Текст книги "Мемуары Мойши"
![](/books_files/covers/thumbs_240/memuary-moyshi-112160.jpg)
Автор книги: Хельга Графф
Жанр: Современная зарубежная литература, Современная проза
Возрастные ограничения: +18
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 3 (всего у книги 18 страниц) [доступный отрывок для чтения: 5 страниц]
Глава 3
Через пару часов самолет доставил нас в страну нашей мечты. Пройдя без проблем таможенный и паспортный контроль и погрузив на тележку свой жалкий скарб, мы вышли из здания аэропорта. Ступив на землю обетованную, моментально окунулись в безбрежное море совершенно чужих иностранных людей. Отовсюду неслась немецкая речь. Русских немцев, наших многочисленных попутчиков, уводили в специальные автобусы встречающие их сотрудники эмиграционных служб, лишь наше трио потерянно топталось на месте, не зная куда брести дальше. Еще раз внимательно рассмотрев инструкцию немецкого ведомства, мы прочитали название пункта назначения и должны были теперь узнать, как нам туда добраться. Шиковать на несчастные шестьсот долларов, взяв такси, не имели права, а посему решили подобраться к стоящим поблизости автобусам и получить нужную информацию.
Надо сказать, что из нас троих хоть какое-то представление о немецком языке имел лишь мой ребенок. Знания были весьма скудными и включали в себя только достопримечательности Гамбурга. Ну, а поскольку мы находились в Ганновере, то вряд ли они могли здесь пригодиться. У меня с этим иностранным языком дела обстояли еще хуже. Я знала всего три немецких выражения: «Хенде хох», то есть «руки верх», «Гитлер капут», дескать, конец тебе, Гитлер, и «Ахтунг» – «внимание», да и то эти знания были почерпнуты из многочисленных фильмов о войне, которые я смотрю вот уже двадцать пять лет своей жизни. О Левке и говорить нечего, он и на русском-то общается с переводчиком! И вот такой тупой безъязыкой компанией мы собирались путешествовать по незнакомой стране… Мрак, да и только! Я, правда, знаю французский, но ведь это не Париж, говорю на татарском, но мы же, в конце концов, не в Казани!
Толкая перед собой тележку с нашей багажной кучкой, мы робко подошли к близстоящему автобусу, чтобы попытаться выяснить дальнейший маршрут. Мудрить не стали, просто вошли в автобус, развернули нашу бумажку и ткнули пальцем в название города, куда нам предстояло прибыть. Водитель что-то залопотал на немецком, а мы с надеждой уставились на Эльку. По выражению ее лица стало ясно, что достопримечательности Гамбурга ей намного ближе.
– Ёшка, – обратилась я к дочери (это Элькино детское прозвище), – что он говорит, куда дальше-то ехать?
– Это… ну… вот… там… в общем… не знаю! – пролепетал испуганный ребенок.
Пришлось выйти из автобуса и приклеиться к товарищу, который собирался в него войти, и тут…начался бесплатный цирк! Сидящие в автобусе пассажиры вместе с водителем равнодушно ожидали развязки нашего глухонемого контакта. По ходу, наконец, Элька вспомнила слово «befindet sich», что означает глагол «находиться», и, вновь ткнув пальцем в название города в бумагах, мы втроем с надеждой посмотрели на бюргера. Вежливый все-таки народ немцы! Наши давно бы уже послали нас на три буквы, а от раздражения еще бы и по шее хорошенько дали!
Забыв о том, что он должен куда-то ехать, добрый самаритянин начал активно и с энтузиазмом объяснять, куда и на чем нам двигаться дальше. Чем дольше он объяснял, тем сильнее проявлялось недоумение на наших слабоумных лицах. Вот зараза, ни одного знакомого слова! С разочарованием оглядев наши туповатые мордуленции, дядечка решил наглядно показать вид транспорта, на котором нам предстояло ехать далее, и пустился танцевальным элементом «ползунец» вокруг автобуса. Мы проводили его тоскливыми взглядами… Когда же, в конце концов, весь красный и мокрый от усердия, он вырулил с другой стороны, оставалось только констатировать, что его усилия не увенчались успехом!
Мы стояли, как дебилы, не в силах понять его замысловатый экзерсис. Едва отдышавшись, он пустился вприсядку, пытаясь изобразить транспортное средство. Затем в ход пошел бег на месте, а потом и интенсивные прыжки в высоту вкупе с ручными пассами, изображающими движение колес, при этом он умудрялся бесконечно повторять: «Zug», «Zug», но видел перед собой лишь глупые физиономии новых завоевателей Запада. Автобус, меж тем, упорно стоял на месте в ожидании конца танцевального марафона, и, представьте себе, никто не возмутился! В нашей стране мы бы уже за свою тупость и несообразительность получили бы от разъяренных пассажиров и водителя битой по голове, а эти сидели тихо и ни капли агрессии к нам не проявили! Тут насторожилась Элька и с неуверенностью заявила:
– Цуг – это, по-моему, поезд…
Вы бы видели, как обрадовался наш нежданный и усердный гид, увидев просветление на наших глуповатых лицах. Потом Элька вспомнила, как называется по-немецки вокзал, и мы вновь радостно ввалились в автобус и купили три билета до железнодорожного вокзала. Вот это удача!
Центральный вокзал города Ганновера оказался провинциальной занюханной станцией с почти полным отсутствием интерьера. Толкая перед собой тележку с багажом, сложенным в двухметровую пирамиду, верхушку которой горделиво венчал двухкассетный магнитофон, даже не упакованный в какую-нибудь коробочку, мы, естественно, обращали на себя внимание окружающих нас немцев. Они провожали странное трио удивленными взглядами и улыбками. Кое-как, с грехом пополам, взяв три билета до нужного нам городка, мы поспешили на посадку. Эскалаторов для подъема на платформу тогда еще не было, появились они гораздо позже, а пока сообразительный Левка, как опытный стратег, расставил нас с Элькой по местам. Она стояла внизу лестницы, охраняя наши баулы, а я наверху, а между нами, как хомяк больной бешенством, носился с чемоданами и сумками в зубах господин Штерн, перетаскивая снизу вверх наш домашний скарб. На последней, десятой, сумке ножонки его заплелись и он распластался рядом со своим грузом. Общими усилиями поставили его на ноги, отряхнули, а затем мелкими перебежками с трудом дотащили багаж до платформы. Не успели оглянуться, как подошел поезд. Побросав барахло в транспортное средство, с радостью разместились на своих местах.
Поезд тронулся, и тут от резкого толчка на Левку свалился чемодан, который, обрушиваясь на голову своего хозяина, еще и сорвал стоп-кран. Поезд дернулся и остановился. Прошло минут десять, и вдруг в вагоне появился обозленный машинист, который, увидев сорванный стоп-кран, что-то строго начал выговаривать, обращаясь непосредственно к нам. Не на шутку перепугавшись, мы ни в чем признаваться не захотели, хотя сделать это было больше некому. В раннее утро воскресного дня в вагоне находились только мы, всем своим видом показывающие, что нас тут вообще не сидело! Ругнувшись напоследок, работник транспортного цеха ушел, а мы с Элькой начали приводить в чувство Левку, который после атаки чемодана выглядел, как из-за угла пыльным мешком треснутый! Вот не хватало еще, чтобы долгожданная эмиграция началась с похорон! Не дай бог! Благополучно доехав до города Бад-Пирмонт – пункта назначения, стоящего в документе, – нам все же пришлось взять такси, и буквально за пятнадцать минут мы домчались до лагеря контингентных беженцев, как нас теперь называли, где должны были зарегистрироваться и откуда брала начало новая заграничная жизнь.
Приняли нас весьма доброжелательно. Выделили огромную тридцатиметровую комнату с шикарной террасой. Вечером того же дня назначили встречу с чиновницей, курирующей поступающие потоки эмигрантов. Она провела с нами обстоятельную беседу, разъяснила правила пребывания здесь и заполнила документы. Этот лагерь был перевалочным. Многочисленных еврейцев, притащившихся со всех концов России и стран СНГ, отправляли отсюда в другие лагеря, или, как их тут называют, хаймы. Ехать нам предстояло через пару недель, а пока оставалось наслаждаться тихими днями эмигрантской жизни. В первый же день нам выдали деньги, не в долг, а безвозмездно, где-то марок сто пятьдесят или двести, если мне не изменяет память. Это событие сильно подняло настроение, и я подумала, что если финансовые дела и дальше пойдут так бодро, то вскоре мы сможем накопить приличную сумму, даже и не подозревая, что подкопить денег нам не удастся еще долгие годы.
На дворе стояло лето, которое вкупе с потрясающей немецкой природой принесло спокойствие и умиротворение в наши измученные перестройкой души. Бад-Пирмонт оказался прелестным курортным городком. Здесь были обалденный парк с озерами, кишащими зеркальными карпами; концертные залы, лесные массивы и почти полное отсутствие светофоров! Просто дисциплинированные водители как вкопанные останавливались перед переходом, давая пешеходам спокойно пройти по нему! Вечерами мы выходили с Левкой на прогулку и удивлялись тому, что люди здесь так рано ложатся спать (темными вечерами ни в одном доме не светилась ни одна лампочка). Позже нам объяснили, что окна просто-напросто закрываются непроницаемыми жалюзи. Днем мы разгуливали по магазинам, знакомясь с товарами, которых не было тогда в России. И впервые, после длительного российского воздержания, сделали мне большую покупку – брюки за целых сто марок! Как оказалось впоследствии, это было крайне недальновидно и расточительно, потому как здесь можно одеться всего на пять-десять марок и выглядеть довольно прилично. Истинную цену деньгам мы узнали гораздо позже.
Через три дня Эльку отправили в местную школу, и на наше удивление, ребенок, хоть практически и не знал языка, пошел туда с радостью. В первый же день общительная Элька подружилась с ребятами и все последующие дни до отъезда с удовольствием посещала местное учебное заведение.
В последние перед эмиграцией годы, работая с детьми в качестве преподавателя танцев, я выезжала с ними на гастроли в Гамбург. Это было мое первое посещение Германии и вообще заграницы. За зарубежную поездку в творческом центре между педагогами и коллективами шла беспрецедентная борьба. В конечном итоге в списке счастливчиков оказался мой танцевальный коллектив, состоящий исключительно из мальчиков, детский театр мод с невнятной руководительницей Юлией Владимировной и цирковой кружок под руководством педагога по фамилии Петров. Кроме того, с нами, разумеется, поехала заместитель директора дома творчества, бывшая комсомольская функционерка Нина Алексеевна и задрипанный корреспондент одной из питерских газет Валера, собирающийся в ближайшее время впервые стать отцом. В его функции входило освещение нашего заграничного турне.
По приезду в Германию нас поселили в доме престарелых в пригороде Гамбурга, где мы тоже дали концерт для стариков, вызвав неподдельный восторг последних. Ребята с успехом выступали в школах и на уличных площадках. Выступления чередовались с экскурсиями и прогулками, педагоги парами выезжали в город, чтобы побродить по изобилующим товарами магазинам. Настал и наш, с циркачем Петровым, черед, и, оставив детей на попечение других руководителей, днем мы выехали в Гамбург, где приятно провели время до вечера. Вот только с наступлением темноты очень растерялись, не зная и не ведая, как нам добраться до нашего местопребывания. Кое-как разузнав, какой автобус идет в те края, а надо сказать, что ни Петров, ни я немецким не владели, мы вошли и купили билеты, не зная точно на какой остановке выходить. Водитель ничего объяснить нам не смог, за окошком стояла кромешная тьма и, в отчаянии обсуждая с Петровым катастрофическую ситуацию и оглядывая редких пассажиров, я в сердцах произнесла:
– Господи! Да кто-нибудь знает, когда нам выходить?!
И тут, как гром среди ясного неба, раздалось на чисто русском:
– Я знаю!
Парень, оказавшийся бывшим соотечественником, буквально за руку привел нас к воротам нашего временного пристанища, за что мы были ему безмерно благодарны. Стало понятно, что тут полно земляков и даже без знания языка никогда не пропадешь!
Последний день перед отъездом из Гамбурга мы, взрослые, по давней русской традиции отмечали бурно и, разумеется, водкой. За душевными разговорами и не заметили, как в ход пошла вторая бутылка! А с утра, выйдя с вещами на улицу, я просто ужаснулась, увидев общество, стоящее во дворе. Складывалось впечатление, что половина собравшихся – пациенты психиатрической клиники. На моих мальчишках сидели ковбойские шляпы из отдела игрушек, а за пазухой торчали игрушечные пистолеты и сабли. Детские мордашки прятались за веселыми мультяшными масками! Не лучшим образом после вчерашнего бурного междусобойчика выглядели и взрослые. Особенно своим неадекватным видом выделялся журналист Валера, третью бутылку водки вылакавший лично. Он с трудом стоял на ногах, держась за больную головушку, на которой почему-то красовалась шапка с заячьими ушами, а рядом с ним притулились два тряпочных мешочка, куда он сложил подарки для жены и новорожденного, купленные на блошином рынке! И представьте себе, мешки с перепоя упаковал изнанкой наружу! А еще творческий человек, черт побери, пресса! Даже не знаю, как такой безумный коллектив пустили в самолет! Однако позже Валеркины хвалебные дифирамбы в питерских газетах, посвященные нашему гастрольному турне, затаив дыхание, читали всем коллективом. Вот такой оказалась моя первая встреча с Германией!
Всё в этой стране превосходно и замечательно, одно плохо: открываешь окно, а в городе… немцы! Но не всё так безнадежно, как кажется. А вообще-то эмиграция эмиграции рознь. Уехавшим в Америку родные и знакомые пишут письма с вопросами:
– Ну что, как вы там устроились? Как Америка?
– Да всё отлично, – отвечают переселенцы, – мы здесь обожрались, обосрались!
– А как Америка, понравилась?
– Америка? Да черт ее знает, мы же туда не ходим!
Но если они там с Америкой не контачат, то мы тут с Германией должны обязательно подружиться!
Через несколько дней на доске объявления вывесили списки еврейцев, отъезжающих в разные хаймы, где мы должны были дожидаться полного оформления документов для постоянного здесь проживания. Рядом с нами активно тусовалась девица, многодетная мать, которую из-за аномального второго ряда острых зубов Элька прозвала Акулозубкой. Мы здорово перепугались, что придется ехать в лагерь вместе с ней и тремя ее грудными детьми, с которыми пришлось бы возиться по дороге и нам. К счастью, нашими попутчиками стала молодая семья. Они прибыли сюда откуда-то из-под Херсона. Сам глава семейства Гена (жена называла его на украинский манер – Хеня) русский, а его супруга Мира – еврейка. Их старшая дочь Оксана резко отличалась от общительной Эльки своим капризным характером, за что сразу же получила от дочери прозвище «Колебала», потому что за всю дорогу до хайма достала всех!
Микроавтобус въехал в пустынный двор лагеря ранним утром, когда все обитатели, прибывшие сюда раньше нас, еще спали. Вывалившись со своими пожитками, мы пошли оформляться в кабинет к начальнику. Управлял лагерем довольно нечистый на руку (как оказалось потом) господин Шульц, выходец из ГДР. Он прекрасно говорил по-русски и, по-видимому, за такое достоинство и был поставлен на эту должность. Поговаривали, что в недалеком прошлом директор являлся сотрудником органов безопасности ГДР «Штази» (Stasi), а вот теперь охотно приглядывал за эмигрантами, прибывшими с Востока. Нас поселили на верхнем, третьем, этаже. Комнатка была маленькая, но с отдельной ванной, в которой имелась даже душевая кабинка. В общем, устроились с комфортом. Наш летний курортный отдых начался.
После обеда Шульц собрал всех обитателей хайма у себя в кабинете и представил вновь прибывших соотечественников, то есть нас. В лагере обитало одиннадцать семей, которые соседствовали и уживались друг с другом, несмотря на различия в характерах и социальном статусе. Самой развратной и чопорной показалась нам молодящаяся тетка лет сорока, которую все называли Янка-художница. Она проживала со своей дочерью Светой, симпатичной и приветливой девушкой. Художница была женщиной одинокой и очень старалась прихватить тут какого-нибудь мужичонку, будь то местного аборигена или из числа женатых обитателей хайма. Наверное поэтому никого не стесняясь, всегда прыгала во дворе в одном уж слишком откровенном бикини, а проще говоря, в трусах и бюстгальтере, из которого постоянно вываливались ее аппетитные перси.
Обитала тут и командирша своей семьи, гром-баба Верочка. Вместе с ней прибыла и вся ее тихая родня: сыновья Вадик и Толик, муж Петя и невестка Нина. Крепкой рукой и с большим успехом управляла Верочка своим подкаблучным хозяйством, потому что никто, кроме самой Веры Лейбовны, в этом запуганном коллективе и пикнуть не смел. Они, как старообрядцы, жили своей коммуной и в чужие дела не лезли, регулярно зарабатывая дойчмарки, перевозя на собственном автомобиле в город и обратно всех желающих прогуляться.
Наташа и Саша Зубец, молодая семья укро-еврейцев, прибыла аж из самого Киева. Наталья приехала беременной и уже тут родила дочку Катю, которой, когда мы прибыли в хайм, исполнилось семь месяцев. В этого чудного ребенка я влюбилась с первого взгляда. Несмотря на юный возраст, на губах у нее постоянно играла улыбка, и я не припомню ни одного случая, чтобы она плакала. Отец девочки был мрачным еврейским мужичком, а с говорливой хохлушкой Натальей мы подружились сразу и дружим до сих пор. Именно она рассказала нам о правилах и подводных камнях здешнего пребывания. Надо сказать, что из одиннадцати семей, включая нас, девять прибыли из Украины и лишь две из Санкт-Петербурга.
Алик, Таня, их старшая дочь Галя и придурочный, донельзя избалованный младший сын Ваня – наши земляки, но налаживать с нами дружеские отношения вовсе не собирались. Шепот донес слух, что Алик бизнесмен, видимо, поэтому и нес себя по жизни, как типа крутой. Был гордым, отстраненным, совершенно непонятным и крайне неприятным, по сравнению с остальными обитателями хайма. Вокруг него все время крутилась похожая на суетливую белую мышь белобрысая Таня, невзрачной наружности, но с невероятным апломбом. А уж от их сыночка Вани покоя нам всем не было ни днем, ни ночью! По ребенку явно тосковал психиатр, но на эту большую проблему бизнесменистые родители внимания, увы, не обращали.
С Наташей и Сашей Зубец дружила еще одна молодая и пока бездетная пара Саша и Рита. Я не помню сейчас, слышала ли я вообще голос молчаливой Риты, но постоянно лицезрела ее только с сигаретой в зубах. Впоследствии Маргарита родила ребенка, но, к великому сожалению, очень больного. Вот и нужно подумать женщинам, желающим рожать, стоит ли баловаться сигаретами.
Среди семейных пар встречались и одиночки. Эстер, симпатичная молодая женщина с пышной копной роскошных волос, с годовалой дочкой на руках. Она приехала откуда-то из-под Львова, навсегда оставив там мужа-украинца и свою девятилетнюю дочь. Гуляющие по лагерю сплетни говорили, что младшую дочь она прижила с каким-то иранцем, собирающимся приехать вслед за ней в Германию. Как я поняла, Эстер обожала восточных мужчин, поэтому бывший супруг, не простивший ей такого увлечения, не отдал изменщице старшую дочь.
Еще один постоялец – одинокий еврей Миша, – примчался сюда, опять же из Украины, оставив там после развода свою семью. Это был внешне приятный, но довольно странный товарищ, в разговорной речи которого имелось самое главное слово «шо», с успехом заменяющее все остальные слова. С помощью «шо» выражался восторг, сомнение, недоумение, ярость и самое интересное, все его понимали! Мы прозвали нового приятеля Мышо, сделали этакий гибрид от производных Миша+Шо, получилось: «Мышо». Мишка как-то сразу проникся к нам симпатией, правда, подозреваю, в первую очередь, ко мне. Если в лагерь привозили продукты, например, яички или кур, Михаил тут же со всех ног мчался к нам предупредить, поскольку деликатесы быстро разбирали. Впоследствии мы дружили с ним еще несколько лет, пока он окончательно не утомил нас своим обществом.
Самыми большими друзьями мы стали с пожилой женщиной по имени Рахель Соломоновна, прибывшей сюда после смерти мужа вместе с младшим сыном Игорем, которому, впрочем, было уже около тридцати. Здоровый, не лишенный обаяния Гаррик, как звали его здесь, оказался… олигофреном! По его виду и даже речи об этом невозможно было догадаться. Он обожал рассуждать о политике и говорил вроде бы разумные вещи, но вместе с тем, головку имел больную. Не знаю, это ли обстоятельство сыграло роковую роль в отношениях между Рахель и другими обитателями коммуналки или ее незащищенность, но в лагере старушку начали обижать. Выражалось это во всякого рода словесных оскорблениях и ядовитых замечаниях. Понаблюдав за ситуацией, мы решили бабульку в обиду не давать и устроили кое-какой распоясавшейся шушере хороший отлуп, а посему при нас никто из обидчиков не смел в ее адрес и слова пикнуть.
Вот так всегда! Обязательно найдут слабейшего, и если у того нет защиты, то отыграются по полной. Травля – весьма характерная черта нынешнего времени, особенно между соотечественниками. Здесь, в Германии, такое явление встречается крайне редко. Если же появляются хотя бы редкие попытки загнать вас в угол, моментально берите ситуацию в свои руки и поставьте агрессоров на место, иначе от пережитого так и помрете бессловесной жертвой. На наезды надо отвечать лишь нападением и никак не иначе! Пусть боятся, а значит, не будут с вами связываться и в конце концов оставят в покое.
Нашей соседкой по этажу оказалась журналистка Ира, которая примчалась сюда вместе с мужем и сыном Андрюшей. Они, кроме нас, ни с кем не общались. Да и отношения между нами дружбой можно было назвать с натяжкой, просто соседи, и всё тут.
Вот такой разношерстный коллектив сложился в этом большом еврейском общежитии. Мне никогда не приходилось жить ни в коммуне, ни в коммуналке, поэтому готовка на общей кухне и постоянное времяпрепровождение бок о бок со всеми этими людьми приводили в уныние. Лишь надежда шептала на ухо, что это явление временное и надо потерпеть. Ну… нам было не привыкать. Чтобы пустить тут корни, мы могли бы жить с ними даже в одной комнате.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?