Текст книги "Искушение святого Антония"
![](/books_files/covers/thumbs_240/iskushenie-svyatogo-antoniya-35682.jpg)
Автор книги: Гюстав Флобер
Жанр: Классическая проза, Классика
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 6 (всего у книги 8 страниц)
Египет простирался под нами, величавый и строгий, длинный, как коридор храма, с обелисками направо, с пирамидами налево, с лабиринтом посредине, – и повсюду аллеи чудовищ, леса колонн, тяжелые пилоны по бокам дверей, вверху которых – земной шар между двух крыльев.
Животные зодиака паслись на его пастбищах, заполняли своими очертаниями и красками его таинственные письмена. Разделенные на двенадцать частей, как год разделен на двенадцать месяцев, – так что у каждого месяца, у каждого дня свой бог, – они воспроизводили непреложный порядок неба; и человек, умирая, не терял своего образа; но, насыщенный ароматами, становившийся нетленным, он засыпал на три тысячи лет в молчащем Египте.
Этот последний, более обширный, чем тот, другой Египет, простирается под землей.
Туда спускались по лестницам, ведущим в залы, где были воспроизведены радости праведных, мучения злых – все, что имеет место в третьем, незримом мире. Расположенные вдоль стен, мертвецы в раскрашенных гробах ожидали своей очереди; и душа, освобожденная от скитаний, продолжала дремать до пробуждения в новой жизни.
Осирис, между тем, по временам посещал меня. Его тень сделала меня матерью Гарпократа.
Она созерцает дитя.
Это он! Это его глаза! это его волосы, завитые как рога барана! Ты возобновишь его деяния. Мы снова зацветем, как лотосы. Я все та же великая Исида! никто еще не поднял моего покрывала! Мой плод – солнце!
Солнце весны, облака затемняют твой лик! Дыхание Тифона пожирает пирамиды. Я видела только что, как убегал сфинкс. Он упрыгивал как шакал.
Я жду моих жрецов, – моих жрецов в льняных мантиях, с большими арфами, носивших мистический челн, украшенный серебряными патерами. Нет более празднеств на озерах! нет праздничных огней в моей дельте! нет чаш с молоком на Филах! Апис уже давно не появлялся.
Египет! Египет! у твоих великих недвижимых богов плечи побелели от птичьего помета, и ветер, проносящийся по пустыне, гонит прах твоих мертвецов! – Анубис, страж теней, не покидай меня!
Кинокефал упал замертво. Она трясет свое дитя.
Но… что с тобой?.. твои руки – холодны, твоя голова никнет!
Гарпократ испустил дух Тогда она оглашает воздух таким пронзительным, скорбным и раздирающим криком, что Антоний вторит ей своим криком, открывая объятия, чтобы поддержать ее.
Ее уже нет. Он опускает голову, подавленный стыдом.
Все, что он только что видел, путается у него в уме. Он словно истомлен путешествием, ему не по себе, как от пьянства. Он готов ненавидеть; и, однако, смутная жалость размягчает его сердце. Он разражается слезами.
Иларион. Но по ком ты печалишься?
Антоний, медленно разбираясь в своих мыслях.
Я думаю о всех душах, загубленных этими лживыми богами!
Иларион. Не находишь ли ты, что у них… иногда… есть какое-то сходство с истинным?
Антоний. Это – козни Дьявола для вящего соблазна верных. Сильных он искушает духовными средствами, других же – плотью.
Иларион. Но сладострастию в его безумствах свойственно бескорыстие покаяния. Неистовая плотская любовь ускоряет разрушение тела и его слабостью провозглашает безмерность невозможного.
Антоний. Что мне за дело до этого! Сердце мое исполняется отвращением пред этими скотскими богами, вечно занятыми убийствами и кровосмешением!
Иларион. Вспомни в Писании все то, что тебя оскорбляет, потому что ты не умеешь понять этого. Так же и в этих богах: под преступными их формами может содержаться истина.
Есть еще что посмотреть. Отвернись!
Антоний. Нет, нет! это погибель!
Иларион. Ты только что хотел познакомиться с ними. Разве вера твоя поколеблется от лжи? Чего ты боишься?
Скалы перед Антонием превратились в гору.
Чреда облаков прорезает ее посредине, а выше нее появляется другая гора, огромная, вся зеленая, неравномерно изборожденная долинами, и на вершине ее, в лавровом лесу, – бронзовый дворец, крытый золотом, с капителями из слоновой кости.
Посреди перистиля, на троне, колоссальный Юпитер с обнаженным торсом держит в одной руке победу, в другой – молнию, и в ногах его орел подымает голову.
Юнона, подле него, поводит большими очами, а из-под диадемы над ними, как пар, вьется по ветру легкое покрывало.
Позади Минерва, стоя на пьедестале, опирается на копье. Кожа Горгоны покрывает ей грудь, и льняной пеплос спускается правильными складками до пальцев ног ее ясные очи, сверкающие под забралом, внимательно смотрят вдаль.
В правой стороне дворца старик Нептун сидит верхом на дельфине, который бьет плавниками великую лазурь неба или моря, ибо даль океана переходит в голубой эфир, обе стихии сливаются.
По другую сторону свирепый Плутон в мантии цвета ночи, с алмазной тиарой и скипетром черного дерева, восседает посреди острова, окруженного излучистым Стиксом; и эта река теней стремится во мрак, зияющий под утесом черной дырой, бесформенной бездной Марс, в бронзовых доспехах, яростно потрясает широким щитом и мечом.
Ниже Геракл взирает на него, опершись на палицу.
Аполлон с лучезарным лицом правит, вытянув правую руку, четверкой белых коней, которые скачут; а Церера в повозке, запряженной быками, направляется к нему с серпом в руке.
За нею – Вакх на очень низкой колеснице, которую лениво везут рыси. Жирный, безбородый, с виноградными ветвями на челе, он движется, держа чашу, из которой вино льется через край.
Силен рядом с ним покачивается на осле.
Пан с заостренными ушами дует в свирель, Мималлонеиды бьют в барабаны, Менады бросают цветы, Вакханки кружатся с закинутой головой, с распущенными волосами.
Диана в подобранной тунике выходит из лесу со своими нимфами.
В глубине пещеры Вулкан кует железо среди Кабиров; тут и там старые Реки, облокотившись на зеленые камни, льют воду из своих урн; Музы поют, стоя в долинах Оры, все одинакового роста, держатся за руки; и Меркурий, со своим кадуцеем и крылышками, в круглой шапке, склонился на радуге.
Вверху же лестницы богов, среди нежных, как пух облаков, завитки которых, вращаясь, роняют розы, Венера-Анадиомена смотрится в зеркало, ее зрачки томно скользят под тяжеловатыми веками.
У нее – длинные белокурые волосы, вьющиеся по плечам, маленькие груди, тонкая талия, бедра выпуклые, как выгиб лиры, округлые ляжки, ямочки у колен и изящные ступни; около ее рта порхает бабочка. Блеск ее тела образует вокруг нее перламутровый ореол; и весь остальной Олимп купается в алой заре, незаметно достигающей высот голубого неба.
Антоний Ах! грудь моя расширяется. Неведомая прежде радость нисходит в глубину души! Какая красота! какая красота!
Иларион Они склонились с высоты облаков, чтобы направлять мечи: их встречали у дорог, их держали у себя дома, – и эта близость обожествляла жизнь.
Ее целью была только свобода и красота. Просторные одежды способствовали благородству движений. Голос оратора, изощренный морем, звучными волнами оглашал мраморные портики. Эфеб, натертый маслом, боролся голый под лучами солнца. Высшим религиозным действием считалось выставлять напоказ безупречные формы.
И эти люди почитали супруг, старцев, нищих. Позади храма Геракла находился алтарь Милосердия.
Заклание жертв совершалось пальцами, обвитыми лентами. Даже воспоминание было свободно от трупного тления: от мертвых оставалась лишь горсть пепла. Душа, слившись с беспредельным эфиром, восходила к богам!
Наклоняясь к уху Антония – И они все еще живут! Константин император поклоняется Аполлону. Ты найдешь Троицу в Самофракийских мистериях, крещение у Исиды, искупление у Мифры, мучения бога на праздниках Вакха. Прозерпина – Дева!.. Аристей – Иисус.
Антоний не подымает глаз; потом вдруг повторяет Иерусалимский символ веры, – как он ему припоминается, – испуская при каждом члене его долгий вздох:
Верую во единого бога отца, – и во единого господа Иисуса Христа, сына божия, первородного, воплотившегося и вочеловечившегося, распятого и погребенного, – и вошедшего на небеса, и грядущего судить живых и мертвых, – его же царствию не будет конца; и в единого духа святого, и во едино крещение, и во едину святую вселенскую церковь, – чаю воскресения мертвых, – и жизни будущего века!
Тотчас крест вырастает и, пронизывая облака, бросает тень на небо богов.
Они бледнеют. Олимп зашатался.
Антоний различает у его подножия огромные, закованные в цепи тела, наполовину скрытые в пещерах или подпирающие плечами камни. То Титаны, Гиганты, Гекатонхейры, Циклопы.
Голос вздымается неясный и грозный, как рокот волн, как шум лесов в бурю, как рев ветра в бездне.
Мы-то ведали это! наступит конец богам! Урана искалечил Сатурн, Сатурна
– Юпитер. И сам он также будет уничтожен. Каждому свой черед: таков уж рок!
и мало-помалу они погружаются в гору, исчезают. Между тем золотая кровля дворца слетает.
Юпитер сошел со своего трона. Молния у его ног дымится, как тлеющая головешка, а орел, вытягивая шею, подбирает клювом падающие свои перья.
Итак, я уже не владыка всего, всеблагой, всевеликий, бог греческих фратрий и племен, прародитель всех царей, Агамемнон небес!
Орел апофеозов, какое дуновение Эреба принесло тебя ко мне? или, улетая с Марсова поля, несешь ты мне душу последнего императора?
Души людей не нужны мне больше! Пусть хранит их Земля, пусть не возносятся они над ее низким уровнем. Нынче у них сердца рабов, они забывают обиды, предков, клятву; и всюду торжествует глупость толпы, посредственность человека, уродство рас!
Грудь его чуть не разрывается от тяжкого дыхания, и он сжимает кулаки. Геба в слезах подает ему чашу. Он берет ее.
Нет! нет! Пока останется где-либо хоть одна мыслящая голова, ненавидящая беспорядок и понимающая Закон, дух Юпитера будет жить!
Но чаша пуста.
Он медленно наклоняет ее к ногтю пальца.
Ни капли! Когда амброзия иссякает, Бессмертные удаляются!
Чаша выскальзывает у него из рук, и он прислоняется к колонне, чувствуя приближение смерти.
Юнона Не надо было таких излишеств в любви! Орел, бык, лебедь, золотой дождь, облако и огонь – ты принимал всякие облики, помрачал свой свет во всех стихиях, терял волосы на всех постелях!
Развод неминуем на этот раз, – и наша власть, наше существование распались!
Она исчезает в воздухе.
Минерва уже без копья; и вороны, гнездившиеся в скульптурах фриза, кружатся около нее, клюют ее шлем.
Дайте взглянуть, не вернулись ли мои корабли, бороздя сверкающее море, в мои три гавани; дайте взглянуть, почему поля пустынны и что делают ныне девы Афин.
В месяц Гекатолебайон весь мой народ направлялся ко мне, ведомый начальниками и жрецами. Потом двигались длинными рядами, в белых одеждах, в золотых хитонах, девы с чашами, с корзинами, с зонтами; за ними – триста жертвенных быков, старцы, махая зелеными ветвями, воины, бряцая доспехами, эфебы с пением гимнов, флейтисты, лирники, рапсоды, танцовщицы; наконец на мачте триремы, поставленной на колеса, – большое мое покрывало, вышитое девами, вкушавшими особую пищу в течение года; и, показавши его на всех улицах, на всех площадях, и пред всеми храмами, при несмолкаемом пении процессии, его подымали шаг за шагом на холм Акрополя и через Пропилеи ввозили в Парфенон.
Но тревога охватывает меня, искусную! Как! как! ни одной мысли! Я трепещу сильнее женщины.
Она видит позади себя развалины, испускает крик и, пораженная в лоб, падает навзничь.
Геракл отбросил свою львиную шкуру, и, упираясь ногами, выгнув спину, кусая губы, он делает непомерные усилия, чтобы поддержать рушащийся Олимп.
Я победил Кекропов, Амазонок и Кентавров. Я убил многих царей. Я переломил рог Ахелоя, великой реки. Я рассек горы. Я соединил океаны. Страны рабов я освободил; страны пустые я населил. Я прошел Галлию. Я преодолел безводную пустыню. Я защитил богов, и я отделался от Омфалы. Но Олимп слишком тяжел. Мои руки слабеют. Умираю!
Он раздавлен обломками.
Плутон. Это твоя вина, Амфитрионид! Зачем сошел ты в мое царство?
Коршун, поедающий внутренности Тития, поднял голову, Тантал омочил губы, колесо Иксиона остановилось.
А ведь Керы простирали когти, чтобы удержать души: Фурии в отчаянии крутили змей на своих головах, и Цербер, посаженный тобою на цепь, хрипел, пуская слюну из своих трех пастей.
Ты оставил дверь приоткрытой. Другие пришли за тобой. Людской день проник в Тартар!
Он погружается во мрак.
Нептун Мой трезубец уже не поднимает бурь. Чудища, нагонявшие страх, сгнили на дне вод.
Амфитрита, белыми ногами бегавшая по пене, зеленые Нереиды, видневшиеся на горизонте, чешуйчатые Сирены, останавливавшие корабли, чтобы рассказывать сказки, и старые Тритоны, дувшие в раковины, – все умерло! Веселье моря исчезло!
Мне не пережить этого! Широкий Океан, покрой меня!
Он поникает в лазури Диана, одетая в черное и окруженная своими псами, превратившимися в волков.
Приволье великих лесов опьянило меня запахом красного зверя и испареньем болот. Я покровительствовала беременности, и вот женщины рождают мертвых детей. Луна дрожит под чарами колдуний. Я жажду насилия и простора. Хочу испить ядов, потонуть в туманах, в мечтах!..
И мимолетное облако уносит ее.
Марс с обнаженной головой, окровавленный.
Вначале я сражался один, вызывая бранными словами целое войско, равнодушный к отечеству, наслаждаясь лишь боем.
Потом у меня оказались соратники. Они шли под звуки флейт, в строю, ровным шагом, дыша из-за щитов, с высокими гребнями на шлемах, копья наперевес. В битву бросались с орлиными криками. Война веселила как пир. Три сотни людей противостояли всей Азии.
Но варвары вновь наступают, и мириадами, миллионами! Раз сила за числом, за машинами и за хитростью, то лучше окончить жизнь смертью храброго!
Убивает себя.
Вулкан, отирая губкой потное тело.
Мир холодеет. Нужно согреть источники, вулканы и реки, катящие металлы под землей! – Бейте крепче! наотмашь! изо всей силы!
Кабиры ранят себя молотами, ослепляют себя искрами и, ступая ощупью, пропадают во тьме.
Церера, стоя в колеснице, влекомой колесами с крыльями в ступицах.
Стой! стой!
Правы были, удаляя чужеземцев, безбожников, эпикурейцев и христиан! Тайна корзины раскрыта, святилище осквернено, все погибло!
Она спускается по крутому скату, в полном отчаянии; кричит, рвет на себе волосы.
О! обман! Дайра не возвращена мне! Медь зовет меня к мертвым. Это – другой Тартар! Оттуда возврата нет. Ужас!
Бездна поглощает ее.
Вакх со смехом, В неистовстве:
Не все ли равно! жена Архонта – моя супруга! Сам закон опьянел. Моя – новая песнь и размноженные формы!
Огонь, пожравший мою мать, течет в моих жилах. Пылай сильнее, пусть даже я и погибну!
Самец и самка, благой для всех, отдаюсь вам, Вакханки! отдаюсь вам, Вакханты! и лоза обовьет ствол деревьев! Войте, пляшите, кружитесь! Волю тигру и рабу! оскалив зубы, кусайте тело!
И Пан, Силен, Сатиры, Вакханки, Мималлонеиды и Менады, со змеями, с факелами, в черных масках, швыряются цветами, видят фаллус, целуют его, бьют в тимпаны, потрясают тирсами, бросают друг в друга раковинами, жуют виноград, душат козла и раздирают Вакха на части.
Аполлон, погоняя бичом коней, поседевшие гривы которых развеваются.
Я оставил за собой каменистый Делос, столь чистый, что все ныне словно вымерло там; и я спешу достичь Дельф, пока не иссяк вдохновляющий их пар. Мулы щиплют их лавр. Пропавшая Пифия не находится.
Глубже сосредоточившись, я создам возвышенные поэмы, вечные памятники – и вся материя проникнется трепетом моей кифары!
Он касается струн. Они рвутся, хлестнув его по лицу. Он отбрасывает кифару и в ярости бичует четверку своих коней.
Нет! довольно форм! Дальше, все дальше! К самой вершине! К чистой идее!
Но лошади, пятясь, встают на дыбы, ломают колесницу, и, запутавшись в упряжи, в обломках дышла, он падает в пропасть вниз головой Небо померкло.
Венера, полиловевшая от холода, дрожит.
Я своим поясом охватывала весь горизонт Эллады.
Ее поля блистали розами моих ланит, ее берега были вырезаны по форме моих губ, и ее горы, белее моих голубиц, трепетали под рукою ваятелей. Моя душа присутствовала в распорядке празднеств, в форме причесок, в беседе философов, в устройстве государств. Но я слишком нежно любила мужчин! И Амур обесчестил меня!
Плача, падает навзничь Ужасен мир. Мне не хватает воздуха!
О Меркурий, изобретатель лиры и проводник душ, возьми меня!
Она прикладывает палец к губам и, описав огромную параболу, падает в пропасть.
Уже ничего не видно Полная тьма.
Между тем очи Илариона мечут словно огненные стрелы.
Антоний наконец, обращает внимание на его высокий рост.
Не раз уже, пока ты говорил, мне казалось, что ты растешь, – и то не было обманом зрения. Почему? Объясни мне… Ты вызываешь во мне ужас!
Приближаются чьи-то шаги.
Что такое?
Иларион протягивает руку.
Смотри!
Тогда, в бледном луче луны, Антоний различает бесконечный караван, который тянется по гребню скал, – и каждый путник, один за другим, падает с крайнего утеса в бездну.
Прежде всего видны три великих бога Самофракийских – Аксиер, Аксиокер, Аксиокерса, связанные в пук, наряженные в пурпур, с воздетыми руками.
Эскулап подвигается с меланхолическим видом, даже не глядя на Самоса и Телесфора, с тоской вопрошающих его. Созиполь элейский, в виде пифона, ползет, выгибаясь кольцами, к бездне. Дэспэнея, потеряв голову, сама бросается в нее. Бритомарта, воя от страха, цепляется за петли своей сети. Кентавры мчатся вскачь и, сбивая друг друга, валятся в черную яму.
Позади них, хромая, бредет жалкая толпа нимф. Полевые покрыты пылью; лесные стонут и истекают кровью, раненные топором дровосеков.
Геллуды, Стриги, Эмпусы, все адские богини, из своих крюков, факелов, ехидн составляют пирамиду, а на вершине ее, на коже коршуна, Эрвином, синеватый, как мясные мухи, пожирает руки свои.
Затем в вихре одновременно исчезают: Ортия кровожадная, Римния Орхоменская, Лафрия Патрасцев, Афия Эгинская, Вендида Фракийская, Стимфалия на птичьих ногах. У Триопа вместо трех глаз только три впадины. Эрихтоний, с расслабленными ногами, ползет на руках как калека.
Иларион Какое счастье видеть их всех в уничижении и агонии, не правда ли! Подымись со мной на этот камень – и ты будешь как Ксеркс, делающий смотр войскам.
Там внизу, далеко, различаешь ли ты в туманах русобородого гиганта, у которого окровавленный меч выпадает из рук? Это – скиф Залмоксис между двух планет: Артимпазы-Венеры и Орсилохии-Луны.
Далее возникают из бледных облаков боги, почитавшиеся у киммерийцев, даже за Туле!
Их просторные залы были теплы, и при блеске обнаженных мечей, висящих на сводах, они пили мед из рогов слоновой кости. Они ели китовую печенку на медных блюдах, чеканенных демонами, или же слушали пленных колдунов, заставляя их играть на каменных арфах.
Они устали! им холодно! Снег тяжелит их медвежьи шкуры, и ноги их видны сквозь дыры в сандалиях.
Они плачут о степях, где на травянистых холмах переводили дух во время битвы, о больших кораблях, рассекавших носом ледяные горы, и о коньках, на которых они скользили по полярному кругу, держа на воздетых руках небесную твердь, вращавшуюся вместе с ними.
Порыв метели закрывает их.
Антоний смотрит вниз в другую сторону.
И он видит – чернеющие на красном фоне – странные фигуры в подбородниках и наручнях, которые перекидываются мячами, прыгают друг через друга, гримасничают, исступленно пляшут.
Иларион Это боги Этрурии, бесчисленные Эсары.
Вот Тагет, изобретатель авгуров. Одной рукой он пытается умножить деления неба, а другой – упирается в землю. Пусть вернется в нее!
Нортия рассматривает стену, куда забивала гвозди, отмечая число годов. Вся поверхность ими покрыта, и последний круг времени завершен.
Как два путника, застигнутые грозой, Кастур и Пулутук, дрожа, укрываются под одним плащом.
Антоний закрывает глаза.
Довольно! довольно!
Но тут по воздуху проносятся, громко шумя крыльями, все капитолийские Победы, закрывая лицо руками и роняя трофеи, которыми они увешаны.
Янус – владыка сумерек – уносится на черном козле; из двух его ликов один уже истлел, другой засыпает от усталости.
Сумман – бог ночного неба – обезглавленный, прижимает к сердцу черствый пирог в форме колеса.
Веста под развалившимся куполом старается оживить свой угасший светильник.
Беллона изрезала себе щеки, но не брызжет кровь, очищавшая поклонявшихся ей.
Антоний. Пощади! они утомляют меня!
Иларион. Было время – они забавляли!
И он показывает ему в боярышниковой роще совершенно нагую женщину – на четвереньках, как животное, с которой совокупляется черный человек, держащий в каждой руке по факелу.
Это – богиня Ариция с демоном Вирбием. Ее жрец, царь леса, должен был быть убийцей; и для беглых рабов, гробокопателей, разбойников с Саларийской дороги, калек с моста Сублиция, для всего сброда из лачуг Субурских не было милее религии!
Патрицианки времен Марка-Антония предпочитали Либитину.
И он показывает ему под кипарисами и розовыми кустами другую женщину – одетую в газ. Она улыбается, а вокруг нее – заступы, носилки, черная материя – все принадлежности похорон. Ее алмазы сверкают издали под паутиной. Ларвы, как скелеты, показывают из-за ветвей свои кости, а Лемуры, призраки, расправляют свои крылья летучей мыши.
У края поля бог Терм вырван из земли и пошатнулся, весь покрытый нечистотами.
Посреди борозды рыжие псы пожирают огромный труп Вертумна.
Плача, удаляются от него сельские боги – Сартор, Сарратор, Вервактор, Коллина, Валлона, Гостилин, – все в плащиках с капюшонами, и каждый несет что-нибудь – мотыгу, вилы, решето, рогатину.
Иларион Их-то души и благословляют виллы с голубятнями, с питомниками и садками, с птичниками, огороженными сетками, с теплыми конюшнями, пахнущими кедром.
Они покровительствовали беднякам, волочившим кандалы по камням Сабинским, сзывавшим рожком свиней, собиравшим гроздья с верхушек вязов, погонявшим по тропинкам ослов, нагруженных навозом. Земледелец, еле переводя дух за сохой, молил их укрепить его мышцы; и пастухи в тени лип, около тыкв с молоком, вторили песням в их честь на флейтах из тростника.
Антоний вздыхает.
И вот посреди комнаты, на возвышении, появляется ложе из слоновой кости, окруженное людьми, держащими в руках еловые факелы.
Это – брачные боги. Они ждут молодую супругу!
Домидука должна была ее привести, Вирго – распоясать ее, Субиго – уложить ее на постель, а Прэма – раздвинуть ей руки, шепча на ухо нежные слова.
Но она не придет! и они отпускают других: Нону и Дециму, ходивших за больными, трех Никсиев-повивальщиков, двух кормилиц – Эдуку и Потину, – и Карну-няньку, чей букет из боярышника отгоняет от ребенка дурные сны.
Позднее Оссипаго укрепила бы ему колена, Барбат дал бы бороду, Стимула
– первые желания, Волупия – первое наслаждение, Фабулин научил бы говорить, Нумера – считать, Камена – петь, Коне – размышлять.
Комната опустела, и у постели остается Нения, – столетняя старица, – бормочущая сама для себя причитания, которые она выла над трупами стариков Но вскоре голос ее заглушается резкими криками. То:
Домашние лары на корточках в глубине атрия, одетые в собачьи шкуры, с телом, обвитым цветами, прижавшие руки к щекам и плачущие навзрыд.
Где пища, что уделяли нам за каждой едой, заботы служанки, улыбка хозяйки и веселье ребят, играющих в кости на мозаиках двора? Потом, ставши взрослыми, они вешали нам на грудь свои золотые или кожаные печати.
Что за радость была, когда в вечер триумфа хозяин, входя, обращал к нам влажные глаза! Он рассказывал о битвах, – и тесный дом был горделивее дворца и священен как храм.
Как уютно сидела семья за столом, особенно на другой день после фералии! Нежное чувство к покойникам утишало все ссоры, и, обнимаясь, пили во славу прошлого и за надежды на грядущее.
Но предки из раскрашенного воска, хранящиеся позади нас, медленно покрываются плесенью. Новые поколения, вымещая на нас свои разочарования, разбили нам челюсти; под зубами крыс искрошились наши деревянные тела.
И бесчисленные боги, охранявшие двери, кухню, погреб, бани, рассеиваются во все стороны под видом огромных ползающих муравьев или больших улетающих бабочек.
Тогда говорит Крепитус Меня тоже некогда чтили. Совершали мне возлияния. Я был божеством!
Афинянин приветствовал меня как предзнаменование счастья, тогда как набожный римлянин меня проклинал, подняв кулаки, а египетский жрец, воздерживаясь от бобов, трепетал при моем голосе и бледнел от моего запаха.
Когда походный уксус стекал по небритым бородам, когда угощались сырыми желудями, горохом и луком, и куски козлятины жарились в прогорклом масле пастухов, тогда никто не стеснялся, не заботясь о соседе. От крепкой пищи в животах бурчало. Под деревенским солнцем люди облегчались не спеша.
Так я и не вызывал стыда, подобно другим нуждам житейским, как Мена, мучение дев, и нежная Румина, покровительница кормящей груди, набухшей голубоватыми венами. Я был весел, Я возбуждал смех. И распираясь от удовольствия, благодаря мне, гость давал выход всей своей радости через отверстия тела.
У меня были дни гордости: добряк Аристофан вывел меня на сцену, а император Клавдий Друз посадил за свой стол. Я величественно разгуливал под латиклавами патрициев. Золотые сосуды звучали подо мной как тимпаны, и когда кишечник владыки, набитый муренами, трюфелями и паштетами, с треском освобождался, насторожившийся мир узнавал, что Цезарь пообедал!
Но ныне я сослан в народ, и даже имя мое вызывает крик возмущения!
И Крепитус удаляется, испуская стон. Удар грома.
Голос Я был богом войск, господом, господом богом!
Я раскинул шатры Иакова на холмах и напитал в песках мой бежавший народ.
Я – тот, кто спалил Содом! Я – тот, кто поглотил землю потопом! Я – тот, кто утопил фараона с князьями царской крови, с колесницами и возничими его.
Бог ревнивый, я ненавидел других богов. Я стер нечистых; ч низложил надменных, и я опустошал направо и налево, как верблюд, пушенный в маисовое поле.
Чтобы освободить Израиль, я избрал простых душою. Ангелы с пламенными крыльями говорили им из кустарников.
Умащенные нардом, киннамоном и миррою, в прозрачных одеждах и в обуви на высоких каблуках, жены с бестрепетным сердцем шли убивать военачальников. Дуновение ветра вдохновляло пророков.
Я начертал мой закон на каменных скрижалях. Он заключил мой народ как в крепость. То был мой народ. Я был его бог! Земля была моя, люди мои – с их помыслами, деяниями, земледельческими орудиями и потомством.
Мой ковчег стоял в тройном святилище, за порфировыми завесами и зажженными светильниками. Служило мне целое колено кадивших кадилами и первосвященник в гиацинтовой мантии, с драгоценными камнями на груди, симметрически расположенными.
Горе! горе! Святая-святых отверсто, завеса разодрана, ароматы заклания развеяны ветрами. Шакал визжит в гробницах; храм мой разрушен, народ мой рассеян!
Священников удавили шнурами одежд их. Жены пленены, все сосуды расплавлены!
Голос удаляется:
Я был богом войск, господом, господом богом!
Наступает великое молчание, глубокая ночь.
Антоний Все прошли. Остаюсь я!
Говорит Некто И Иларион стоит пред ним, но – преображенный, прекрасный, как архангел, сияющий, как солнце, и столь высокий, что, чтобы видеть его, Антоний запрокидывает голову.
Кто же ты?
Иларион Царство мое размера вселенной, и желание мое не имеет пределов. Я вечно иду вперед, освобождая дух и взвешивая миры, без ненависти, без страха, без жалости, без любви и без бога. Меня зовут Знание.
Антоний откидывается назад.
Скорее ты… Дьявол!
Иларион, вперяя в него очи.
Хочешь ты видеть его?
Антоний уже не может оторваться от этого взгляда: он охвачен любопытством к Дьяволу. Его ужас возрастает, желание становится чрезмерным.
Если бы мне увидеть его однако… если бы мне увидеть его! Затем в порыве гнева:
Отвращение к нему навсегда избавит меня от него. – Да!
Показывается раздвоенное копыто Антоний раскаивается.
Но Дьявол вскинул его на рога и уносит
Правообладателям!
Это произведение, предположительно, находится в статусе 'public domain'. Если это не так и размещение материала нарушает чьи-либо права, то сообщите нам об этом.