Текст книги "Клеточник, или Охота на еврея"
![](/books_files/covers/thumbs_240/kletochnik-ili-ohota-na-evreya-247270.jpg)
Автор книги: Григорий Симанович
Жанр: Современные детективы, Детективы
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 2 (всего у книги 16 страниц) [доступный отрывок для чтения: 5 страниц]
Глава 2
Проникновение
Он открыл глаза и обнаружил себя в постели. Над ним склонилась Юлька. Ее лицо узнавалось смутно, как сквозь запотелое стекло. Она массировала область сердца не хуже заправского реаниматолога, бормоча как заклинание: «Фима, сейчас приедут, Фима, не уходи, они приедут, не уходи, сейчас приедут…».
Неотложка примчалась быстро – не прошло и вечности. Их диагноз звучал банально. Фима и так понимал: гипертонический криз, стенокардия. Требовался укол и сон.
Пока он спал, Юлька обзвонила и отменила немногочисленных гостей.
Он проснулся в три часа дня. С удивлением увидел жену, сидящую у постели со скорбным видом. Вспомнил все.
– Мне уже звонили? – спросил Фима, едва слыша собственный голос.
– Я выключила телефон, – прошептала Юлька. После чего мгновенно преобразилась, взъерошила челку на лбу и приступила к психотерапии, лучше и быстрее которой ничто не могло приводить в норму Ефима Романовича Фогеля.
– Выглядишь неплохо, цвет лица как у деревенского паренька с мороза. Давай померим давление. Ну, вот, 140 на 85. Твое олимпийское! Зачем устраивать эти симуляции? Хочешь доказать, что помрешь раньше меня? Ничего подобного! У тебя, сволочь, генетика превосходная, ты еще после меня дважды женишься и перетрахаешь сотню редакционных секретарш. Гостей перенесла на следующие выходные. Какая разница, сегодня все напьются или через неделю. Тебе уже шестьдесят, меньше не будет. Зато вечером наедимся вкуснятины, выпьем винца, я тебе тост скажу и отдамся на столе, как в апреле 78 года – ты хоть помнишь, что ты вытворял в апреле 78-го?..
Фиме стало хорошо, он улыбнулся, закрыл глаза и тотчас заснул.
На следующее утро он был в порядке.
В воскресенье, отключив телефоны, они с Юлькой занялись аналитикой и разработкой плана действий. Решались три главные задачи. Первая: найти разумное объяснение бесовщине. Вторая: заставить редакцию (хотя бы редакцию) в это объяснение поверить. Третья: в случае провала достоверно изобразить очередной криз или помешательство («Изображать не придется, ты же готовый сумасшедший гипертоник» – по-доброму съязвила Юлька) и выиграть время на больничной койке, а там, глядишь, и рассосется.
– Исходим из того несомненного факта, что крыша у меня не съехала, – рассуждал Фима. – Более того, я про этого Мудрика, великого и ужасного, думать не думал. Ты же знаешь, киса, газет я читаю много, но бегло и без души, токмо для пополнения запаса терминов. По телевизору смотрю канал «Культурная жизнь», изредка новости. В дискуссии о роли тайных и явных политических сил в современной России ни с кем, не вступал – боже упаси. С Ленькой Бошкером иногда посудачим, но ты ж понимаешь… Политических деятелей загадываю крайне редко и преимущественно тех, кто прославился до 17-го года. И вообще, где я – где Мудрик! Что мне Мудрик, что я ему! С давних пор абсолютно вне политики и так называемой общественной жизни. Как многие, испытываю страх, но это мой страх по жизни, он не шизоидный, не острый, не персонифицированный… Делаю вывод: не могло быть оговоркой, точнее – опиской «по Фрейду». Моя рука этого написать не могла. Точнее – вывести на экран компьютера. Она написала «суслик».
– Хорошо, суслик… мой, – не удержалась Юлька, но поспешно добавила: – Только не волнуйся. Делаем вывод: суслика на Мудрика исправил сам компьютер.
– Слушай, кончай мне тут мистику разводить, – вспылил Фогель и на нервной почве засунул в рот сразу две конфетки из коробочки, предусмотрительно заготовленной для стимуляции мозговой деятельности. – Нет у них интеллекта. И подлянки они сами подкидывать не умеют, если исправны. Всегда первична команда. Или программа. Первичен человек. В данном случае – негодяй.
– Что ты хочешь этим сказать?
– За последние две недели гостей не принимали. Я в сохраненную папку точно не залезал. Ты на роль диверсанта тоже не тянешь при всей своей природной хитрости и язвительности. Вывод один: меня взломали. Ко мне влез хакер. Вероятнее всего еще и антисемит. Хакер-антисемит.
– Ай, брось! Это твой вечный пунктик по жизни, – уколола Юлька. – Евреи в России уже почти никого не волнуют. Тем более хакеров.
– Юля, завязывай с демагогией, включаем телефон, я звоню Проничкину.
Фима не принадлежал к числу продвинутых пользователей компьютера. Хотя отношения с этим прибором у него сложились получше, чем с иными техническими устройствами и приспособлениями. Друг семьи, владелец фотоателье Леня Бошкер заслуженно обзывал его «патологическим гуманитарием». Любая техника, с которой Фима пытался иметь дело, тотчас утрачивала свои физические свойства и функции. Попытка самостоятельно починить в доме розетку могла запросто привести к отключению электричества во всем доме.
Но компьютер помогал зарабатывать на хлеб. Изредка даже с икрой – пусть и красной. Поэтому был найден сосед-программист Юра Проничкин. За скромный гонорар вечно нечесаный сорокалетний холостяк с отсутствующим взором компьютерного маньяка смирил профессиональную гордыню и научил азам. Фима терзал его идиотскими вопросами и бездарными ошибками, пока не освоил нужные клавиши и зоны. Дальше шел темный лес, куда Проничкин, трезво оценив способности ученика, посоветовал не лезть. Фима и не лез. Если что-то «замыкало», он звонил Проничкину и получал консультацию – поначалу на компьютерном сленге, на этом их «китайском» языке. После деликатного напоминания о том, с кем Юра имеет дело, тот снисходил до диктовки – что в какой последовательности нажимать и кликать. И все получалось. Для дикаря Фогеля Юра олицетворял «бога из машины».
Учитель жил в пятнадцати минутах ходьбы. Фогель попросил явиться срочно, в объяснения не вдавался, посулил денег. У Проничкина денег не было никогда, хотя, по информации Фимы, считался он спецом высокого класса и трудился на какой-то нехилой фирме. Любую лишнюю копейку Юра тратил на «железки», как называют в их среде запчасти и оборудование для компьютера. А также на книжки и англоязычные журналы по профессии. И никакой личной жизни.
– Ты собираешься ему сказать? – изумилась Юлька. – А ты уверен…
– Какого черта! – Фогель привычным жестом нервно провел растопыренными пальцами, как расческой, по тому обширному участку черепа, на котором уже лет пятнадцать ничего не произрастало. – Уже сегодня информация пойдет гулять по прессе и телеку. Подхватят желтые газетенки. И все остальные. Юля, скандал неминуем, жуткий. Проничкин будет самым безобидным обладателем этой информации. Но пусть объяснит…
Проничкин выслушал внимательно. Замена «суслика» на «мудрика» не вызвала даже тени улыбки на губах компьютерного гуру. Про себя Фогель на секунду предположил, что этот инопланетянин никогда про Мудрика и не слышал. Но то было уж совсем нелепое предположение.
– Вам за эту ошибку, Ефим Романович, могут таких… дюлей навешать, – неожиданно серьезно изрек Проничкин.
При этом поглядел на Фиму так сострадательно, словно того уже уводили из зала суда после сурового приговора.
– Юрочка, поверь, – взмолился Фогель, – клянусь тебе, я этого не писал. Для того тебя и вытащил. Ты должен объяснить, как он сюда попал, этот наш Мудрик. Как мне его подсунули и возможно ли такое технически?
– Если подсунули, значит – возможно, – резонно констатировал Проничкин и вдруг улыбнулся, чего за ним почти не водилось.
Потом глаза его посерьезнели, сузились и впились в экран, излучая маниакальный блеск заядлого охотника. Он погрузился в бездонное чрево компьютера. Манипуляции мышкой и клавишами извлекали из таинственных недр машины бесконечную череду цифр, табличек, символов и знаков. Письмена мельтешили на экране, сменяя друг друга стремительно и, как казалось Фиме, абсолютно хаотично.
Но Проничкин несомненно управлял этим хаосом, докапываясь до каких-то тайных, лишь ему ведомых следов пребывания злодейских пришельцев. Фогель заворожено глядел на дисплей, и в подсознании трепыхалась глупейшая надежда, что вот сейчас из этого скопища иероглифов выскочит нормальная русская фраза, объясняющая все.
После часовой операции на электронном мозге «хирург» оторвался от экрана и посмотрел на пострадавшего так пристально, словно трепанировал череп именно ему и хотел удостовериться, жив ли пациент.
– Ну! – выдохнул Фогель.
Он уже изнемогал в ожидании диагноза.
– Насколько я могу судить, Ефим Романович, вами интересовались, – сообщил Проничкин. – Я, конечно, могу попытаться объяснить, по каким параметрам…
– Не надо параметров, на хрен мне вся эта мутодревина, – резко перебил его Фима, поймав осуждающий Юлькин взгляд, – она всегда была ответственной за статус интеллигентной семьи и именно в этот момент как раз вошла в кабинет. – Скажи по-простому, для идиота: что произошло?
Проничкин стоически принял муку общения с непрофессионалом. И вот что понял Фима…
В его программу пытались проникнуть. Именно пытались. Обнаружены аккуратнейшие следы взлома, но Проничкин не ручается за свой вывод. Если он прав, то незваный гость Фиминой электронной обители – специалист экстра-класса. Он прибрал за собой с изощренностью суперкиллера, выполняющего только сверхответственные и сверхдорогие заказы. По существу, присутствие постороннего выдают не «отпечатки пальцев», а некоторые признаки, по которым можно сделать осторожный вывод, что отпечатки кто-то стирал.
С чем с чем, а с логикой у Фимы было все в порядке. И следующее звено логической цепочки он протянул моментально: «Если Проничкин не бредит, то мною занимались очень квалифицированно и целенаправленно. Мне филигранно вставили «мудрика» вместо «суслика».
Но на этом звене цепочка рассуждений лопнула. Вместо цепочки возникло оцепенение. Вопрос, зачем такому асу заштатный старик – кроссвордист, повис в воздухе. Фима пытался поймать ответ, но он вертко исчезал, как докучливая муха.
Проничкин получил свои три сотни рублей и собрался уходить. Они с Юлькой проводили его до двери. На пороге он замер, глубокомысленно уставился в коричневый коврик, потом поднял голову к потолку и, словно обращаясь к кому-то конкретному на небесах, тихо изрек: «Их класс, Ефим Романович. Очень высокий… Выше моего…», И ушел.
Они вернулись к столу. Оставалось только догадываться, кого он имел в виду. Бледный Фима на нервной почве поедал одну конфету за другой, лихорадочно выискивая не столь пугающую версию. Но ничего, кроме антисемитской выходки или провокации какого-то безвестного технаря – юдофоба из спецслужб в голову не приходило.
Юлька нашли версию помягче.
– Допустим, сверходаренный мальчишка-хакер, на досуге еще и любитель кроссвордов, оттачивая мастерство, решил надо тобой подшутить.
– Господи, – воскликнул Фима, – да мне-то что с того. Даже если так, кто поверит? И кто будет разбираться. Он украл, у него украли… Недоказуемо. Подпись моя, кроссворд мой. Я же не пойду парить кому-то мозги твоей гипотезой. Прости, но она высосана из пальца!
– Но ты вслушайся, как звучит правда! Ты вслушайся! – уже занервничала сама Юлька. – «Я этого не писал, враги или антисемиты проникли в компьютер, исправили, а я по оплошности не перечитал перед тем, как отправлять». Жалкий лепет, исповедь нашкодившего и насмерть перепуганного школяра.
– Да, Юля, – неожиданно тихо и почти бесстрастно вымолвил Ефим Романович, – я перепуган. Я боюсь. Попал как кур во щи. Мало того, что рушится наша спокойная жизнь, которую я выстраивал и охранял все эти годы, ради которой отказался от всяческих карьерных поползновений. Все еще серьезней. Я отлично понимаю, что сейчас происходит на моей ненаглядной родине. Не могу не понимать по определению. Слишком основательно знаю историю и слишком много читал в своей жизни. Вот увидишь, потерей профессии и этого заработка не отделаюсь. Со мной будут разбираться круче, куда круче.
Глава 3
Какая-то мистика
В понедельник 22-го в десять утра позвонила секретарь Малинина, главного редактора «Мысли», и воркующим голоском попросила от имени Сергея Сергеевича срочно приехать.
Это был ожидаемый звонок. План Фогеля предполагал два основных направления усилий. Первое – понять, как могли проморгать в редакции. Второе: подать сигнал людям всесильного Мудрика (и через них опосредованно ему самому, если повезет), что произошла чудовищная накладка, провокация, а он, Ефим Романович Фогель, абсолютно лояльный, тихий, законопослушный человек, пал жертвой коварных негодяев.
План сформировался. Оставалась мелочь: реализовать. Она-то и ужасала. Но инстинкт самосохранения подстегивал, и кое-какие мыслишки появились.
Малинина Фима видел пару раз на каких-то праздничных вечерах редакции, куда получал приглашения как постоянный автор, но приходил редко. Разумеется, не общались: Фима, как всегда, следовал своему принципу – не лезть на глаза сильным мира сего, жить в сторонке. Так в сторонке, в компании двух-трех рядовых сотрудников издания, он и попивал свою водочку, закусывая чем спонсор послал.
Через час Фима вошел в приемную и немедленно был призван в кабинет. Малинин, человек с узким сухим лицом, чем-то смахивающий на Суслова, идеолога-инквизитора коммунистических времен, не вставая и не отрывая взгляда от какой-то рукописи, жестом указал на кресло. Потом так же вслепую дважды ткнул в спикерфон и дважды буркнул «зайди», получив в ответ лишь одно «иду».
Король кроссвордов открыл было рот, чтобы начать монолог, но осекся – то ли от нерешительности, то ли по здравому суждению: надо дождаться вызванных.
«Виновник торжества» догадался, кого дернул Главный. Наверняка Буренина – он возглавлял отдел информации, развлекуха последней полосы тоже относилась к рубрикам отдела.
Его Фима хорошо знал, они явно симпатизировали друг другу. Но Буренин не откликнулся. Второй – Арсик – ответственный секретарь редакции. С ним общался на отвлеченные темы, опять-таки держа почтительную дистанцию – все-таки редакционная номенклатура.
Арсик шел. Малинин продолжал молча изучать некий текст. Вдруг поднял взгляд, от которого на Фогеля повеяло ледяными ветрами российской истории, и тихо, но очень внятно прошипел: «С-сука…»
Фима был не готов. Он выстроил другую последовательность. Он намеревался тотчас начать говорить, объяснять, огорошивать собеседника мощным накалом фактов, доводов, эмоций. Мысленно репетировал роль взбешенной жертвы, каковой, в сущности, и являлся.
Он упустил момент и поплатился: унижен, сражен наповал, даже не успев вылезти из окопа.
Однако наш герой по целому ряду признаков оставался все-таки евреем. В людях этой маленькой, но заметной части народонаселения весьма распространена бешеная вспыльчивость особого вида. Она часто проявляется откуда ни возьмись у тихих, смиренных, глубоко интеллигентных особей в минуты, когда никто ничего подобного не ждет, а, напротив, готов дожать, добить, дотоптать полумертвого от страха иудея. Эта вспыльчивость есть, может быть, некая форма протеста скорее не против слов и действий обидчика, а против собственной же вековечной покорности судьбе, издревле унаследованного страха и испокон веков побеждавшего благоразумия.
Фогель выскочил из топкого кресла, перегнулся, опершись руками о край начальственного стола, и, приблизив арбузнопунцовое лицо почти вплотную к малининскому, заорал истошно, во всю мощь почти здоровых легких: «Сам сукаблядь, фашист паучий!..»
Позже Фима мучительно недоумевал, с какого рожна он приплел к своему «ответу Чемберлену» столь витиеватое биолого-идеологическое определение. Но в тот момент непреодолимо взбурлил гнев, и контроль над собою полностью был утрачен.
Глаза Малинина расширились, он оцепенел, глядя на этого взбесившегося очкарика, как на кобру в смертоносном выпаде.
Не его одного парализовало. Свидетелем сцены и еще одной огорошенной жертвой Фиминого экстатического бунта, бессмысленного, но неожиданно эффективного, оказался Евгений Арсик, успевший тихо открыть дверь и просочиться аккурат за секунду до бессмертной филиппики Фогеля.
Арсик был невысокий, с виду добродушный крепыш, но редактор и отсек (ответственный секретарь) крайне жесткий и суровый. Сказывался характер, закалявшийся в юности на морских дальневосточных просторах.
Пугающая тишина воцарилась в кабинете Малинина, все трое ошарашено переваривали случившееся. Первым переварил Малинин. Очухавшись, он предложил Арсику сесть, а себе и Фиме – успокоится.
Новоявленный бунтарь и сквернослов тотчас сник и перевалился назад в кресло, уставившись в пол.
– Мы все погорячились, – хрипло произнес Малинин, поймав недоуменный взгляд Арсика, которого к погорячившимся подверстали, как колонку о погоде к передовице. – Но вы должны понять, Ефим Романович, что вы чудовищно подставили газету, меня лично, Евгения Палыча, всех… Я подписал номер. Не мне вам объяснять, какие времена и кого обидели. Последствия непредсказуемы. Мне уже звонили. Вызывают. Простите за излишнюю интеллигентность, но я свою жопу подставлять не намерен. Автор – вы. К сожалению, в моей газете, под моей визой.
Фима взял себя в руки и попробовал вернуть тот тонус, каким зарядил себя по дороге в редакцию. Тонус не возвращался. И тогда он начал свой рассказ тоном подследственного, дающего показания под грузом неопровержимых улик. Впрочем, когда он дошел до экспертизы, произведенной Проничкиным («обозначил его как специалиста экстра-класса, но фамилии интуитивно не озвучил»), что-то в нем ожило, воспряло, появился некий легкий азарт постижения истины, и финал своего повествования Ефим Романович исполнил уже не как подозреваемый, а скорее как следователь, делающий выводы по результатам экспертизы.
– Итак, господа, если исходить из тезиса, что я нормальный, аполитичный, не замеченный в ереси, тихий лабораторный человек, да к тому же крайне осторожен и, не скрою от вас, трусоват, то злой умысел или желание подшутить над вами и над Ним никак не проходит, ну, не вяжется никак с моей персоной. Давайте пригласим вашего специалиста к моему компьютеру, давайте меня освидетельствуем на предмет психической устойчивости. Но первое, что надо сделать, – срочно проверить, что получил на свой электронный адрес юноша-редактор Костя Ладушкин, который со мной, так сказать, на линии. Что он передал Буренину на визу, а Буренин, соответственно, скинул вам, – Фима выразительно взглянул на Арсика.
– У меня в окончательной верстке то же самое, что и у вас, – грустно констатировал ответственный секретарь. – Я подписал. Но…
Фима резко повернулся в его сторону в импульсивной надежде на спасительные слова.
– Но… Видите ли, отправитель – не Буренин?
– А кто? – в один голос спросили Малинин и Фогель.
– В графе «от кого» неизвестный электронный адрес. Я обнаружил только сегодня утром, клянусь. В пятницу имя отправителя значилось «Буренин». Абсолютно точно. Могу поклясться. Я не снимаю с себя какой-то доли вины. Но вы же понимаете, – он заискивающе посмотрел на Малинина, – что ответы на кроссворд я сверять просто не в состоянии, я и так в этом кошмаре пятнадцать часов в сутки, это не мое, черт возьми, дело… И не ваше, конечно, Сергей Сергеевич, хотя вы тоже подписали номер. Ответственный Ладушкин, а потом Буренин.
Малинин нервно вдавил кнопку связи, с тем же успехом. Вызвал секретаря. Рыкнул: «Срочно найти мне Буренина и Ладушкина из его отдела».
Через пять минут секретарь обрадовала: ни того, ни другого нет в редакции и не появлялись с утра.
– Найти! – заорал Малинин дурным голосом и, шарахнув кулаком по столу, добавил такое, чего в старые добрые времена в винных отделах гастрономов не всегда позволяли себе даже бухие грузчики.
Помолчали. Прошло еще несколько минут. Спикерфон ожил. Подрагивающий голос секретаря: «Извините, Сергей Сергеевич, но их нигде нет. Дома нет, мобильные молчат, в отделе ничего не знают, сами удивляются».
Малинин решительно встал с кресла, Арсик последовал примеру шефа, поднялся и Фима. «Пошли!» – скомандовал Малинин, и они поспешили за ним по редакционным коридорам, спустились, игнорируя лифт, двумя этажами ниже и вошли в офис отдела информации.
– Где компьютер Ладушкина? – выстрелил Малинин в пространство офиса, в котором за перегородками размещалось восемь сотрудников. Семеро вскочили в изумлении. Девушка с округлым, восково – бледным лицом молча указала себе за спину, где зияла пустая рабочая «ячейка», а на столе дремал дисплей.
– …Вас зовут?…
– Дина! – поспешно пролепетала девушка. Глаза ее выдавали готовность сообщить и куда более интимную информацию.
– Вы знаете пароль компьютера Ладушкина?
– Конечно. Козлы.
– Что?
– «Козлы», пароль такой…
Малинин одарил девицу взглядом, полным сострадания, какое испытывают к убогим, и включил системный блок.
В почте в разделе «Входящие» ни кроссворда № 28 от 19 апреля, ни ответов на него не было вообще. Соответственно, и в «Отправленных» – тоже. Предыдущие фогелевские файлы благополучно размещались в именованной папке. Малинин со скоростью уверенного пользователя покопался в недрах почтовой программы, залез в другие. С тем же успехом.
У дежурного охранника взяли ключи от кабинета Буренина. Действовали на удачу: вдруг его компьютер незапаролен. Так и оказалось. Но никаких следов злосчастного кроссворда № 28 Малинин не нашел. Фогель и Арсик молча следили за поисками, наверняка испытывая похожие ощущения: происходящее напоминало интригующий эпизод какого-то детектива.
Вернулись в кабинет Малинина. Главный раскурил трубку, Арсик разжег сигарету и сочувственно поглядел на некурящего Фогеля. В эту минуту Фима впервые пожалел о том, что двадцать лет назад завязал с никотином. Дым в кабинете сгущался, как тучи над невольным автором злополучного «суслика». Фиму истязала страшная догадка: три звена из четырех безнадежно выпали. Ладушкин и Буренин, скорее всего, избавились от улик, Арсик вывел кроссворд за сферу своих обязанностей. Если не считать Малинина, по идее отвечающего за все, Фима остается героем-одиночкой, бросившим отчаянный вызов всемогущему теневому лидеру страны, которого, так уж выходит, издевательски обозвал грызуном семейства беличьих.
– Итак, что мы имеем!? – произнес Малинин, и вид его с трубкой у губ напомнил Фиме следователя-садиста из американского фильма, название которого вылетело из головы.
– Не знаю, что вы имеете, но поиметь хотите меня, – тотчас вставил Фима.
– Боюсь, Ефим Романович, иметь вас будут совсем другие люди и в другом месте, – резонно заключил Малинин. – И все же… Давайте исходить из вашей невиновности. Допустим… Допустим, вас взломали и искусно подсунули… – Малинин осекся, явно не желая называть фамилию… Предположим, наши проморгали и решили смыть следы. Но скажите на милость, как злоумышленник мог сделать ставку на безответственность сразу троих сотрудников газеты?
– Двоих, – немедленно среагировал хмурый Арсик.
– Нет, Женя, троих, – акцентировано повторил Малинин. – Он ведь не мог быть уверен на все сто, что некий раздолбай не проверит на последнем этапе.
Арсик побелел, скрипнул зубами, но промолчал, сочтя за благо не нарываться.
– Наш доброжелатель, – продолжил Малинин, – вряд ли из тех, кто действовал на удачу, на авось. Он либо знал наверняка, что ошибка проскочит, либо…
– … взломал и Ладушкина и Буренина, – закончил за него Фима, и они обменялись понимающими взглядами.
– Получается, кто-то хозяйничал и в персоналке Ефима Романовича, и в нашей корпоративной сети, которая, между прочим, надежно защищена, – резюмировал Арсик.
Зазвонил городской. Главный поднял трубку, сказал «да», еще раз «да», замер. Сидевший близко Фима почувствовал, что разговор имеет отношение к «делу о кроссворде». Интуиция сработала. Но лучше бы подвела. Малинин слушал молча. Внезапно глаза редактора закатились, брови взметнулись, рот приоткрылся. Лицо исказилось, точно ему сообщили о неизлечимой болезни. Медленно положив трубку, он с видимым трудом выдавил из себя лишь одну фразу: «Буренин умер».
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?