный круглолицый абсолютно лысый мужчина с лисьими глазками, среднего роста, на вид тридцати лет. Не торопясь, деловито обошёл машину и внимательно посмотрел на закончившего с гардеробом Дмитрия, командным тоном указал:

– Застегнись, как следует, галстук подтяни, как положено по уставу! Зря, что ли, служил? – вскинул подбородок так, что лысина сверкнула на солнце. Лицо Дмитрия неожиданно перекосила злоба, он громко выругался и добавил:

– Да чтоб они издохли все со своим уставом! – ненависть к бывшему руководству и любое упоминание о службе вызывали у него необузданную ярость. Ему казалось, что теперь на гражданке в компании друзей он сможет отомстить за все унижения и обиды, которые терпел от начальства. Яшин об этом знал и не упускал случая подогреть самолюбие приятеля, задеть за живое:

– Не злись, сам виноват, не надо было деньги у бабушек вымогать.

Васильев взвизгнул от негодования:

– А! А что ещё делать, если начальник каждый вечер вызывает и требует бабло. Где я ему возьму? Рожу? Вот и приходилось торговок на вокзале обирать. Яшин сменил насмешку на милость, дружески похлопал Дмитрия по плечу:

– Да ладно, Димон, не расстраивайся! Я же помню, как ты на вокзале побирался со своими коллегами. У меня там два ларька стояло. Какая разница, кому платить – бандитам или ментам. Претензий к тебе не было. Иначе бы я за тебя не вписался, из КПЗ через адвоката не вытащил. Из ментовки выперли, значит, дело прекратят по изменению обстоятельств, им тоже шумиха и плохая статистика не нужны, всё будет нормально. Вон посмотри на Сергея Егорыча – красавец. Если постараешься, таким же будешь! Васильев восторженно посмотрел на Кормилина. Тот выглядел как голливудский актёр: высок, строен, костюм в порядке, узконосые лаковые ботинки блестят. Хладнокровно, будто не слыша, наворачивал глушитель на пистолет, поднял взгляд на Дмитрия, показал на оружие, спросил:

– Обращаться умеешь? Васильев ухмыльнулся, в глазах мелькнуло превосходство:

– «Макарыч», что ли? Да на раз-два! Кормилин передал ему пистолет, хитро улыбнувшись, предложил:

– Так что, посчитаемся? Васильев взял оружие, осмотрел, оттянул затворную раму, заглядывая в патронник, отпустил и поставил на предохранитель, осклабился:

– Да легко! – сощурился. В лице отразилось что-то детское азартное. Яшин снова хлопнул Дмитрия по плечу:

– Вот как счёт будет в твою пользу, так считай – ты мне ничего не должен за своё освобождение! Васильев обрадовался нежданному подарку, с улыбкой согласился:

– Идёт! – прицелился в дерево, отрывисто произнёс: – Бух! Убрал пистолет под ремень брюк, прикрыл кителем, вытянул обшлага, одёрнул вниз борта, отошёл в сторону, поинтересовался:

– Ну как у меня видок? Кормилин оглядел Дмитрия с головы до ног. Затем достал из багажника фуражку и одел ему на голову:

– Вот так и не снимай! – снова отошёл, опустил взгляд вниз и замер поражённый, брови вскинулись, глаза распахнулись от удивления – из-под милицейских брюк выглядывали носы белых китайских кроссовок. Гневно возмутился: – Ну, ты чо, клоун? Где это ты ментов в кедах видел? Яшин тоже посмотрел на обувь Васильева и начал хохотать:

– Ха-ха-ха-ха! Ну, точно клоун Олег Попов, – затем резко умолк, перевёл взгляд на свои ботинки, на всякий случай предупредил: – У меня тридцать девятый, тебе не подойдут. Кормилин недовольно сморщил лицо, молча прижался боком к машине и начал с досадой в душе снимать свои лаковые туфли, кивнул Васильеву:

– Давай быстрее! Дмитрий сел на землю расшнуровал обувь, снял. Неожиданно вскочил, истошно завопил:

– Ой! А! Зараза! – размахнулся и кинул кроссовкой в маленькую бездомную собачку, появившуюся из-за колеса машины. Крикнул Яшину: – Давай гони её палкой быстрее, сейчас укусит, сволочь! Яшин посмотрел на убегающую перепуганную дворняжку, в недоумении обернулся к Васильеву:

– Чего ты орёшь как резаный? Она уже убежала, – сходил за брошенной обувью, принёс и отдал Кормилину. Презрительно посмотрел на Васильева, покачал головой, – распугаешь всех зверей в лесу! Дмитрий смущённо отдал вторую кроссовку, в обмен получил лаковые ботинки, стыдливо поморщился:

– Боюсь я их, этих псов. Постоянно меня кусали, заразы! По вокзалу в форме идёшь – рычат, того и смотри в ногу вцепятся. Всех бы перестрелял! – стал надевать обувь Кормилина.

– Это они тебя за «легавого» принимали – усмехнулся Яшин, ты же теперь гражданский! Сергей согласно кивнул с ухмылкой.

Из машины с пассажирского места вышел Владимир Соколов, закурил, потянулся, разминая поясницу, подошёл посмотреть на своих новых друзей. Яшин увидел его, перестал улыбаться, строго спросил:

– Соколов, ты уверен, что они поедут здесь? По лицу Владимира пробежало лёгкое волнение, нервно затянулся папиросой, посмотрел на шоссе в сторону Питера:

– Так, а где ж ещё, Игорь Петрович? Другой дороги нет! Кормилин завязал кроссовки, выпрямился, несколько раз по очереди топнул ногами, примирительно сообщил:

– Сойдёт! – обернулся к Васильеву, который залюбовался блеском надетых ботинок, уточнил: – Димон, ты вытаскиваешь пассажира, спрашиваешь о деньгах и сажаешь назад, сам – на его место, а я займусь водителем. – Обернулся к Яшину и Соколову, добавил: – Ну а вы едете за нами! И ждёте на дороге. Те согласно кивнули:

– Ясно!

– Хорошо. Неожиданно Кормилин задорно усмехнулся, хитро прищурился:

– Ну а что главное в нашем деле? А? Все с недоумением посмотрели на него. Яшин пожал плечами. Васильев сосредоточился, с интересом склонил голову набок. У Владимира в глазах появился страх.

– Главное – внезапность, сила и не оглядываться! Поняли? – Кормилин в шутку легонько постучал костяшками пальцев по голове Соколова. Васильев согласно кивнул. Яшин хмыкнул и снова пожал плечами. Соколов болезненно вжал голову. Он тоже ничего не понял, опасливо посмотрел на шефа, быстро затушил о подошву своего ботинка папиросу, нервно бросил окурок и вернулся в машину, сел на переднее сиденье.

10. Расправа

Красные «жигули» продолжали ехать по лесному шоссе. Музыка звучала тихо, убаюкивающе. Все пассажиры устало сидели на своих местах, были уже не так многословны и веселы, как в начале поездки. Долгая тряска и теснота в салоне уморили. Двигатель машины продолжал изредка захлёбываться, а затем неожиданно выдавал тираду громких хлопков.

Тимин каждый раз утробно похохатывал, в надежде, что его поддержат, оглядывал присутствующих. Его нос с прожилками от натуги резко краснел, но затем яркость спадала, хотя глаза продолжали озорно блестеть. Роман вежливо улыбался в задумчивости, смотрел вперёд через лобовое стекло, старался не думать о предстоящих процедурах, чтобы не сглазить. Надежда периодически ёрзала на сиденье, скрытно поправляя пояс. Ольга Ивановна смотрела на мужа, укоризненно качала головой, крестилась, шевелила губами, обращаясь к Богу. Водитель хмурился – приятель за спиной стал его раздражать. Георгиев сдвинул салонное зеркало, посмотрел на красный нос Михаила, вздохнув, вернул зеркало в прежнее положение. Тимин не выносил тишины, выпитое спиртное продолжало колобродить внутри, требовать выхода энергии. Он закинул правую руку через голову жены, обнял её за плечи, стал философствовать:

– Эх, бабоньки, скажу я вам – жизнь налаживается. Продукты в магазины завезли, продовольственные карточки отменили! Кругом товары из-за границы, свобода слова. Покупай-продавай недвижимость, делай с ней что хочешь, а раньше – только на обмен! Помните? В салоне немного оживились – тема затронула всех. Роман был рад отвлечься, оглянулся назад и согласно кивнул. Надежда устала сопротивляться саднящей боли в пояснице, расслабилась, смущённо пробормотала:

– А мы бабушкин дом продали. Она завещала, чтобы мы в нём жили. Даже гадала нам на святки. Говорила, что там обретём большую семью, кучу детишек. Вот иконку мне подарила на счастье! – достала из-под воротника платья висящий на шее образок. Ольга Ивановна моментально оживилась, заинтересовалась:

– А можно посмотреть? Надежда сняла шнурок через голову, показала в ладони старинную маленькую иконку в позолоченной рамке. Ольга Ивановна с благоговением посмотрела на образок, стала креститься, посоветовала:

– Красивый какой, дорогой верно, старинный, намоленный, видать. Береги его, дитя. Михаил Сергеевич наклонился через жену, поглядел, погладил девушку по руке своей большой натруженной ладонью. Посоветовал со смешком:

– Не огорчайся, милая, что с твоей бабки взять, она ведь жизни-то городской не ведала! В туалет на улицу бегала и вам того желала! Надежда кивнула, соглашаясь, зажала образок в руке. Лицо стало задумчивым и грустным, сердце оборотилось вглубь тревожных воспоминаний. Ольга Ивановна сосредоточенно посмотрела через лобовое стекло, подслеповато сощурив глаза, сдвинулась на сидении вперёд и стала теребить водителя за плечо, с тревогой сообщая:

– Эй, Георгиев, смотри – гаишник тебя тормозит… не проскочи!

– Вижу! – недовольно буркнул тот.

На обочине шоссе стояли жёлтые «жигули» с открытым капотом. Около них энергично махал руками Васильев в фуражке и форме милиционера, требовал остановиться.

Роман тоже всмотрелся:

– Странный какой-то гаишник – без жезла! – насторожился. Георгиев объехал машину блюстителя порядка и затормозил, вслух засомневался:

– Может, какая помощь требуется? Здесь поблизости только глухие деревни, – посмотрел в зеркало заднего вида. Было заметно, что проехал он далековато. Включил заднюю передачу и сдал немного назад, остановился. Михаил Сергеевич обернулся, стал смотреть через заднее окно. Улыбка на его лице сменилась озабоченностью, весёлое настроение растворилось в предчувствии неприятностей.

Милиционер приближался быстрой однобоко-размашистой походкой – правая рука в кармане, серьёзное строгое лицо не предвещало ничего хорошего. Тимин в страхе недовольно засопел, стал укорять водителя:

– О господи, Георгиев, что ты там нарушил? Скорость-то соблюдал? Теперь к агентам опоздаем из-за тебя, иди разбирайся, может, простит! Георгиев выключил музыку в салоне. Стал морщить лоб, вспоминая:

– Может, перебрал чуток на пустой трассе, не заметил, – обиженно бубнил: – Чего идти-то? Вон он уже здесь, сейчас скажет! Сотрудник милиции по ходу движения неожиданно свернул правее и подошёл к передней пассажирской двери, рывком открыл её. В лицо Роману упёрся глушитель, в руке милиционера был пистолет. Пассажиры, увидев оружие, резко отхлынули назад. Глаза Романа в испуге приобрели круглую форму, брови вскинулись, дыхание замерло. Лицо милиционера было бледным, точно застывшая каменная маска сковывала все эмоции, голубые глаза мутны, шевелились только губы. Угрожающе прохрипел:

– Доллары! Решетов безмолвно протянул барсетку, милиционер забрал её, открыл, посмотрел внутрь, ухмыльнулся, закрыв, сунул под мышку.

В этот момент к водительской двери подбежал Кормилин, дёрнул за ручку, распахнул, молча, направил в салон пистолет с глушителем. Другой рукой схватил Георгиева за шиворот и рванул из салона так сильно, что пожилой крепкий мужчина встал у машины на четвереньки. Кормилин подождал, когда тот немного приподнимется, и на полусогнутых ногах потащил его к багажнику, открыл и заставил влезть. После чего захлопнул крышку.

Замок громко отчаянно лязгнул. Васильев показал пистолетом Роману выйти. Сам открыл заднюю дверь и, нагибаясь, заглянул внутрь. Пассажиры сильнее отодвинулись вглубь, точно от проникающей внутрь чумы. Милиционер указал на освободившееся место Решетову, и тот сел четвёртым, пригибая голову, плотно прижимаясь боком к жене. Надежда повернулась вполоборота, обняла суженного дрожащими руками, прижала к себе, лицом упала ему на грудь, закрыла глаза, с ужасом слышала бешеный стук мужского трепещущего сердца. Ольга Ивановна притиснулась к мужу. Васильев захлопнул дверь, сел на переднее сиденье, кинул барсетку под ноги. Кормилин устроился на место водителя, завёл мотор, коротко спросил у Дмитрия:

– Доллары у тебя?

– Да. Красные «жигули» выехали на шоссе. Следом за ними двинулась машина жёлтого цвета, ранее стоявшая на обочине с открытым капотом.

Удивительная тишина в салоне передалась двигателю, точно и он почувствовал нависшую угрозу. Работал ровно, чтобы никто не обратил на него внимания, не заметил, не вспомнил. Четыре пассажира на заднем сиденье точно разъединились. И, несмотря на тесноту, каждый оказался наедине со своими мыслями в своём безумном страхе в робкой трепетной надежде. Выражения лиц застыли в недоумённом ожидании. И только бегающие запертые в глазницах зрачки выдавали одинаково скачущие путаные мысли, сумятицу в головах. Полные беспомощного страха взгляды пассажиров периодически замирали, останавливаясь то на аккуратном коротко стриженом затылке Кормилина, то на каменном лице Васильева, который сидел вполоборота, держа перед собой пистолет с глушителем. Дмитрий поглядывал на едущую сзади машину, переводил взгляд на пассажиров по очереди – с одного на другого. Он не думал о том, что случится, жил настоящим. За бледной маской надёжно скрывались звериная настороженность и боязнь. Он чувствовал, что панический страх, сковавший людей, повисшая в салоне напряжённость могут привести к неожиданным поступкам, слышал о таком в центре подготовки сотрудников. Пытаясь разрядить обстановку, включил магнитолу – тихо зазвучала музыка. Криво улыбнулся, точно лицу мешала маска, сообщил:

– Ничего не бойтесь! Кажется, эти слова расколдовали только Михаила Сергеевича. Его ладони, лежащие на коленях, начали дрожать, и он зажал их между ног, вибрация передалась локтям и предплечьям. Он кивнул несколько раз, с трудом разжимая рот, заикаясь, подтвердил:

– Я… я знаю, у… меня зять этим занимается, дочка говорила – у него пистолет есть. Я… я всё понимаю… Роман резко обернулся к нему. Испуганное бледное лицо пошло красными пятнами, страх обратился в ненависть, глаза сверкнули, прервал лепет:

– Так это ты, сволочь, всё устроил? Деньги забрали… что ещё вам нужно? Тимин испуганно вжал голову, стали дрожать плечи:

– Что ты, что ты, сынок! Я этих никого не знаю! Первый раз вижу! Ольга Ивановна тоже обернулась к супругу, посмотрела на него с испугом и удивлением, точно он уже перекинулся на сторону врага, вошёл с ним в сговор. Стала неловко креститься, смежив локти – мешала теснота. Заметив её испуганный взгляд, Тимин попытался улыбнуться, исказившая лицо улыбка была жалкой и болезненной. Глаза лихорадочно блестели.

Машина свернула направо, спустилась вниз с обочины по накатанной дороге и, проехав сотню метров вглубь леса, остановилась на поляне. Васильев и Кормилин вышли из машины, угрожая оружием с двух сторон, жестами показали выйти остальным.

Открылась только левая дверь. Супруги Тимины вышли с ощущением собственной ничтожности, надеясь, что их здесь бросят, грабители уедут с похищенными деньгами. Надежда вылезла за ними и огляделась вокруг. Увидела рядом березку, и что-то в ней показалось знакомым, в трепетном дрожании листочков почувствовала волнение собственного тела. Точно дерево старалось разделить беспокойство, утешить вкрадчивым шелестом. Девушка благодарно улыбнулась, обернулась назад, призывая взглядом мужа выйти.

Роман оставался сидеть, плотно зажавшись в угол. Ему казалось, что если очень сильно притереться, то могут не заметить или просто забыть, решат, что он не опасен, ничего никому не расскажет, пробудет здесь сколько угодно, дождётся, когда все уйдут… Васильев потянул за ручку, но Роман резко вскинулся и успел нажать стопор, дверь заблокировалась. Из груди непроизвольно вырвался истеричный крик:

– Нет!! – он сдвинулся на середину сиденья, скрючился, чтобы стать незаметным, опустил лицо в колени, накрыл голову руками, закрыл глаза. Так он мог почувствовать, что остался один. А вдруг его и не было здесь вовсе, может, он там, в Сибири подростком на охоте с отцом среди густых таёжных сосен, укрытых белыми шапками снега. А серые волки шныряют между стволов, пытаясь подобраться ближе, но запах ружейного масла и человеческих тел пугает, защищая лошадь, запряжённую в сани. Патронов много, и кошмар можно переждать, только не падать духом, быть твёрдым и смелым, не подвести отца. И когда всё закончится, он откроет глаза…

Васильев зашёл с другой стороны и толкнул Тиминых в спины, отводя от машины. Он не знал, что с ними делать, но раз передали пистолет и открыли счёт – надо действовать по интуиции. Он медлил, поглядывая на Кормилина, чтобы показать ему своё умение и характер, способность быть полезным… Кормилин наклонился в открытую заднюю дверь салона, рявкнул:

– Тебе что, особое приглашение? Изнутри раздался истерический приглушённый вопль Романа:

– Я не выйду, делайте со мной что хотите! Не выйду! Нет… В груди Кормилина рвануло, вскипела ненависть к давнему преследовавшему его молдавскому волонтёру, представил его лицо. Направил дуло в салон и несколько раз нажал на курок, точно вкручивая пули в тело врага. Увидел, как парень в салоне откинулся на спину, а затем стал подпрыгивать каждый раз, как тело получало порцию свинца. Лицо Сергея осветила злорадная ухмылка – ему нравилось обездвиживать людей, чтобы они умолкали.

Выстрелы звучали глухо, точно треснули на деревьях несколько веток. Тимин обернулся на шум и ужаснулся – за что? За что парня убили? С горьким укором подумал, что это наказание, просто надо слушаться грабителей, они торопятся скрыться, нервничают. Вскрикнула только Надежда, она стояла у молоденькой берёзки и видела всё. Её ноги стали ватными, окружающее поплыло перед глазами, она уцепилась руками за тонкий ствол дерева, и тот согнулся под человеческой тяжестью, стал клониться, осторожно опуская на землю безвольное молодое женское тело.

По коже Васильева пробежали мурашки возбуждения, звуки выстрелов зарядили мышцы, он почувствовал – это приказ к началу сражения со своим прошлым, вот что его заводит. Внутри закипела ненависть, он хотел мстить своему начальству, всей продажной милиции, убогой кинувшей его на произвол стране. Пусть видят, на что он способен, пусть мучаются от бессилия найти его. Он со злостью толкнул Тиминых в спины, истерично заорал:

– На колени, гады! – не чувствуя в них людей, а только материал, фактуру для своей мести. Супружеская пара молча, послушно опустилась, оба неистово молились, осеняя себя святым знамением, женщина что-то бормотала. Михаила Сергеевича охватило смятение. Да что же это, война, что ли, за что стреляют? – думал он. – Кому же я здесь враг? Предал кого-то или убил? Всю жизнь работал как лошадь, ну пил, да, пил, но нельзя же за это? Все пьют… Отца на фронте убили… он Родину спасал, а меня-то за что? Не может же просто так человек убить другого, которого не знает и никогда не слышал о нём, с которым ни разу не заговорил, может, и не взглянул вовсе на него. С чего ж такая лютая беспричинная ненависть, неуёмная слепая злоба? И от этих случившихся мыслей затеплилась в душе отчаянная смутная надежда – попугать решили просто, поиздеваться над стариками немощными, потешить себя. Парня – за непослушание, а их так… поглумятся и бросят. Он покосился на жену, чтобы поделиться догадкой, хитро моргнуть ей глазами, но та продолжала неистово молиться. Стремился поймать её взгляд, обращенный внутрь. И даже обиделся, что не смотрит она на мужа, Богом ей данного, и не знает, о чём он догадался. Как же можно убить человека, к которому и вражды-то нет? Ольга Ивановна продолжала креститься, бить поклоны, скороговоркой едва слышно читала молитву, и он прислушался:

– …Когда в теле моем прекратятся все ощущения, оцепенеют жилы и окаменеют мышцы мои: Господи, помилуй меня. Когда до слуха моего не будут уже доходить людские речи и звуки земные: Господи, помилуй меня. Когда душа предстанет лицу твоему, Боже, в ожидании твоего назначения: Господи, помилуй меня… И от произносимых женою слов лицо Тимина внезапно посветлело, точно в лабиринте незнакомых выражений таилась скрываемая надежда на спасение. Он пытался лучше расслышать слова молитвы, и это, казалось, ему удалось, отрывисто стал повторять за женой:

– Когда стану внимать… вечную участь… Господи, помилуй меня… превратиться в горсть праха… Господи, помилуй меня… – но путался, не успевал, пропускал слова, устал напрягаться и начал обречённым шёпотом твердить от себя: – Господи, помилуй, Господи, помилуй, Господи… – смотрел вдаль и крестился, но лихорадка в теле не унималась, взгляд выхватывал дрожащие деревья, кустарники, зелёную листву и синее прозрачное небо. По щекам текли запоздалые искрение слёзы разочарования – не знал он молитв и где-то внутри себя маленькой глубинной жгущей звёздочкой чувствовал, что без них чуда не случится. И от этой беспомощности всё его грузное тело одолевала нервная трясучка, так что стучали зубы, и он в отчаянии умолял вдаль, туда, где всё расплывалось, и видеть он не мог: – Господи, Господи, Господи… – ощущал мучительно жаркий бесконечный стыд, сжимающий горло, перекрывающий дыхание, заставляющий нетерпимо тяжко страдать…

Твёрдым шагом сзади подошёл Кормилин, он уже не помнил убитого парня – его крик оставался в прошлом. Война так война – не он её начал! Сергей гнал время вперёд, и каждый погибший на его пути приближал светлое будущее, надо было только расчистить дорогу. Он встал рядом с Дмитрием, прицелится из пистолета в центр головы мужчины. Внезапно Тимин повернул голову и посмотрел на него полными панического ужаса сверкающими глазами, прохрипел:

– Я знаю, я тебя узнал… ты Демон! – задышал громко и прерывисто, точно ему сдавили горло. Лицо стало пунцовым, щёки задрожали. Он услышал клацанье собственных зубов, точно стучали колеса несущегося поезда… далёкого поезда…

– Ты угадал! – усмехнулся Кормилин и нажал на курок…

Ольга Ивановна продолжала бить поклоны и не слышала звук выстрела, только в очередной раз, подняв голову от земли, увидела, что муж лежит, вытянув вперёд руки, загорелые сухие пальцы судорожно скребли молодую траву. Она замерла, узреть самого любимого и близкого человека таким беспомощным и жалким ей ещё не доводилось. Как это возможно, Мишенька? В недоумении автоматически продолжала осенять себя крестным знамением, взгляд был прикован к мужу.

Васильев прислонил глушитель к затылку женщины, отвернулся, прикрывая лицо левой ладонью. Он видел такое в кино – чтобы защититься от брызг крови, нажал на курок. Голова Тиминой дёрнулась и вместе с корпусом упала вперёд, подставленная в застывшем святом знамении рука упёрлась локтем в землю, завалила тело на бок. Мгновенная боль в затылке женщины прошла, обратилась в растекающееся тепло. Открытые глаза Ольги Ивановны продолжали с недоумением смотреть на суженого – привычно ласкали жалеющим обеспокоенным взглядом. Зрачки её глаз стали мутными, пульсирующая жизнь в теле затихала, вытесняясь смертельным холодом.

Васильев посмотрел на левую руку, увидел, что брызг нет, усмехнулся, выругался вслух:

– Дебилы! – теперь он точно знал, как это происходит по-настоящему, смачно сплюнул, презирая всех нерадивых тупых киношников. Кормилин, увидев действия Васильева, тоже усмехнулся, пошёл к шоссе, где стояла жёлтая машина. Обернулся – на глаза попалась осевшая у берёзки Надежда, махнул в её сторону пистолетом, крикнул:

– Эй, Димон, зачисти до конца! Пора сматываться! Бывший милиционер ухмыльнулся, точно продолжая принятую дуэль, непринуждённо спросил:

– Хочешь, чтобы было два-два? Шутка осталась без ответа, Кормилин скривил лицо, взгляд стал жёстким. Невозмутимо с напускной бравадой сообщил:

– Я женщин и детей не убиваю. Васильев осклабившись, направился к Решетовой. Приставил к её голове пистолет. Подумал, что никогда баб не любил, они всегда над ним издевались или пытались заработать. Даже вокзальным проституткам он не платил, затаскивая их ночью к себе в опорный пункт. Неподвижность девушки ввела его в заблуждение – быть может, она умерла? Дмитрий наклонился и заглянул ей в лицо, но та неожиданно очнулась, приоткрыла глаза. Ей показалось, что кто-то хочет помочь – дотронулся до её волос, Надежда улыбнулась. Васильев выпрямился и нажал на курок, раздался тихий выстрел. Девушка, медленно поворачиваясь, сползла вниз, опустилась на землю. Берёзка освободилась, с шелестом подняла вверх молоденькую зелёную крону.