![](/books_files/covers/thumbs_240/v-sibirskih-lageryah-vospominaniya-nemeckogo-plennogo-1945-1946-44874.jpg)
Автор книги: Хорст Герлах
Жанр: Зарубежная образовательная литература, Наука и Образование
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 4 (всего у книги 17 страниц) [доступный отрывок для чтения: 5 страниц]
Опасность ареста
На следующий день, 5 февраля, был мой день рождения. Мне исполнилось шестнадцать лет. Тем не менее, когда русские спросили, сколько мне лет, я ответил, что пятнадцать. Я обманул их, потому что надеялся, что они не станут брать с собой подростков, почти еще детей.
Запасы наших продуктов заканчивались. Русские вели себя как дикие животные; переходя с фермы на ферму, они все пожирали на своем пути. Мука, окорок, консервы – все шло в ход. Продукты вытаскивались из подвалов и разбрасывались по двору. Когда солнце стало припекать – наступала весна, – они стали портиться, и ферму пропитал запах разлагающейся пищи.
В основном мы питались овощами из банок, заготовленными на зиму. Русские предпочитали мясо, поэтому консервированные овощи оставались нетронутыми. Если кто-то из них хотел поесть овощей, то сначала велел попробовать их кому-то из нас или матери, чтобы проверить, не отравлены ли они.
Все больше и больше русских прибывало в нашу деревню. Солдаты, появившиеся первыми, сильно отличались от тех, что пришли потом. Первые в основном были молодые, крепкие мужчины и фанатичные коммунисты; среди пришедших за ними были солдаты постарше, которые немного понимали наши страдания. Некоторые умели говорить по-немецки. И хотя они так же воровали кур и резали овец и других животных, которых находили, они все же были более гуманны по отношению к нам. Восемнадцати-двадцатилетние вели себя наглее; постоянно приставали к девушкам.
Но больше всего мы боялись тех, которые забирали наших жителей в плен. Охотники за пленными были самыми опасными из русских солдат и в России назывались НКВД. Мы осознавали, что глупо продолжать оставаться жить в нашем доме. Русские особенно донимали нас, так как они не любили капиталистов, которыми они считали и нас. После ухода отца мы вернулись в коровник. Весь скот, который считался лучшим на всех фермах в округе и которым отец по-настоящему гордился, теперь забрали налетчики. После этого мы стали совсем беспомощными.
Польские работники, жившие на нашей ферме, получили паспорта от русского офицера и уехали. Нам оставалось молча наблюдать, как забирали наших лучших лошадей, запрягая ими наши же повозки. Одна лошадь вернулась спустя несколько дней. Возможно, русские забрали лошадь у поляков, а когда она больше им не понадобилась, отпустили ее.
Нескольких лошадей, бегавших по полю, мы поймали и поставили в стойло вместе с остальными. Русские постоянно возвращались и забирали самых лучших животных, даже тех, которые еще были необъезженными.
Возвращение налетчиков
Как-то днем разорители снова появились на нашей ферме. До нас дошли слухи, что они собираются забирать местных жителей с собой в Россию. Мы видели, как они заходили в дом, где жили наши рабочие. Не на шутку перепуганная мама сказала мне быстро спрятаться.
– Почему я должен прятаться? – спросил я. – Мне всего лишь шестнадцать лет!
– Ты слишком высокий. Разве забыл, что однажды тебя приняли за солдата? – настаивала она.
Пока я раздумывал, брат схватил меня за руку и сказал:
– Пойдем скорее, спрячешься на сеновале.
Мы поднялись по лестнице на крышу. Я нашел дырку под поперечной балкой, залез туда и с головой зарылся в сено. От его запаха я готов был задохнуться.
«А что, если русские начнут колоть штыками в надежде найти какие-нибудь спрятанные драгоценности?» – подумал я.
Я не мог избавиться от этой мысли. Казалось, брат думал о том же. Спустя пятнадцать минут мы вылезли из своего убежища.
Только мы начали спускаться вниз, как услыхали, как хрустит снег под чьими-то сапогами. Несколько советских солдат, одетые в шинели землисто-коричневого цвета, направлялись прямиком к ферме. В этот момент дверь дома открылась и, запыхавшись, вбежала пожилая женщина, наша соседка.
– Спускайтесь, быстро! – закричала она.
– Зачем же так кричать? – ответил мой брат. – Они сразу поймут, что мы здесь.
– Они уже знают, – ответила она, переводя дух.
– Откуда?
– Они увидели вас из соседнего дома и велели срочно послать за вами. Если вы не спуститесь прямо сейчас, то они отправят двадцать солдат, чтобы те подожгли дом.
Я взглянул на брата и по его лицу понял, что другого выхода у нас нет. Встревоженные и сильно расстроенные, мы пошли к дому. Русский командир сидел в кресле моего отца. Увидев нас, он прогнусавил:
– Хорошо, что вы пришли сами, не то вам было бы худо.
Офицер приказал перевести нам его слова:
– У вас обоих есть пятнадцать минут, чтобы собрать вещи!
– Но зачем? – с трудом вымолвил я. Переводчик иронически улыбнулся и ответил:
– Вы будете работать шесть дней на скотном дворе, а потом вернетесь обратно домой!
– Но мне только пятнадцать лет, – начал я, но запнулся, потому что слезы подступили к горлу.
– А мне еще меньше, – вслед за мной ответил брат.
– Хорошо, ты можешь остаться, а ты, – он кивнул в моем направлении, – пойдешь с нами.
Я повернулся и вышел на кухню, где мама готовила обед.
Мне не хотелось говорить о случившемся. Я сел за стол, но аппетита не было. Потом русские взяли двух наших лучших лошадей и запрягли ими повозку. Я попрощался с матерью. У нее в глазах стояли слезы. Я тоже едва сдерживался, чтобы не расплакаться, и пытался вести себя как настоящий мужчина, стараясь утешить ее:
– Они сказали, что мы вернемся через шесть дней!
– Ты веришь в это? – произнесла она, глядя мне в глаза с отчаянием.
Я отвернулся, потому что не знал, что ответить, и услышал слова пожилой женщины, работавшей у нас уже больше пяти лет:
– Да благословит тебя Бог, Хорст!
Она была очень верующая и много нянчилась с нами, когда мы были маленькими. Потом еще долго ее слова звучали у меня в ушах.
Арест
Я последовал за офицером. Меня переполняли разные чувства, но я вел себя сдержанно, стараясь не показывать, что происходит у меня внутри. Последствия варварской жестокости, которые я видел на своем пути, приводили меня в ужас. Один немецкий солдат лежал на дороге, раздавленный танком.
Наконец мы остановились на ночь в старой школе. Нас было около пятидесяти человек, которых заперли в одном помещении. В коридоре перед классом сидела группа русских дезертиров, пойманных своими же солдатами. Они были заняты тем, что снимали ботинки с немецких жителей. Один русский примерил сапоги и обнаружил, что они ему малы. Тогда он вырвал кожаные стельки и засунул ноги в сапоги. Никто не обращал на него внимания.
В окно я увидел языки пламени где-то на горизонте. Люди, запертые вместе со мной в школе, рассказывали, что русские переходили от фермы к ферме, от дома к дому, поджигая здания, и что уже половина зданий выгорела дотла.
Потом переводчик объявил, что готов начать допрос. Каждый должен был говорить с ним индивидуально. О себе я доложил, что мне пятнадцать лет и что меня задержали за то, что я прятался на сеновале. Я понял, что быть сыном фермера само по себе являлось преступлением.
– Ты был в гитлерюгенде? – спросил он.
Я отрицательно покачал головой.
У него был недоверчивый вид, и он что-то записал на бумаге.
На следующий день «партизаны», постоянно досаждавшие простым жителям Германии, были собраны и отправлены в другое место. Вместе с остальными немцами мы оставались еще три дня. За это время людей стало больше. Когда всех построили в колонну и пересчитали, нас оказалось около двухсот человек, мужчин и женщин. По возрасту здесь были люди от тринадцати до семидесяти восьми лет. Сначала записывались наши имена, а потом нас сосчитали. После этой процедуры, построенных в шеренги, нас отправили в сторону Прусской Голландии. Охраняли нас несколько человек поляков, говоривших на ломаном немецком. За тот день мы преодолели довольно большое расстояние и на ночлег остановились в деревне, в двух милях от города. Был ужасный холод. Мужчинам велели идти спать на чердак. Я долго ворочался и не мог заснуть до утра, хотя очень устал.
Утром мы снова продолжили свой путь, сопровождаемые русскими, сидящими в повозках. Добравшись до Прусской Голландии, мы остановились, чтобы подождать другие колонны пленных, которые должны были присоединиться к нам из соседних деревень. Напротив нас стоял огромный трехэтажный дом, построенный в современном стиле. Сотни жителей выглядывали из больших окон. Я увидел знакомые лица. Среди них была девушка, которая работала на почте в нашей деревне. Я кивнул ей. С такого расстояния ничего нельзя было услышать. Кроме того, любое общение пресекалось на корню.
Освобождение
Мы прождали несколько часов, но ничего не произошло. Я замерз и переминался с ноги на ногу, пытаясь хоть немного согреться. Неожиданно я услышал слово «пятнадцать». Имеет ли это какое-нибудь отношение к возрасту?
Присоединившись к разговаривающим людям, я действительно узнал, что разговор шел о том, чтобы отправить домой пятнадцатилетнюю девушку, так как она была слишком молода. Но девушка отказалась возвращаться, предпочтя остаться со своими друзьями и объяснив свое решение тем, что рано или поздно русские все равно заберут ее.
Я подошел к переводчику.
– Мне тоже пятнадцать лет, – начал я.
Он с сомнением окинул меня взглядом, учитывая мой высокий рост. Не доверяя моим словам, он порылся в бумагах и убедился, что сказанное мной правда. Но я не мог прямо сейчас отправиться домой, потому что сначала должен был получить документы.
Наконец мне выдали паспорт, написанный от руки. С непередаваемым чувством радости я закинул за спину рюкзак и помчался прочь. Мне не хотелось идти по улицам, чтобы не быть снова пойманным. Целые отряды постоянно патрулировали по улицам, забирая мирных граждан в плен.
Я пошел по железнодорожным путям и обнаружил бараки с пленными, которых русские готовились отправить на восток. Меня заметил один офицер и подозвал. Я подошел и молча протянул свои документы. Он позвал других охранников и потребовал, чтобы я шел за ними. Я испытал ужас, но не протестовал. Они отвели меня в здание почты, где заперли в комнате вместе с другим пленником.
Охранник, стоявший в дверях, был здоровенным мужиком с безобидным круглым лицом и чем-то напоминал медведя. Он вошел и предложил нам сигареты. Мой сокамерник, чья история напоминала мою, жевал табак. Около полудня охранник принес нам сковородку с жареной свининой и немного хлеба.
Немного подкрепившись, я выглянул в окно и обнаружил, что охранника нет на месте. Я надавил на дверь, и она оказалась незапертой. Такой возможности могло больше не представиться. Если существует Бог на свете, то я перед ним в неоплатном долгу.
Осторожно я выглянул наружу. Вокруг не было ничего подозрительного. Оглядевшись по сторонам, я не обнаружил охранников. Абсолютно никто не наблюдал за мной. Я вышел и сломя голову помчался по дороге. Мне хотелось как можно скорее покинуть это злополучное место. Пробегая по рельсам, я прыгал как заяц, но, убегая со станции, услышал русскую речь и упал на землю, затаившись. Я совсем не хотел, чтобы меня снова арестовали.
Когда голоса стихли, я подошел к будке железнодорожника, стоявшей на краю железнодорожной станции. Сгорая от любопытства, я осторожно заглянул в полуоткрытую дверь. Не было слышно ни звука. Я заглянул и обнаружил уже хорошо знакомую мне сцену разрухи и беспорядка. Потом я почувствовал сладковатый запах. Казалось, он шел из комнаты за стеной. Войдя, я удивленно оглянулся и увидел доказательства, о которых тысячи раз рассказывалось по радио и в прессе. Я уже почти перестал верить в эти сообщения, считая немецкую пропаганду лживой. Но сейчас перед моими глазами лежал мертвый немецкий солдат, едва узнаваемый по клочкам изорванной одежды. У него были выколоты глаза и отрезаны почти все пальцы. Я отвернулся и поспешил как можно скорее покинуть это место.
Я рассчитывал попасть домой до наступления темноты, но все же не успел. До нашей фермы оставалось около двенадцати километров. Я подумал, что, может быть, мне лучше переночевать в соседней деревне. К счастью, мне встретились местные жители. Когда я назвал имя своего отца, они предложили переночевать у них.
На следующее утро я встал чуть свет и собрался идти домой. На зимнем небе появился первый луч солнца, окрасивший снег в красноватый цвет. Деревья, росшие вдоль дороги, отбрасывали длинные тени, а по долине тянулся легкий туман.
Чтобы остаться незамеченным, я шел по заметенной тропинке через лес. Сейчас эта дорожка казалась мне волшебной и самой красивой. Наверное, это происходило потому, что я возвращался домой, и именно родные места выглядели самыми красивыми в мире. Я знал, что, возможно, в последний раз прохожу здесь. Дойдя до середины леса, я остановился перед стадом молодых оленей. Они изумленно выглядывали на меня из-за темных деревьев, будто собираясь спросить, что я делаю здесь. Даже сейчас у меня перед глазами стоит олень, а рядом с ним – маленький олененок; они живут в своем тихом мирке. Я стоял, наблюдая за ними несколько минут. Олени уходили вглубь в поисках корма, и, когда их совсем не стало видно, я продолжил свой путь.
Густой лес стал редеть, и вот я уже смог отчетливо разглядеть деревню, за которой находилась наша родная ферма. Встречая редких жителей, я расспрашивал их о русских, и они рассказывали, что захватчики еще не покинули деревню. Мне опять пришлось изменить маршрут, идя в обход по полю, где снег до сих пор лежал по колено. Как раз перед нашей деревней лежал бык, принадлежавший нашим соседям, которого застрелили русские.
Без дальнейших приключений я наконец-то добрался до дома.
Глава 7
Окончательный переезд
Не знаю, сколько прошло часов, прежде чем русские нанесли нам очередной «визит». Все произошло внезапно. Мы сидели возле печи. Мама пекла оладьи. Она первой увидела приближающихся русских и велела нам прятаться.
Но было уже поздно.
– Хайль Гитлер! – ерничая, прокричал капрал ГПУ, который был переводчиком. На наш с трудом выдавленный из себя ответ «Добрый день» капрал закричал: – Проходим по одному. – Мои младшие братья, четырнадцати и десяти лет, пошли вместе матерью. Я один остался объясняться с ними.
Отдав паспорт переводчику, я произнес:
– Я болен.
В ответ они посмеялись надо мной и разорвали документ. Переводчик тряхнул меня, как пугало, а офицер дал мне пощечину. Уходя, они забрали меня с собой. Я не в силах был ничего поделать. Мне приказали идти следом за повозкой, в которой они сидели. Вместе со мной шли еще несколько человек, среди которых было несколько женщин.
Меня охватило очень странное чувство тревоги. Казалось, на этот раз нет никакой надежды. Хотя переводчик объяснил, что нас забирают всего на несколько дней, я не верил им, как и в то, что снова вернусь домой.
Но еще больше я был озабочен тем фактом, что всего несколько часов назад я вернулся домой и теперь был вынужден покидать его снова. Я просто не мог понять, почему все это должно было произойти со мной. Потом я узнал, что это был последний раз, когда русские появились в нашей деревне, чтобы забрать жителей в Советский Союз. Если бы у меня получилось спрятаться где-нибудь, возможно, моя жизнь пошла бы совсем по-другому. Но, с другой стороны, может, Богу было так угодно; испытания, выпавшие на мою долю, сделали меня более терпеливым, и за это я благодарен Господу.
Но тогда я не знал, что со мной произойдет, и потому молча шел за повозкой вместе с остальными. Я думал о прошлом и о том, что ждет меня впереди. Что будет с нами? Мимо беспрерывно проезжали русские войска. Большинство из них ехали на новеньких джипах и армейских грузовиках, на дверях которых была надпись: «Сделано в США». По крайней мере 95 % русских транспортных средств, исключая телеги, запряженные лошадьми, были произведены в США. А вот пушки и остальное вооружение были сделаны в России. Когда эти колонны – иногда в несколько километров длиной – проезжали мимо нас, я подумал, что Германия проиграла войну экономически. Причем соотношение масштабов производства было не один к двум и даже не один к десяти, а, наверное, один к ста. В этот момент я отчетливо осознал, что это конец. Германии больше не было, ее стерли с лица земли, вырвали с корнем. Произошло то, что когда-то Гитлер обещал сделать с другими нациями.
Пока мы шли по дороге, погруженные в невеселые мысли о своем будущем, переводчик в задней части повозки развлекался с девушками. Он делал это так, будто нас не существовало. Главной задачей русских было следить за нами, чтобы мы не сбежали. Куда, кстати, мы могли деться? Куда ни глянь, повсюду были русские. Предыдущий опыт научил меня, что нигде уже не пройдешь незамеченным.
Небо затянуло тучами. Стало холодать. Погода и плен вогнали меня в депрессию. Мы проезжали по деревне, где увидели три подорванных русских танка. Несколько немецких сгоревших танков также стояли в поле. Как-то наша часть колонны сделала привал, так как охранник хотел настрелять уток себе для ужина. Застрелив двух, он велел перенести их в повозку. Наконец, пройдя по дороге несколько часов, мы добрались до столицы Прусской Голландии, которая оказалась также разорена. К тому времени, когда мы остановились для ночевки, уже стемнело. Мужчины стали искать места, где бы расположиться, чтобы отдохнуть, а женщины занялись приготовлением уток. Поужинав полусырыми птицами, мы заснули, насколько это можно назвать сном в подобных обстоятельствах. Мы пытались спать, но едва ли это было возможно. Русские веселились. Далеко за полночь их пение стало громче. Когда они уже сильно накачались водкой, то пришли за девушками, находящимися среди нас.
Проснувшись утром, я чувствовал себя еще более уставшим, чем вечером. Все тело ныло и ломило. Тронувшись с места в 7.30 утра, мы промаршировали через весь город и пришли в деревню, где нас разместили в большом танцевальном зале какого-то клуба, заперев дверь.
Я обвел взглядом помещение и обнаружил календарь, отпечатанный на старой газете. Этот самый календарь позднее стал моим верным спутником, таким, каким бывает дневник или ежедневник. Среди нас, пленников, было несколько немецких солдат, часть из которых отправили в город в тот же день. После их отъезда в помещении стало свободнее. Будучи членом гитлерюгенда, я был готов к лагерной жизни, поэтому не находил ситуацию критической. А вот для женщин, которые с детства привыкли спать на кроватях, эти условия оказались слишком жесткими.
Всю ночь я молился Богу. Он один был моей последней надеждой в бесконечном море разочарований и разбитых иллюзий.
На следующее утро охранники разбудили нас в семь часов. Я поежился и свернулся калачиком, замерзнув под тонким одеялом.
– Встать и построиться! – дал распоряжения переводчик.
По прибытии всех мужчин заперли на нижнем этаже барака, который и без того был переполнен. В небольшом помещении разместилось около трехсот человек. Женщин загнали наверх. Среди нас были представители всех слоев населения, имевшихся в Германии на тот момент: солдаты и офицеры, служившие в армии в различных чинах, простые жители из Восточной и Западной Пруссии, литовцы, эстонцы, латвийцы и балтийские немцы. Всех нас собрала здесь несправедливость, от которой страдал каждый.
Ежедневным нашим рационом была маленькая порция недоваренного горохового супа. Но и эта еда была необходима, потому что не всем удалось прихватить из дома какие-либо продукты. Мое место находилось рядом с несколькими литовцами. Эти люди стали такими нервными, что постоянно кричали во сне. Если у кого-то был с собой кусок хлеба, то он не мог есть его, видя, что другие смотрят на него голодными глазами.
Там на «голодном этаже» я встретил Герберта, одного из местных «вождей» гитлерюгенда. После того как он убежал из плена первый раз, русские снова его схватили, даже не позволив собрать вещи. Я выручил его, дав немного хлеба с ветчиной, а также предложил другим людям, сидевшим поблизости. Но я не мог накормить всех; мне нужно было хоть немного думать о себе. Съев совсем чуть-чуть, я отложил остальное, ожидая, что худшие времена еще впереди.
Когда мы шли через лес к баракам и проходили мимо перевернутых повозок, оставшихся от отступающей немецкой армии, я поднял буханку хлеба, видимо выпавшую из одной из них. Нагнувшись, я увидел под телегой замерзшие тела двух немецких солдат, раздавленные русским танком; это зрелище повергло меня в ужас.
На этот раз я присоединился к компании пожилых мужчин, работавших каменщиками. Мы сняли дверь с петель, положили ее на пол и использовали вместо кровати. Все же это было лучше, чем спать на цементном полу.
Здесь мы были вынуждены оставаться шесть дней. В помещении становилось невыносимо душно, стоял смрад. Обстановка была кошмарной. Потом начали вызывать людей, которые уже находились здесь до нашего прихода. Не выражая никаких эмоций, мы наблюдали за ними, когда они проходили мимо, худые, как скелеты. Какое будущее уготовано им? И что ждет нас? Наконец подошла очередь Герберта. Он торопливо попрощался, и больше я никогда его не видел.
Для остававшихся было непросто наблюдать за теми, кто уходил, потому что оставаться в переполненной комнате не было больше сил. Во всей этой сутолоке я потерял шапку. На следующий день подошел наш черед выходить, и я очень расстроился, так как мне нечего было надеть на голову. Чтобы не окоченеть от холода, мне пришлось надеть шаль. Когда охранник назвал мое имя, я пошел туда, где стояли мужчины, но он, увидев, куда я собрался, отправил меня на женскую половину. Я стянул платок, и все засмеялись, удивившись такому преображению.
Нам устроили допрос, который на этот раз был немного грубее предыдущего. Когда я не признал обвинение офицера НКВД, что служил в армии, он принялся хлестать меня, будто провинившегося мальчишку. Я ничего не мог доказать ему, но и не мог также сказать, что был солдатом, потому что никогда им не являлся. Потом русский пробормотал что-то себе под нос и крикнул:
– Убирайся отсюда!
Другой охранник запер меня вместе с несколькими другими немцами в подвале. Я разровнял под собой уголь, находившийся там, чтобы сделать себе помягче так называемую «кровать», затем лег и попытался заснуть. Пожилой мужчина, лежавший рядом, сильно стонал от полученных побоев. Русский офицер сильно избил его, когда он отказался признать то, что был членом нацистской партии. Должно быть, он чувствовал нестерпимую боль, так долго продолжались его стоны.
У НКВД были свои методы обращения с их жертвами. Одного сорокалетнего фермера, видимо, в чем-то заподозрили.
На допросе ему задали вопрос:
– Состояли ли вы когда-либо в партии?
– Нет!
– Не лгать!
– Действительно я никогда не был в партии!
Но когда фермера обыскали, у него в кармане нашли партийный значок. За столь очевидную улику его безжалостно избили. Факт находки занесли в протокол, и он был сослан как «политический».
Позднее фермер рассказал мне, что его подставили. Когда охранник сопровождал его на допрос, он почувствовал руку в своем кармане. Сначала он подумал, что охранник хочет что-нибудь украсть у него, но потом фермер осознал, что, возможно, его хотят уличить в чем-то.
Спустя какое-то время меня вместе с другими немцами вывезли в другое место и поселили на чердаке какого-то дома в городе. Здесь впервые нам дали хлеб: по два куска каждому. Там мы провели только одну ночь, а на вторую нас перевели в другую комнату.
Когда мы проснулись следующим утром, то услышали звук моторов грузовиков и постоянные гудки. Выглянув в окно, я увидел бесконечную колонну машин американского производства с русскими водителями за рулем. Некоторые стояли на дороге по два-три человека, курили и разговаривали.
Нам дали приказ забрать вещи и спуститься вниз. Мы собрали свои немногочисленные принадлежности, запихнув одеяла в рюкзаки. Целые вереницы людей выходили из домов, а охранники, держа под прицелом людей, направляли их и считали, когда они поднимались в машины. В каждой машине умещалось тридцать человек и один охранник.
Мы ехали в страшной тесноте; очевидно, нас перевозили, как скот. Мы проезжали населенные пункты, города и деревни Западной и Восточной Пруссии, которая совсем недавно процветала. Сейчас эта местность напоминала огромную мусорную свалку. Особенно пострадали города покрупнее. Нас провезли через Морунген, известнейший город Восточной Пруссии, потому что здесь родился философ Иоганн Готфрид фон Гердер. На закате мы проехали Либштадт и Гутштадт. Потом наступившая ночь скрыла все под своим покровом, и только тусклый лунный свет немного освещал дорогу. Тишина, заполнявшая пространство, была похожа на смерть. Упорная борьба между русскими и 4-й армией сровняла города с землей. Только несколько огней виднелись вдалеке, а эти большие торговые центры теперь не существовали. Невозможно передать словами, каково было созерцать обездоленную и растоптанную родину.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?