Текст книги "Петер Каменцинд. Под колесом. Гертруда. Росхальде"
![](/books_files/covers/thumbs_240/peter-kamencind-pod-kolesom-gertruda-roshalde-247240.jpg)
Автор книги: Герман Гессе
Жанр: Классическая проза, Классика
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 11 (всего у книги 40 страниц) [доступный отрывок для чтения: 11 страниц]
Под колесом
Глава 1
Господин Йозеф Гибенрат, комиссионер и торговый агент, ни достоинствами, ни особыми качествами среди сограждан не выделялся. Подобно им, он обладал широкой крепкой фигурой, имел известную коммерческую жилку, соединенную с искренним и глубоким почитанием денег, а также небольшой дом с садиком да семейный склеп на кладбище, был не чужд слегка либеральной и уже небесспорной религиозности, с подобающим респектом относился к Господу и к начальству и слепо соблюдал железные заповеди бюргерской добропорядочности. Он позволял себе кружечку-другую винца, однако никогда не пил допьяна. Иной раз совершал не вполне безупречные сделки, никогда, однако, не выходя за пределы формально допустимого. Людей победнее он бранил нищебродами, а тех, кто побогаче, – спесивцами. Был членом Союза горожан и каждую пятницу играл в «Орле» в кегли, а кроме того, участвовал во всяком пекарном дне, снимал пробы мясных рагу и супов из колбасы. За работой курил дешевые сигары, а после трапезы и по воскресеньям – сигары сортом получше.
Внутренний же его мир можно назвать обывательским. Коли и была в нем отзывчивость, так она давным-давно покрылась пылью и, по сути, сводилась к традиционным, скупым родственным чувствам, гордости родным сыном и случайным порывам одарить чем-нибудь бедняков. Умственные его способности не превышали врожденной, строго отмеренной хитрости и умения хорошо считать. В чтении он ограничивался газетами, а чтобы удовлетворить потребность в искусствах, ему вполне хватало ежегодного любительского спектакля Общества горожан и эпизодических посещений цирка.
Он мог бы поменяться именем и жилищем с любым соседом – ничего бы не изменилось. Ведь и глубинную основу своей души – неусыпное недоверие ко всякой превосходящей силе и личности и инстинктивную, замешенную на зависти враждебность ко всему незаурядному, более свободному, более тонкому, одухотворенному – он разделял со всеми прочими городскими отцами семейств.
Довольно о нем. Лишь глубоко ироничный человек сумел бы описать эту банальную жизнь и ее неосознанный трагизм. Но у Гибенрата был единственный сын, и вот о нем-то стоит поговорить.
Ханс Гибенрат, без сомнения, был мальчик одаренный, тонкий; это сразу бросалось в глаза, едва только увидишь его среди других детей: он с ними не смешивался. Захолустный шварцвальдский городок еще не рождал подобных созданий, никогда не выходил оттуда человек, проникавший своим взором и влиянием за пределы обывательской узости. Бог весть, откуда у этого мальчугана взялись серьезные глаза, умный лоб и изящество в походке. Может быть, от матери? Она умерла много лет назад, а при жизни в ней не замечали ничего необычного, она разве что вечно прихварывала да тревожилась. Об отце вовсе говорить не приходится. Стало быть, поистине в старинный городишко, который за свои восемь-девять веков дал так много усердных бюргеров, но дотоле никогда не рождал ни единого таланта или гения, слетела из горних высей таинственная искра.
Прошедший современную выучку наблюдатель, памятуя о болезненной матери и о внушительном возрасте отца семейства, вероятно, повел бы разговор о гипертрофии интеллекта как симптоме начинающегося вырождения. Однако, на счастье, людей этакого сорта в городе не проживало, и лишь те из чиновников и школьных учителей, кто помоложе да потолковее, почерпнули из журнальных статей смутное представление о существовании «современного человека». В этом захолустье ты пока мог жить и слыть образованным, понятия не имея о речах Заратустры[39]39
Намек на работу Фр. Ницше «Так говорил Заратустра» (1883–1884).
[Закрыть]; браки здесь были прочными и нередко счастливыми, а жизнь в целом отличалась неискоренимой старомодностью. Благополучные, состоятельные бюргеры, иные из которых за последние два десятка лет вышли из ремесленников в фабриканты, хоть и снимали шляпу перед чиновниками и искали знакомства с ними, но меж собой называли их нищебродами и чернильными душонками. И все-таки странным образом их обуревало честолюбивое желание дать сыновьям образование, чтобы те, глядишь, заделались чиновниками. Увы, почти всегда это оставалось прекрасной, несбывшейся мечтой, ибо наследники их большей частью даже латинскую школу одолевали с большим скрипом, сидя чуть не в каждом классе по два года.
В способностях Ханса Гибенрата сомневаться не приходилось. Учителя, директор школы, соседи, городской пастор, одноклассники и все окружающие признавали, что этот мальчуган – светлая голова и вообще особенный. Тем самым будущность его была предрешена. Ведь одаренным отрокам, коли их родители небогаты, в швабских краях открыта лишь одна-единственная узкая стезя: через земельный экзамен – в семинарию, оттуда – в Тюбингенский монастырь, а из монастыря на кафедру – либо на церковную, либо на учительскую. Год за годом три-четыре десятка здешних сынов ступают на эту скромную, надежную стезю; недавние конфирманты, исхудалые и переутомленные, постигают за казенный счет различные области гуманитарных знаний и спустя восемь-девять лет начинают вторую, обыкновенно более продолжительную часть своего жизненного пути, на котором им должно возместить государству полученные благодеяния.
Всего через несколько недель вновь предстоял «земельный экзамен». Так именуется ежегодная гекатомба, в ходе которой «государство» отбирает духовный цвет земли, меж тем как из городков и деревень к столице, где проистекает экзамен, летят вздохи, молитвы и пожелания многочисленных семейств.
Ханс Гибенрат был единственным кандидатом, которого городок намеревался послать на нелегкое состязание. Большая честь, но досталась она ему отнюдь не даром. За уроками в школе, продолжавшимися ежедневно до четырех, следовал дополнительный урок греческого у директора, в шесть городской пастор любезно давал повторительный урок латыни и религии, а кроме того, дважды в неделю после ужина происходили часовые занятия с учителем математики. В греческом наряду с неправильными глаголами особое внимание уделялось разнообразию соединения предложений, выражаемому посредством частиц; в латыни требовались ясность и краткость стиля и точное знание многих просодических тонкостей; в математике упор делался прежде всего на сложные задачи по тройному правилу. Эти задачи, как постоянно подчеркивал учитель, на первый взгляд не имеют значения для дальнейшей учебы и жизни, однако ж только на первый взгляд. В действительности они очень важны, важнее даже иных главных предметов, ибо развивают логические способности и составляют основу ясного, трезвого и успешного мышления.
Впрочем, чтобы не случилось умственной перегрузки и чтобы за упражнениями ума не была забыта и не засохла душа, Хансу дозволялось каждое утро, за час до школы, посещать занятия для будущих конфирмантов, где из Бренцева катехизиса[40]40
Имеется в виду катехизис, составленный Йоханнесом Бренцем (1499–1570), одним из самых влиятельных теологов Южной Германии.
[Закрыть] и из увлекательного заучивания наизусть и декламирования вопросов и ответов в юные души проникало бодрящее дуновение религиозной жизни. К сожалению, он сам губил эти живительные уроки и лишал себя их благодати. Дело в том, что украдкой он вкладывал в катехизис исписанные листки, греческие и латинские вокабулы или упражнения и почти все время занимался этими мирскими науками. Однако совесть его не настолько притупилась, чтобы он беспрестанно не испытывал тягостной неуверенности и легкого страха. Когда декан подходил ближе к нему или выкликал его имя, он всякий раз испуганно вздрагивал, а когда должен был отвечать, вставал с потным лбом и сердцебиением. Но ответы были безупречно правильны, в том числе и касательно произношения, что декан весьма ценил.
Задания по письму или заучиванию наизусть, повторению и разбору, которые за день накапливались от урока к уроку, он затем поздно вечером делал дома при уютном свете лампы. Эта тихая, благостно обвеянная домашним умиротворением работа, по мнению классного наставника, оказывала особенно глубокое и стимулирующее воздействие и по вторникам и субботам продолжалась обычно лишь часов до десяти, в другие же дни – до одиннадцати, до двенадцати, порой даже и за полночь. Отец немного ворчал по поводу непомерного расхода керосина, однако смотрел на эти штудии все-таки с одобрительной гордостью. Возможные часы досуга и воскресные дни, составляющие ни много ни мало седьмую часть нашей жизни, настоятельно рекомендовалось посвятить чтению кой-каких, не входящих в школьную программу авторов и повторению грамматики:
– Разумеется, в меру, в меру! Одна-две прогулки в неделю необходимы и творят чудеса. В хорошую погоду можно ведь и книгу захватить с собой на природу – сам увидишь, как легко и радостно идет учение на свежем воздухе. И вообще не унывай!
И Ханс, по возможности стараясь не унывать, отныне и прогулки тоже использовал для учения и ходил молчаливый, робкий, бледный от недосыпа, с темными кругами под усталыми глазами.
– Как вы полагаете, Гибенрат выдержит экзамен? – спросил однажды у директора классный наставник.
– Конечно, конечно, выдержит! – радостно вскричал директор. – Мальчик очень умен; вы только посмотрите – вид у него поистине одухотворенный.
За последние восемь дней одухотворенность сделалась совершенно очевидной. На миловидном, нежном мальчишечьем лице тоскливым огнем горели глубоко запавшие, тревожные глаза, по красивому лбу рябью пробегали мелкие, выдающие ум морщинки, а руки, и без того тонкие, худые, висели с усталой грацией, напоминающей Боттичелли.
И вот настала пора. Завтра утром Ханс поедет с отцом в Штутгарт и там покажет на земельном экзамене, достоин ли войти в узкую монастырскую калитку семинарии. И только что он побывал с прощальным визитом у директора латинской школы.
– Сегодня вечером, – с необычной мягкостью сказал в заключение грозный властелин, – работать тебе больше нельзя. Обещай мне. Завтра в Штутгарте ты должен быть абсолютно свежим и бодрым. Ступай прогуляйся еще часок, а затем пораньше ложись спать. Молодым людям сон необходим.
Ханс удивился, что на него не обрушили устрашающую лавину советов, но встретили с таким благожелательством, и, облегченно вздохнув, покинул школьное здание. Пышные липы Кирхберга тускло поблескивали в горячих лучах предвечернего солнца, на Рыночной площади плескали, искрясь, два больших фонтана, совсем близко над зубчатой линией кровель возвышались иссиня-черные, поросшие елями горы. Мальчугану казалось, он очень давно не видел этой картины, и все представлялось ему необычайно красивым и заманчивым. Правда, голова болела, но ведь сегодня уже не надо садиться за учебники.
Он медленно прошагал через Рыночную площадь, мимо старинной ратуши, по Рыночному переулку и мимо ножовой мастерской к старому мосту. Там он некоторое время бродил туда-сюда и, в конце концов, сел на широкий парапет. Неделями и месяцами он по четыре раза в день проходил здесь, не замечая ни готической мостовой часовенки, ни реки, ни шлюза, ни запруды, ни мельницы, ни даже луга и окаймленных ивами берегов, где одна подле другой располагаются дубильни, а глубокая, зеленая река течет так медленно, что кажется озером, и гибкие, острые ветви ив свисают прямо в воду.
Теперь ему вспомнилось, сколько раз он проводил здесь время – до полудня, а то и до самого вечера, как часто плавал здесь, и нырял, и катался на лодке, и удил рыбу. Ах, рыбалка! Он почти разучился ловить рыбу и забыл, как это делается, а в прошлом году так горько плакал, когда ему запретили рыбачить, из-за экзамена. Рыбалка! Это же самое прекрасное за все долгие школьные годы. Стоишь в сквозистой тени ив, слышишь неподалеку плеск мельничных запруд, видишь глубокую, спокойную воду! А игра огоньков на реке, мягкое покачивание длинного удилища, волнение, когда рыба и клюет и тянет лесу, и совершенно особенная радость, когда держишь в руке прохладную, упругую, трепещущую рыбину!
Ведь ему доводилось вытаскивать и крепких карпов, и плотву, и чебаков, а еще нежных линей и мелких, ярких гольянов. Ханс долго смотрел на воду, и зрелище зеленого речного уголка навеяло на него задумчивость, печаль и ощущение, что чудесные, вольные, бесшабашные мальчишечьи радости остались далеко-далеко. Машинально он вытащил из кармана кусок хлеба и принялся катать из мякиша большие и маленькие шарики, бросая их в воду и глядя, как они тонут и как рыбы их заглатывают. Сначала приплыли маленькие золотистые ряпушки и уклейки, которые жадно хватали мелкие шарики, а крупные беспорядочно толкали перед собой голодными ртами. Потом медленно и осторожно приблизилась довольно крупная плотва, чья широкая темная спина едва заметно проступала на фоне дна, она не спеша скользнула вокруг хлебного шарика, а затем тот исчез во внезапно распахнувшейся круглой пасти. От вяло текущей воды шел теплый сырой запах, несколько светлых облачков смутно отражались в зеленой глади, на мельнице пыхтела циркульная пила, а плеск обеих запруд сливался в один ровный басовый тон. Мальчик думал о недавнем воскресенье, когда состоялась конфирмация и в разгар праздничного волнения он поймал себя на том, что повторяет про себя греческий глагол. Последнее время в мыслях у него вообще частенько царила путаница, и в школе он тоже думал не о лежащей перед ним работе, а о предыдущей или о следующей.
Вполне возможно, с экзаменом все будет хорошо!
Он рассеянно слез с парапета, не зная, куда бы пойти. И очень испугался, когда сильная рука схватила его за плечо и приветливый мужской голос произнес:
– Здравствуй, Ханс, не проводишь меня немножко?
Это оказался сапожник, мастер Флайг, к которому он раньше иной раз заходил вечером на часок, но у которого давно уже не бывал. Ханс шел рядом, вполуха слушая, о чем говорит набожный пиетист[41]41
Пиетист – приверженец пиетизма, движения в протестантизме, стремящегося к личному благочестию и деятельной любви к ближнему; в народе пиетистов нередко считали ханжами.
[Закрыть]. Флайг говорил об экзамене, желал удачи и ободрял, а в первую очередь убеждал, что подобный экзамен вообще лишь чисто показное и случайное. Срезаться – не позор, от такого и самый лучший не застрахован, и коли так произойдет, ему надобно помнить, что Господь для всякой души имеет особенные намерения и ведет ее своим путем.
Перед этим человеком совесть у Ханса была не вполне чиста. Он испытывал глубокое уважение к нему и его уверенному, внушительному нраву, однако же слыхал про пиетистов великое множество анекдотов и смеялся вместе со всеми, нередко кривя при этом душой, а вдобавок невольно стыдился собственной трусости, ведь с некоторых пор он едва ли не со страхом избегал сапожника из-за его настойчивых расспросов. С тех пор как он стал гордостью наставников и сам сделался несколько заносчив, мастер Флайг часто смотрел на него как-то странно и пытался призвать к кротости. Оттого-то благонамеренный попечитель мало-помалу упустил душу мальчугана, ведь Ханс находился в расцвете подросткового упрямства и тонко чувствовал любое неприятное посягательство на свое достоинство. Сейчас он шагал обок говорящего и знать не знал, с какой заботливостью и добротой тот сверху вниз глядит на него.
На Коронной улице им встретился городской пастор. Сапожник поздоровался, степенно и холодно, и немедля заспешил прочь, ведь городской пастор был из новомодных, ходили слухи, будто он даже в воскресение из мертвых не верит. Пастор увел мальчика с собой.
– Как дела? – спросил он. – Верно, радуешься, что пришло время.
– Да, пожалуй.
– Ну что ж, держись достойно! Знаешь ведь, мы все на тебя надеемся. В латыни я ожидаю от тебя особенного успеха.
– Но вдруг я провалюсь, – робко заметил Ханс.
– Провалишься?! – Священник в испуге остановился. – Провалиться просто невозможно. Невозможно, и все! Что за мысли!
– Я только хотел сказать, что и такое может…
– Не может, Ханс, не может; уж тут будь спокоен… Передай поклон своему папеньке и будь мужествен!
Ханс проводил его взглядом, а затем осмотрелся вокруг – не видно ли сапожника. Как он сказал? Латынь – не самое важное, главное, чтобы сердце у человека было доброе и чтобы он боялся Господа. Хорошо ему говорить. А тут еще и городской пастор! В случае провала лучше вообще ему на глаза не попадаться.
Приуныв, мальчик тихонько прокрался домой, в небольшой садик на крутом склоне. Здесь стояла трухлявая, давно заброшенная беседка; когда-то он устроил в ней дощатый закут и целых три года держал кроликов. Минувшей осенью зверьков у него отобрали по причине экзамена. Не осталось у него времени на досужие развлечения.
В саду он тоже давно не бывал. Пустой закут с виду совершенно обветшал, сталактиты в углу стены обвалились, деревянное водяное колесико, погнутое, сломанное, валялось подле желоба. А с каким удовольствием он когда-то мастерил все это и вырезал. Два года минуло – целая вечность. Он поднял колесико, повертел так и этак, окончательно разломал и швырнул за ограду. Прочь этот хлам, ведь все давно кануло в прошлое, не воротишь. Тут ему вспомнился Август, школьный приятель. Август помогал строить водяное колесо и чинить кроличий закут. Долгими послеполуденными часами они играли здесь, стреляли из рогатки, гоняли кошек, строили шалаши, а на ужин грызли сырую морковь. Ну а потом пришел срок подумать о будущности, и год назад Август бросил латинскую школу, поступил в ученье к механику. С тех пор только два раза и заглянул. Конечно, теперь у него тоже не было времени.
Тени облаков торопливо бежали по долине, солнце стояло уже близ гребня гор. На миг мальчика захлестнуло желание броситься наземь и заплакать. Но вместо этого он принес из сарая топорик, размахнулся малосильными руками и разнес кроличий закут на куски. Щепки так и полетели в разные стороны, гвозди со скрежетом согнулись, внутри обнаружились остатки сгнившего кроличьего корма, еще с прошлого лета. А он продолжал крушить все это топором, словно таким образом мог убить свою тоску по кроликам, по Августу, по всем давним детским забавам.
– Ну-ну-ну, это еще что такое? – крикнул в окно отец. – Что ты делаешь?
– Дрова рублю.
Больше он не сказал ничего, отшвырнул топор, выбежал через двор на улицу, а потом помчался вдоль берега, вверх по течению реки. Неподалеку от пивоварни были зачалены два плота. На таких он раньше, бывало, подолгу сплавлялся вниз по реке, летом, жаркими послеполуденными часами, и это плавание по воде, плещущей меж бревен, одновременно будоражило и усыпляло. Он спрыгнул на непрочно скрепленные, плавучие бревна, лег на кучу ивовых веток и попытался вообразить, будто плывет на плоту, то быстро, то помедленнее, мимо лугов, полей, деревень и прохладных лесных опушек, под мостами и поднятыми шлюзами, будто лежит там и все опять в точности как прежде, когда он ходил на Капфберг за кроличьим кормом, удил рыбу возле дубилен и не страдал ни от головной боли, ни от забот.
Усталый и недовольный, он к ужину вернулся домой. Из-за предстоящей поездки на экзамен в Штутгарт отец ужасно нервничал и раз десять спросил, собрал ли он книги, приготовил ли черный костюм, не хочет ли по дороге еще почитать грамматику, хорошо ли себя чувствует. Ханс отвечал коротко, сердито, поел совсем немного и вскоре пожелал родителю доброй ночи.
– Доброй ночи, Ханс. Выспись хорошенько! В шесть утра я тебя разбужу. Ты не забыл «ту» энциклопедию?
– Нет, не забыл. Покойной ночи!
У себя в комнатке он еще долго сидел, не зажигая света. История с экзаменом покуда принесла ему одно-единственное благо – отдельную комнатку, где он был сам себе хозяин и никто ему не мешал. Здесь, борясь с усталостью, сном и головной болью, он просиживал долгие вечерние часы над Цезарем, Ксенофонтом, грамматиками, словарями и математическими задачами, непреклонно, упорно, честолюбиво, нередко едва ли не с отчаянием. Здесь же выпали ему и те считаные часы, которые он ценил превыше всех утраченных мальчишечьих удовольствий, те считаные упоительно особенные часы, исполненные гордости, восторга и победного мужества, когда он, забыв про школу, экзамен и все на свете, устремлялся мечтами в круг высших существ. Тогда его охватывало дерзкое, блаженное предчувствие, что он и правда нечто иное и лучшее, нежели толстощекие, добродушные товарищи, и, пожалуй, когда-нибудь сможет глядеть на них сверху вниз, с недосягаемой высоты. Вот и сейчас он глубоко вздохнул, словно воздух в этой комнатке вольнее и прохладнее, сел на кровать и час-другой провел в грезах, мечтах, желаниях и предчувствиях. Медленно светлые веки опустились на большие утомленные глаза, еще раз открылись, моргнули и опустились вновь, голова ослабевшего мальчика поникла на худенькое плечо, тонкие руки устало вытянулись. Он так и уснул, не раздеваясь, и легкая материнская рука дремоты усмирила волнение в тревожном детском сердце, разгладила морщинки на красивом лбу.
Неслыханно. Невзирая на ранний час, господин директор дал себе труд самолично прийти на вокзал. От волнения, радости и гордости господин Гибенрат, втиснутый в черный сюртук, не мог устоять на месте; он нервно семенил вокруг директора и Ханса, выслушал от начальника станции и всего вокзального персонала пожелания счастливого пути и удачи сыну на экзамене и перекладывал свой жесткий чемоданчик из одной руки в другую. Зонтик он то держал под мышкой, то зажимал между коленями, несколько раз ронял и, чтобы поднять его, непременно ставил чемодан наземь. Впору было подумать, будто он едет в Америку, а не в Штутгарт и обратно. Сын казался совершенно спокойным, хотя затаенный страх сжимал его за горло.
Поезд подошел и остановился, они сели в вагон, директор помахал рукой, отец закурил сигару, внизу в долине исчезли город и река. Поездка для обоих была пыткой.
В Штутгарте отец вдруг ожил, повеселел, стал общительным и светским; его воодушевило блаженство провинциала, который на несколько дней приехал в столичный город. Ханс, напротив, притих и оробел, глубокое уныние овладело им при виде города; незнакомые лица, спесиво высокие, фасонистые дома, длинные, утомительные дороги, конки и уличный шум пугали его, причиняли боль. Остановились они у тетушки, где мальчика вконец подавили чужие комнаты, тетушкины приветливость и говорливость, долгое праздное рассиживание и непрестанные отцовские ободрения. Чужой и потерянный сидел он в комнате и, глядя на непривычное окружение, на тетушку и ее городской наряд, на обои с крупным узором, на напольные часы, картины на стене или в окно на шумную улицу, чувствовал себя совершенно обманутым, и тогда ему казалось, будто он уже целую вечность вдали от дома и успел начисто позабыть все с таким трудом выученное. После полудня он хотел еще раз повторить греческие частицы, но тетушка предложила прогуляться. На миг перед внутренним взором Ханса возникли зеленые луга и шелестящий листвою лес, и он радостно согласился. Однако очень скоро заметил, что и прогулка здесь, в большом городе, удовольствие совсем иного рода, нежели дома.
Они с тетушкой вышли на прогулку вдвоем, так как папенька отправился в город с визитами. Уже на лестнице начались неприятности. Во втором этаже им встретилась толстая, с виду чванливая дама, перед которой тетушка сделала книксен, дама же с огромной словоохотливостью немедля принялась болтать. Задержка продолжалась больше четверти часа. Ханс стоял рядом, прижатый к лестничным перилам, собачонка дамы обнюхивала его и ворчала, а он смутно понимал, что речь идет и о нем, ибо незнакомая толстуха несколько раз сквозь пенсне оглядела его с головы до ног. Едва они очутились на улице, как тетушка зашла в какую-то лавку и вышла оттуда далеко не сразу. Ханс тем временем робко стоял на тротуаре, прохожие толкали его из стороны в сторону, уличные мальчишки осыпали насмешками. Наконец тетушка вернулась и вручила ему плитку шоколада, а он вежливо поблагодарил, хоть и не любил шоколад. На ближайшем углу они сели на конку и под неумолчные звонки долго катили в переполненном вагоне по улицам, пока наконец не добрались до большого проспекта и сада. Там струился фонтан, цвели окаймленные заборчиками декоративные клумбы, в искусственном прудике плавали золотые рыбки. Они с тетушкой расхаживали взад-вперед, вправо-влево и по кругу в толпе гуляющих и видели множество лиц, элегантных и прочих нарядов, велосипедов, инвалидных кресел и детских колясок, слышали гул голосов, вдыхали жаркий пыльный воздух. Под конец оба сели на скамейку рядом с другими людьми. До сих пор тетушка говорила почти без остановки, теперь же вздохнула, ласково улыбнулась мальчику и предложила съесть шоколадку. Ему не хотелось.
– Господи, неужели стесняешься? Кушай, кушай!
Он достал шоколадку, некоторое время теребил серебряную обертку и в конце концов откусил крохотный кусочек. Он не любил шоколад, но боялся сказать об этом тетушке и с отвращением сосал откушенный кусочек, а тетушка между тем углядела в толпе знакомого и устремилась туда.
– Сиди здесь, я сейчас вернусь.
Ханс облегченно вздохнул и, пользуясь случаем, зашвырнул шоколадку подальше в траву. После чего сидел, легонько болтая ногами, смотрел на множество людей и чувствовал себя несчастным. В конце концов, он снова начал повторять неправильные глаголы и до смерти испугался, что почти ничего не помнит. Все начисто забыл! А завтра земельный экзамен!
Вернулась тетушка, которая успела разузнать, что в этом году претендентов на экзамене сто восемнадцать человек. Но пройдут только тридцать шесть. Душа у мальчугана окончательно ушла в пятки, и на обратном пути он не говорил ни слова. Дома у него разболелась голова, есть он опять не хотел и до того пал духом, что отец изрядно его выбранил и даже тетушка сочла несносным. Ночью он спал тяжелым глубоким сном, терзаясь жуткими кошмарами. Он видел себя и сто семнадцать сотоварищей на экзамене, экзаменатор походил то на пастора из родного городка, то на тетушку и громоздил перед ним горы шоколада, которые ему надлежало съесть. Он ел, заливаясь слезами, и видел, как остальные один за другим встают и исчезают за маленькой дверкой. Все съели свою гору, а его гора росла прямо на глазах, завалила весь стол и скамью, словно намереваясь задушить его.
Утром, когда Ханс пил кофе, не сводя глаз с часов, чтобы не опоздать на экзамен, многие в родном городке вспоминали о нем. Прежде всего сапожник Флайг; перед утренним супом мастер прочитал молитву – семейство вкупе с подмастерьями и двумя учениками стояло вокруг стола – и нынче присовокупил к ней такие слова:
– О Господи, простри руку свою и над учеником Хансом Гибенратом, который нынче утром держит экзамен, благослови его и укрепи, пусть станет он однажды праведным и славным провозвестником Твоего божественного имени!
Городской пастор хотя и не молился за него, однако за завтраком сказал жене:
– Юный Гибенрат идет сейчас на экзамен. Из этого мальчика еще получится нечто особенное; на него непременно обратят внимание, и тогда я, стало быть, не зря помогал ему уроками латыни.
Классный наставник перед началом урока сказал ученикам:
– Итак, в Штутгарте начинается сейчас земельный экзамен, давайте же пожелаем Гибенрату всего доброго. Ему это, конечно, без надобности, ведь таких лентяев, как вы, он десяток за пояс заткнет.
Почти все ученики опять-таки думали об отсутствующем, в особенности многие, что побились между собой об заклад насчет того, пройдет он или срежется.
А поскольку искреннее моление и глубокое участие с легкостью действуют на больших расстояниях, Ханс тоже почувствовал, что дома думают о нем. Правда, в экзаменационный зал он с трепетом душевным вошел в сопровождении отца, робко и испуганно выполнил указания служителя и, точно преступник в пыточной камере, обвел взглядом большое, полное бледных мальчиков помещение. Когда же появился экзаменатор, призвал к тишине и продиктовал текст латинского упражнения по стилистике, Ханс со вздохом облегчения счел оное до смешного легким. Быстро, едва ли не бойко он выполнил задание вчерне, затем спокойно и аккуратно переписал набело и сдал работу одним из первых. И хотя затем не сразу нашел дорогу к дому тетушки и два часа плутал по жарким городским улицам, это не сильно поколебало его вновь обретенное равновесие; он даже радовался, что еще некоторое время избежит общества тетушки и отца, и, шагая по незнакомым, шумным улицам земельной столицы, видел себя дерзким искателем приключений. А когда наконец с трудом, расспрашивая прохожих, добрался до дома, его немедля засыпали градом вопросов:
– Как все прошло? Как там было? Ты справился?
– Без затруднений, – гордо ответил он, – такие тексты я бы мог и в пятом классе перевести.
Пообедал он с изрядным аппетитом.
Во второй половине дня он был свободен. И папенька таскал его по родным и друзьям. У одного из них они встретили одетого в черное боязливого паренька из Гёппингена, который тоже приехал на земельный экзамен. Предоставленные самим себе, мальчики с опаской и любопытством смотрели друг на друга.
– Как тебе показалась латинская работа? Легкая, правда? – спросил Ханс.
– Очень легкая. Но в том-то и штука, в легких работах делают больше всего ошибок. По невнимательности. Да и скрытых ловушек там наверняка тоже хватало.
– Ты так думаешь?
– Конечно. Эти господа вовсе не дураки.
Ханс немного струхнул и призадумался. Потом несмело спросил:
– У тебя текст остался?
Мальчик принес свою тетрадь, и они вместе тщательно проверили всю работу. Слово за словом. Гёппингенец, видимо, был тонким знатоком латыни, по крайней мере, он дважды употребил грамматические термины, о которых Ханс вообще слыхом не слыхал.
– А что у нас завтра?
– Греческий и сочинение.
Затем гёппингенец полюбопытствовал, сколько экзаменующихся приехало из Хансовой школы.
– Кроме меня, никого, – ответил Ханс.
– Ой-ой, а нас, гёппингенских, двенадцать человек! В том числе трое больших умников, ожидается, что они будут среди первых. В прошлом году лучшим оказался тоже гёппингенский… А ты пойдешь в гимназию, если провалишься?
Об этом речь вообще никогда не заходила.
– Не знаю… Нет, вряд ли.
– Вот как? Я-то в любом случае пойду учиться дальше, если и не выдержу сейчас экзамен. Тогда маменька отпустит меня в Ульм.
На Ханса это произвело огромное впечатление. Да и двенадцать гёппингенцев с их тремя большими умниками нагнали на него страху. Куда ему до них, можно вообще больше не появляться.
Дома он сел за стол и еще раз повторил глаголы на – mi. Латыни он не боялся, чувствовал себя вполне уверенно. А вот с греческим дело обстояло непросто. Язык ему нравился, приводил его чуть ли не в восторг, но только при чтении. В особенности Ксенофонт был написан так красиво, живо и свежо, все звучало прозрачно, восхитительно, ярко и было проникнуто деятельным, вольным духом, а к тому же легкопонятно. Но стоило обратиться к грамматике или к переводу с немецкого на греческий – и он не мог отделаться от ощущения, что заплутал в лабиринте противоречивых правил и форм, и испытывал перед этим чужим языком почти ту же пугливую робость, как на первом уроке, когда даже греческого алфавита не знал.
Внимание! Это не конец книги.
Если начало книги вам понравилось, то полную версию можно приобрести у нашего партнёра - распространителя легального контента. Поддержите автора!Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?