Читать книгу "В плену у платформы. Как нам вернуть себе интернет"

Все стали критиками

Консенсус Пало-Альто отвратителен, но ничего пока не пришло ему на смену [16]. Оставив позади деконструкцию представлений о дестабилизации, справляется ли сегодня критика интернета с задачей по описанию пятидесяти оттенков стагнации? Как долго может держаться опьяняющее негодование по поводу одного твита – пока не сменится скукой? Сколько нужно гражданской доблести для того, чтобы начать грамотно изучать стагнацию собственной индустрии – индустрии, которая так гордится своей революционной репутацией и «подрывными» инновациями. За абсолютным культом занятости и важности скрывается разложение. Здесь можно говорить не о контрреволюции, а об усталости и дофаминовой депривации. Кто-то готов к серьезной конфронтации и конфликту? Или лучше пока спросить совета у терапии, начать с признания того, что у нас проблемы («Да, мы в плену»)?

Начнем с хороших новостей. С недавних пор мы переживаем бум и популярного нонфикшна, и академических исследований социальных медиа, ИИ, больших данных, технологий распознавания лиц, приватности и слежки. Лавину книг (включая и мои) можно считать шагом к публичному осмыслению проблем. Исследования наконец-то перестают отставать от дестабилизирующей тактики скоростного развития технологий в первые десятилетия интернета. Однако всё равно приходится признать, что всё это произведенное знание появляется слишком поздно для того, чтобы что-то фундаментально поменять. Таким образом, хотя этот всплеск интереса можно приветствовать, сама по себе критика может быть контрпродуктивной. «Кризисы <…> больше не создают перемены; негативность уничтожает старое, но не производит новое» [17]. Как предостерегала белл хукс, «когда мы только обозначаем проблему, когда мы просто жалуемся, не предлагая конструктивного направления или решения, мы отказываемся от надежды. В этом случае критика рискует остаться лишь выражением глубокого цинизма, только усиливающего доминирующую культуру» [18]. В своих работах я придерживаюсь этого тезиса.

Хотя критика меняется. После Трампа и Брекзита закончилась эра «менсплейнинга интернета». Десяток лет назад главными критиками интернета были в основном стареющие белые мужчины из США: Эндрю Кин, Николас Карр, Дуглас Рашкофф и Джерон Ланье. Потом на сцену вышла женская критика технологий в лице, например, Шошаны Зубофф и представительниц школы этики ИИ – Кейт Кроуфорд, Сафьи Нобл, Вирджинии Юбенкс и Рухи Бенджамин, которые засветились в документальном фильме от Netflix под названием Coded Bias [19]. Одно не изменилось: США по-прежнему доминируют в области издания книг, даже если это книги в мягкой обложке с единственной идеей. Европа пока что всё еще занята обслуживанием фестивалей и конференций типа Re: publica и Chaos Computer Congress. Однако, несмотря на перепроизводство такого рода событий, европейская техническая компетенция и экспертиза не выходят на первый план. Благоразумное знание исследователей из англоязычных стран с легкостью побеждает провинциальное недовольство обитающего в кофейнях континентального интеллектуала.

В то же время в США мы наблюдаем растущее количество историй о трудовых условиях в Кремниевой долине, частично это журналистика, частично – исповедальная литература [20]. Хотя перспектива объявить захват «индустрии апокалипсиса» выглядит заманчиво, пиар-машина американской технологической журналистики всё еще на ходу. Надо быть в курсе корыстных интересов и общей позиции этой индустрии, в основе которой лежит странный союз организованного оптимизма и правой либертарианской антиутопичной технокультуры. Антигосударственную рыночную идеологию прошлых десятилетий, выражением которой можно считать девиз Google – «Не будь злым», никто так просто не отменил. Так как фундаментально ничего не поменялось, стрессовое состояние умов вернулось в сам медиум. «Скандалы без результата» – главные примеры которых связаны с культурой отмены – начали расти как снежный ком вместе с эмоциональной критикой технологий. Но эти всполохи тревоги оказались в конечном счете короткими и спорадическими.

Лавину исследований о технологиях легко проигнорировать по той причине, что критика, дискуссия и дебаты считаются категориями из прошлого. Дискурс такого рода – это как бы пережиток эры общественного мнения, когда разные социальные слои боролись за идеологическую гегемонию. Как поясняет Гленн Гринвальд, «господствующая линия американского неолиберализма – это авторитаризм. Все, кто им противостоит и кто отвергает их мораль, рассматриваются не как соперники, с которыми можно вовлекаться в политическую борьбу, а как враги, внутренние террористы, фанатики, призывающие к насилию экстремисты, которых надо увольнять, цензурировать и затыкать» [21]. Этот поворот в политике объясняет отсутствие открытого и демократического «публичного форума» на платформах, их акцент на друзьях и подписчиках, а также беспокойство по поводу работы с «троллями», которых надо удалять, фильтровать, блокировать, банить, перевоспитывать, сажать в тюрьмы, экстрадировать и, в конце концов, уничтожать. Другого больше не будут терпеть в качестве иного и отличного «голоса» – его проще заставить уйти из вида и головы и раствориться. Эти качества, встроенные в дизайн платформ, сделали разговоры о социальных медиа в контексте делиберативной демократии практически невозможными.

Как нам вообще выйти из порочного круга добычи данных, алгоритмических предсказаний и модификации поведения? Желание оптимизировать энтропию [22] должно быть поставлено на паузу. Нужна какая-то еще неизвестная пока смена парадигмы, чтобы человеческий опыт перестал быть бесплатным сырьем. Достаточно ли просто устойчивости, смелости, доброты и заботы? Декларации цифрового суверенитета явно не хватит. Как нам перебороть сковывающий аффект – и в этот раз в хорошем смысле сойти с ума?

Покидая долину

Современная литература не предлагает альтернатив стагнирующей монопольной системе Кремниевой долины, которая подпитывается венчурным капиталом. В качестве примера можно взять личную историю Анны Винер – о ней писали, что это «Джоан Дидион в стартапе». Как и у автора романа «я ненавижу интернет» Джарретта Кобека, главное достоинство Винер – вклад в социальную гонзо-историю интернета, который был создан туповатыми мужчинами из Долины. В этот раз она написана, правда, безгрешной представительницей поколения миллениалов, которая делится секретами индустрии изнутри нее самой [23].

Винер возвращает нас в атмосферу до Трампа и Брекзита: «Социальные медиа, как уверяли их создатели, были инструментами для связи и свободного обращения информации. Такое социальное приведет к созданию сообществ и сломает существующие общественные барьеры, сделает людей добрее, честнее, эмпатичнее. Социальное распространит либеральную демократию во всем мире, перераспределит власть и даст людям свободу, так что пользователи сами смогут распоряжаться своей судьбой. Как если бы устойчивые автократии были заведомо слабее дизайнеров с их PHP-приложениями».

Свидетельство Винер начинается экстатическим оптимизмом, когда «двести миллионов человек зарегистрировались на микроблогинг-платформе, которая позволяет им быть ближе к селебрити и незнакомцам, которых они бы презирали в реальной жизни. ИИ и виртуальная реальность возвращались в моду. Беспилотные автомобили казались неизбежностью. Всё сужалось в пространство смартфона. Всё было в облаке». Это был год оптимизма: «никаких препятствий, никаких дурных идей. «Подрывные технологии» были главной темой дня. Всё могло стать их объектом: ноты, аренда смокингов, готовка еды, покупка недвижимости, планирование свадьбы, управление банковскими счетами, бритье, кредитные линии, сушка белья, ритмический метод контрацепции. Сайт, который позволял сдавать в аренду место перед воротами дома в качестве парковки, привлек четыре миллиона долларов инвестиций» [24].

Тактичность Винер удивительна. Вместо того чтобы указать на конкретные компании, она говорит об «удобной для миллениалов платформе для аренды спален у незнакомых людей», о «гигантском поисковике со штаб-квартирой в Маунтин-Вью», а также о «социальной сети, которую все ненавидели». В то время как Кобек примеряет на себя роль рассерженного молодого человека, который начинает личную вендетту против злодеев-джентрификаторов, Винер документирует свою карьеру прагматика, которая переходит из одного стартапа в другой, пока наконец не оказывается «критиком технологий».

В итоге носители взгляда изнутри и с улицы покидают технологическую сцену, лишившись всех иллюзий. «У молодых людей из Долины дела шли хорошо, – пишет Винер. – Я была единственной, кто задавал вопросы». В конце своей истории Винер признается, что лишь повторяла саму себя. «Работа в айти-индустрии позволила убежать от эмоциональной, непрактичной, противоречивой стороны моей личности, той, которая хотела некоторого движения и не имела особой рыночной стоимости» [25] Парни хотели строить системы, а Винер нужен был эмоциональный нарратив, психологическая и личная история. «Моя одержимость спиритуальными, чувственными и политическими возможностями предпринимательского класса была по сути неудачной попыткой справиться с чувством вины за то, что я участвовала в глобальном проекте по извлечению ресурсов» [26].

Венди Лю в книге Упразднить Кремниевую долину: как освободить технологии от капитализма близка по стилю к Анне Винер, но выражается более конкретно. В качестве хрестоматийного кейса – культ секретности в Google, благодаря которому компания старается «избежать сливов и уменьшить риски безопасности. Последнее имело для меня смысл, но первое не казалось убедительным. Почему компания так боялась публичной критики? Разработка технологии в пузыре выглядела путем к катастрофе, если учесть, сколько людей в мире зависят от продукции Google – а также то, что сотрудники компании не представляли большинство слоев населения». Я бы добавил, что все эти агрессивно растущие и существующие в неолиберальной парадигме корпорации делают пиар и маркетинг неотъемлемой частью своей идентичности. Иначе говоря, граница между их сокровенным «я» и профессионализмом стирается, так что любые формы критики, какими бы мягкими или жесткими они ни были, воспринимаются как прямая атака на окружающую проект ауру из добрых намерений.

Во время президентства Трампа и выселений людей в области залива Сан-Франциско, Венди Лю покинула регион и переехала в Лондон, где погрузилась в изучение критической литературы. Она начала задаваться вопросом, есть ли иной способ разработки технологий, при котором «международные корпорации с их патентами, адвокатами и рыночными аналитиками не будут играть такую роль» [27]. Пожалуй, желание, чтобы были сайты ради общественного блага, без рекламы и маркетинга, само по себе похвально и достойно, но стоит задаться вопросом, почему такие идеи почти исчезли. Почему поколение за поколением ведется на либертарианскую логику, лежащую в основании стартапов, и никогда даже не думало взбунтоваться против экстрактивизма и слежки?

Рожденные в Долине платформы размыли границу между позицией и оппозицией: стало сложнее отличить радикальный и искренний отказ и не имеющую последствий инаковость как образ жизни. Согласно Каролин Буста, «платформы отражают контркультурные требования предыдущих поколений: избегать большого правительства и вертикально организованной корпоративной культуры, поощряя при этом самореализацию и плоские организационные структуры. Сегодня ты можешь быть кодером и диджеем, водителем Uber и трэвел-блогером, в люксе на Сэнд Хилл Роад в Долине или на Burning Man с коллективом Robot Heart» [28]. Но чтобы быть по-настоящему контркультурным, «нужно в первую очередь предать платформу, что может привести к предательству или отчуждению от своего публичного онлайн-Я».

Истории от первого лица оказываются важными документами. Bekenntnisliteratur – литература свидетельства – увлекает нас постольку, поскольку мы до сих пор не можем понять, как хорошие люди совершают плохие вещи. Почему они не замечают правую либертарианскую идеологию среди венчурных капиталистов, инвестирующих в стартапы? Рассказы о темных сторонах Кремниевой долины продолжают множиться, но ни неолиберальные, ни авторитарные политические силы не чувствуют нужды придумывать структурные решения проблем IT-сектора.

Всё рушится

Чтобы выйти за пределы капиталистического реализма, доминирующего в области залива Сан-Франциско, нужно рассмотреть болезненное состояние интернета в более широкой и еще менее приятной перспективе фаустианской «коллапсологии» [29]. Ситуацию можно еще охарактеризовать как «стек кризисов», в котором экологические, экономические, финансовые и цифровые кризисы перекрещиваются и отскакивают друг от друга, в результате чего возникает каскад взаимосвязанных событий, вихрь из засух и лесных пожаров, наводнений и бунтов. Нужно добавить сюда и вопрос о социальных медиа, который многие так любят игнорировать – ведь всегда проще погрузиться в философские размышления об ИИ, чем разгребать этот бардак под названием «сетевое общество». Провальный проект архитектуры интернета – это еще один из множества слоев стека кризисов [30].

В этом контексте мне представляется важным привлечь работы французского философа техники Бернара Стиглера. Стиглер умер в 2020 году и в последние десять лет сильно повлиял на развитие моих идей и осмысление коллапса интернета. В одном из своих текстов он отмечает «тот факт, что знание, необходимое для борьбы с негативными последствиями технологического развития, само было разрушено». Мы должны понимать социальные медиа в свете того, что Стиглер называет автоматизмами: «…это нужно сделать в тот период, когда всеобщая автоматизация очевидно представляет собой новый век гетерономии, внутри которого заключена возможность конца».

Последнее, что сегодня нужно, – это юридические и социологические системы, которые игнорируют текущую политическую повестку ради придуманной традиции мышления, которая якобы должна быть сохранена. Нет никакого наследия теории медиа или digital humanities, которое нужно защищать – не говоря уже о поддержке мертворожденной профессии «интернет-критика». Лучше не впадать в педантичные упражнения по разграничению и защите академических территорий с их канонами и методами. Попытки взять в окружение «цифровое» обречены на провал. Цифровизация – это пройденный этап, finito. Скоро такая же участь постигнет и интернет, который отодвинут в сторону еще более крупные и настойчивые силы.

Нам следует радоваться сегодняшнему отсутствию веса в аргументации и наслаждаться замешательством всех тех, кто занимается картированием «цифровизации». В этом смысле окружающая интернет концептуальная и институциональная бедность может считаться вариантом свободы – изначальной свободы, с которой однажды сталкивался любой юзер и которую максимально доступно описывает в своих работах Ханна Арендт. В эпоху платформ с ее огораживанием сознания мы можем вспомнить то, как Арендт настаивает на сохранении опыта удивления и стремления всю жизнь сталкиваться с неизвестным. Вместе с Арендт мы должны не допустить, чтобы спекулятивное и критическое мышление превратилось в моральную философию, «простую инструкцию о том, как жить, простые вопросы «как» вместо вопрошания» [31]. Политическая теория Арендт родилась из чувства отчаяния, в ответ на исторический опыт. Такое отчаяние определяет состояние интернет-культуры сегодня, а наш опыт – это провал сетевых восстаний и усиление цифрового заточения. Если тут и есть что защищать, то почему бы не защищать вызывающее удивление «многообразие интернета»?

Простого алармизма недостаточно. В Инструкции по автономии от коллектива Inhabit читаем следующее: «Ад или утопия? Оба ответа нас устраивают. Наконец-то мы достигли края – мы чувствуем опасность свободы, принятие совместной жизни, чудесное и неизвестное – и знаем, что это и есть жизнь» [32]. Такой витализм необходим, чтобы выбраться из пропасти. Манифест предлагает два пути. Вариант А гласит, что всё закончено, так что склони свою голову над смартфоном и скролль ленту апокалипсиса. Вариант Б: вдохни поглубже и готовься к новому миру. Главная тема коллектива – противопоставление сети и платформы. Инструкцию по автономии можно считать мануалом о том, как пройти путь от точки А до точки Б. Но и такого децизионизма недостаточно. В первую очередь надо понять, почему столько людей застряли в плену у платформы. «Мы ищем организационную силу для того, чтобы починить мир, но находим лишь слабые и пропитанные цинизмом институты». Всё начинается с уничтожения изоляции и учета наших коллективных навыков, возможностей и связей. Предложенный выход состоит не столько в строительстве сетей, сколько в создании мест встречи, что не равно платформе. Эти хабы или узлы могут быть устроены как точки сборки, временные центры деятельности. Если платформа нацелена на экономический обмен и добычу данных, то цель хаба – создание общности. Плато только одно, а хабов может быть тысяча. «Создание хаба – это логичный следующий шаг для поиска друг друга. Нам нужны пространства для организации и совместного использования ресурса времени. Хабы сводят вместе людей, ресурсы и дух коллективности, который необходим для закладки фундамента совместной жизни». Считайте книгу В плену у платформы устойчивой к рецидивам историей зарождения альтернатив платформам, которая рассказана на основе глубокого исследования цифрового кризиса.

1. Анатомия зум-усталости

Человечество так устойчиво. Например, я адаптировался к Microsoft Teams.

Иен Богост

Слово дня – клиномания: чрезмерное желание оставаться в кровати

Сюзи Дент

Нищета сегодняшней герменевтики:

Post-it Notes, Miro, облака тегов, панель поиска, бесконечные рекомендации в ходе скроллинга.

Вот и всё. В ходе пандемии ковида интернет стал сам по себе. Впервые возникло ощущение его законченности и совершенства. Глитчи стали повсеместными. Видеозвонки лагали, а потом зависали. Ноутбуки и роутеры надо было перезапускать. В прекрасные дни первого локдауна с марта по апрель 2020 года мало кто на это смел жаловаться. Мы увидели, как все почти в одночасье перешли на Zoom. И какая это была свобода! Перефразируя Маркса и Энгельса, теперь можно было вести семинар утром, посещать конференцию днем и социализироваться вечером – и всё это, не отходя от гребаного экрана. Мы не сразу почувствовали, что оказались в виртуальной тюрьме. Более того, пока мы редактировали и улучшали наши онлайн-личности, встречи лицом к лицу стали казаться чем-то странным, даже не вполне легальным. Каким-то образом мы оказались заперты в будущем из фильма Видеодром – а это такой сценарий, где грядущее выглядит очень мрачным.

С середины 2020 года я начал собирать свидетельства на популярную тему «зум-усталости» или «истощения от зума» (Zoom fatigue). Понятное дело, что подобный опыт нельзя свести только к Zoom: сюда стоит добавить, среди прочих, Microsoft Teams, Skype, Google Classrooms, GoTo Meeting, Slack и BlueJeans. В эпоху пандемии облачные видео-встречи стали господствующей средой для работы и досуга, и не только в сфере образования, финансов и здравоохранения, но и в культурном и общественном секторах. Всякая менеджерская прослойка осваивала новые границы власти. В этой же среде начали обитать бизнес-консультанты высокого полета и прекарные фрилансеры. И хотя их жизни сильно отличаются друг от друга, кое-что общее всё же есть: очень длительные рабочие часы.

Zoom увеличил количество работы, расширил необходимость участия в ней и систематически пожирал свободное время, которое мы раньше использовали для письма, размышлений, досуга с семьей и друзьями. Слишком много времени за экраном не может не иметь последствий. Индексы массы тела выросли. Психическое здоровье пошатнулось. Зрительно-двигательная и моторная координации пострадали. Вызванное видео головокружение – это особенное состояние, которое приводит к более общим формам дезориентации. Минка Стоянова обучает программированию и двадцать часов в неделю проводит в Zoom: «Моя возможность общения на социальной дистанции в не связанном с работой контексте существенно снизилась», – признается она. И пока некоторые «планируют коктейльные вечеринки в Zoom, сама мысль о том, что надо снова залогиниться, внушает мне ужас» [1].

Весь вопрос в стратегии. Надо ли сопротивляться новой норме и устраивать забастовку? Надо ли отказываться от семинаров, управленческих совещаний и медицинских консультаций по Zoom? Сказать, конечно, проще, чем сделать – на кону зарплаты. Поначалу оставаться дома казалось привилегией. Мы чувствовали некоторое чувство вины, когда другим приходилось отправляться в патогенный внешний мир. Теперь же многие опасаются, что видеосозвоны никуда не исчезнут в таком количестве. «Большие и маленькие компании по всему миру становятся более цифровыми, более удаленными и более находчивыми», – отмечает сайт Fast Company [2]. Дорогостоящие помещения можно распродать, снизить расходы, а разочарованных сотрудников держать в изоляции друг от друга, так что они не смогут самоорганизоваться.

Возникшая видео-дилемма интенсивно переживается на личном уровне. «Если работа отнимает больше времени, чем я готов потратить на видео-звонки, я на автомате отменяю неформальные созвоны с соратниками, друзьями, возможными коллабораторами», – говорит дизайнер Сильвио Лоруссо. – Я сам от этого расстраиваюсь и при этом еще выгляжу невежливым. Эта позиция самосохранения ведет к изоляции». Обсуждать нужно не ночные тусовки с друзьями на FaceTime или Discord, совместное караоке, книжные клубы или коллективный просмотр Netflix. Видео-время – часть развитого постфордистского режима труда, который воспроизводится мотивирующими себя субъектами в рамках обычного рабочего времени. Но вот мы отвлекаемся, одновременно пытаясь это скрыть. Глаза болят, концентрация внимания ухудшается, от мультитаскинга сложно отказаться, и весь этот физический и психический дискомфорт отдается где-то в затылке… Всё это звучит очень знакомо.

В 2014 году Ровайя Камир определила интернет-усталость как состояние, следующее за интернет-зависимостью: «Вы скроллите, обновляете страницы, компульсивно проверяете ленту и в какой-то момент начинаете чувствовать изнеможение. Тревога приходит вместе с чувством, что вы захвачены вихрем чужих мыслей» [3]. Философ Найджел Уорбертон имел в виду примерно то же, когда спрашивал в Twitter: «У кого-нибудь есть правдоподобная теория, почему встречи Zoom, Skype и Google Hangout настолько опустошают?» Его ретвитнули 63 раза, лайкнули – 383 раза, плюс было несколько реплаев. Ответы в основном повторяли популярные на просторах интернета диагнозы и советы. Что именно катализирует чувство изнеможения после звонков в Zoom, эту постэкранную тяжесть? В реплаях выдвигались предположения, что мозг пытается компенсировать отсутствие телесных и невербальных сигналов коммуникации; что мы всё время чувствуем на себе чужой взгляд; что мы вовлечены одновременно во множество занятий, но не можем сосредоточиться ни на одном; что постоянно чувствуем искушение многозадачности. Предложенные способы справиться с этим вполне ожидаемы: брать паузы, не сидеть слишком долго, расправлять плечи, работать над прессом, регулярно увлажняться и разумно интегрировать «свободное от экрана время» в расписание дня.