Текст книги "Созидатель"
![](/books_files/covers/thumbs_240/sozidatel-287431.jpg)
Автор книги: Игнат Валунов
Жанр: Современная русская литература, Современная проза
Возрастные ограничения: +18
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 6 (всего у книги 24 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]
С целью обобщения выскажу еще такие мысли: постоянно оценивающее текущее положение человека его внутреннее я передает ему тот или иной эмоциональный фон – в зависимости от того, насколько он далек или близок от состояния самоутверждения. Таких эмоциональных фонов много на шкале от уныния до счастья, и борьба за свободу, ощущение свободы входят туда же. Но важно сказать о трех категориях эмоционального фона: поощряющие, направляющие и наказывающие. Поощряющий эмоциональный фон – это радость, которой твоя психика награждает тебя за то, что ты достиг состояния самоутверждения, и стимулирует и впредь достигать его тем же способом. Направляющий эмоциональный фон сопряжен с тем, что внутреннее я внушает тебе желание, осуществление которого должно привести к состоянию самоутверждения. Наказывающий эмоциональный фон сигнализирует о том, что ты неудачлив в достижении состояния самоутверждения, и давит на тебя, чтобы ты впредь избегал условий, подведших тебя к такому неприятному состоянию. Устойчивый эмоциональный фон мы называем настроением. Простая аналогия с ощущением нами тепла и холода. Аналогией состояния самоутверждения будет состояние, которое наиболее комфортно нашему телу с точки зрения температуры окружающей среды. Но нам может стать тепло или холодно – и тогда мы будем желать охладиться или согреться соответственно. В сфере психической жизни всё то же самое, вот только разновидностей желаний, которые внушаются нам для достижения нужного состояния, существует огромное множество: у состояния самоутверждения много критериев, ведь жизнь разнообразна, а эмоциональный фон – суммирующее отражение того, соответствует или нет наше положение таким критериям. Впрочем, в физиологии их тоже немало, ощущение тепла или холода я привел только для примера. Сюда же можно отнести чувство избыточного или нормального атмосферного давления, ощущение душного или насыщенного кислородом воздуха, жажду, голод. Спектр ощущений пополнялся, если для выживания живых существ важным становился новый фактор окружающей среды или потребность тела. То же и с чувствами в психической сфере, мы называем это потребностями души.
Приведу все к общему знаменателю. Аналог эмоционального фона в физиологии – наше общее самочувствие. Аналог отдельных чувств – всевозможные физиологические ощущения.
Но сосредоточимся вновь на чисто психической сфере. Внутреннему я важно идентифицировать наше текущее положение как состояние самоутверждения или приближения к нему – мы испытываем разные чувства, исходя из контекста ситуации. Нам одиноко – мы испытываем желание позвонить близким. Нам тревожно – пытаемся отвлечься просмотром легкомысленных фильмов. Когда нас разозлить, пытаемся найти объект для разрядки. Все это разные способы убедить наше внутреннее я, что мы приближаемся к состоянию самоутверждения. В отличие от ощущений тепла или холода, которые достоверно указывают, в подходящих ли условиях находится наше тело, психика по причинам своей архаичности неспособна точно определить, что действительно полезно нам, а что нет в контексте современной цивилизации. Поэтому часто мы не более чем убеждаем внутреннее я, что приближаемся к состоянию самоутверждения. Иногда приходит на ум такая грубая аналогия: внутреннее я – наш внутренний зверь, и он постоянно требует корма. Причем для каждого его внутренний зверь имеет свои аппетиты и свой рацион, которые могут меняться со временем. Пребывание человека в состоянии самоутверждения означает сытость его внутреннего зверя. Когда игрок в казино успешно проводит вечер за рулеткой, он кормит своего внутреннего зверя. Когда балагур выдает серию удачных шуток, он кормит своего внутреннего зверя. Впрочем, такие высказывания могут показаться банальными. Другое дело, если вещи, которые всеми воспринимаются как добро, тоже назвать кормом для внутреннего зверя. Например, когда женщина зимой кутает ребенка перед выходом на улицу, она тоже кормит своего внутреннего зверя. Когда, рискуя жизнью, человек спасает тонущих в море незнакомцев, он тоже кормит внутреннего зверя. Ведь зверь не может быть озабочен только добычей, он более чем может быть озабочен благополучием своего потомства и своих сородичей.
Л.: Что я наверняка вынесла из твоих слов: мне теперь будет интереснее жить здесь, потому что ты тут находишься. Но давай не будем останавливаться. Вот ты уже говорил о целом обществе. Прослеживается стремление целого общества к его собственному состоянию самоутверждения?
А.: Можно говорить о его стремлении к самоутверждению, но всё здесь намного сложнее. Понятно, как у социума могут возникать представления о лучшем его состоянии: на основе исторической традиции, благодаря успешным примерам из жизни других социумов, исходя из интуитивных идей превосходства. Чтобы произошли мощные социальные сдвиги, представления о лучшем состоянии должны быть более-менее общими для целого социума. Должны стать общими представления о том, где находится общество относительного этого лучшего состояния. Общие желания при стремлении к лучшему состоянию должны овладеть наибольшей частью социума. Конечно, нередки случаи, когда социальные сдвиги устраивают небольшие группы людей. Тогда описанные ранее условия должны быть применимы или в контексте улучшения жизни целого социума, или в контексте улучшения жизни самой этой группы людей – и в руках этой группы должны оказаться средства для прихода к власти.
Желание общественных свобод – одно из самых распространенных желаний, которым проникается общество в борьбе за самоутверждение: борясь за свободу для всех, люди стремятся достигнуть такого состояния общества, при котором приобретение социального статуса станет более справедливым. А при справедливом распределении социальных статусов общество станет эффективнее, поскольку каждый будет иметь заслуженные полномочия. Но почему распределение статусов изначально было несправедливым? Потому что это было проявлением силы: ранние общества были более эффективными, если наибольшие привилегии получали обладавшие большей силой. С ростом образованности значение стало приобретать присутствие на ведущих ролях людей, обладающих комплексными способностями. Но все исторические процессы инертны. Переход к более справедливому распределению социальных статусов не может проходить без борьбы.
Л.: Ответь еще на такой вопрос. Если я чувствую, что, поссав в горшок с любимыми цветами хозяев, я буду казаться самой себе свободнее, значит ли это, что я приближусь к состоянию самоутверждения? Это нормальное желание или я чересчур испортилась?
А.: Ты сказала про поссать в горшок с цветами, то есть, по сути, про акт хулиганства. Хулиганство тоже притязание на более свободное состояние, человек вроде ставит себя выше общественных норм – тех норм, которые не позволяют ему иметь больше благ. Конкретно в твоей ситуации речь идет о пренебрежении нормами общения с твоими нанимателями, чем, конечно, будет нехорошее действие по отношению к их любимому цветку, создаст для твоего внутреннего я картину, что ты якобы можешь быть намного свободнее во взаимодействии с ними. Но, сама понимаешь, в реальности ты ничего своим хулиганством не добьешься. Испытаешь голое ощущение свободы без получения каких‑либо привилегий. Но если тебе станет от этого легче – делай, так ты предупредишь иные позывы добиваться свободы, может, ведущие к деструктивному поведению.
Л.: Только не говори им ничего об этом, ладно? Но раскрой, пожалуйста, поглубже историю о том, почему вопреки всем этим отсталостям внутреннего я мы, люди, все‑таки научились жить в системе и добиваться развития? Это везение какое‑то или что?
А.: Отнюдь не везение. Облик человеческого мира определен тем, какой вообще потенциал изначально заложен в наше внутреннее я в ходе эволюции. Если нам была бы свойственна та же тяга докапываться до истины, как нам свойственна тяга стремиться к теплу, мы, может, построили бы лучшую цивилизацию. Если мы не воспринимали бы воровство как что‑то неприемлемое, как не воспринимаем как что‑то неприемлемое художественный вымысел, по сути являющийся обманом, наш социум, может, не поднялся бы выше какого‑то крайне примитивного уровня. Конечно, наш интеллектуальный потенциал тоже определяет возможности для развития. Если при решении текущих задач у нас остается запас интеллекта для усовершенствования процессов, по которым мы живем, мы пользуемся этим запасом, но, если подошли к пределу своих интеллектуальных способностей, использовать средства регулирования жизни общества – идеально – не сможем. Например, когда‑то у наших предков хватило запаса интеллектуальных способностей, чтобы создавать законы. Соглашусь, они никогда не работали идеально, но так или иначе совершенствовались. Сейчас законы во многом применяются неидеально потому, что мы подобрались к пределу своих интеллектуальных способностей в законотворчестве. Насколько вообще человечество близко сейчас к наилучшей форме, на какую оно только способно, трудно сказать. Но в чем я сейчас абсолютно уверен: развитие человечества – уже не вопрос времени, как до сих пор считалось, а вопрос корректности целей, которые человечество перед собой ставит. Сейчас эти цели не определены. Картину жизни человечества определяет сумма усилий всех людей, позывы их внутренних я опираются во многом на сегодняшние социальные нормы, эти нормы построены для достижения равновесия сейчас, а не с расчетом достигнуть лучшего состояния потом. Я уже упоминал о цензуре от реальности, это основа для корректировки наших действий, исходя из четкого знания об окружающем мире. Самое большее влияние на нас цензуры от реальности – действия по предотвращению глобальных потрясений, вроде войн и экологических катастроф. И то, понимаешь, эта цензура действует не всегда, как она не действует на абсолютно всех одержимых деньгами людей, среди которых всегда находятся готовые убивать ради обогащения. Да, нам уместно говорить не о конкретных свойствах человеческой психики или о конкретных свойствах социума, а о диапазоне свойств. Цензура от реальности усиливается с ходом научного прогресса. Раньше люди беспрекословно жертвовали собой ради вождей и лидеров нации, бросаясь по их указанию в безумные кровавые войны. Сейчас это происходит реже: накоплен определенный исторический опыт, появились возможности видеть глобальную картину мира. Представить, насколько сильно в дальнейшем цензура от реальности будет влиять на нас, достаточно трудно. Очевидно, от действия психических механизмов внутреннего я мы не избавимся никогда, только если не станем модифицировать наш мозг. Вообще изрядная доля внутренних противоречий, с которыми мы сталкиваемся, это противоречия между работой внутреннего я и действием цензуры от реальности. Простыми словами, это противоречие между «хочется» и «нужно». Прогресс цивилизации создал для нас много таких нужно, чтобы мы как совокупность людей могли достигать больших целей. Но и действуя в рамках этих нужно, мы во многом не можем не опираться на проявления внутреннего я, принимая те или иные ценности при построении карьеры, развивая отношения с другими членами рабочего коллектива. И постоянно сталкиваемся с внутренними конфликтами. Они свойственны и тем людям, которые никогда не скажут, будто они вообще знают, что такое внутренние конфликты: просто они привыкли решать их автоматически, не задумываясь. Совокупность того, как в данный момент разрешаются свойственные человеку внутренние конфликты, и есть картина жизни этого человека. Вот ты. Тебе же наверняка приходится постоянно решать конфликт между тем, чтобы сделать свою работу лучше, и тем, чтобы поменьше напрягаться во время уборки. Тебе постоянно приходится решать конфликт между тем, чтобы быть милой с хозяевами дома, и тем, чтобы бросить им в лицо что‑то дерзкое. То, как ты разрешаешь эти конфликты в конкретный момент времени, и определяет текущую картину твоей жизни. То же самое в масштабах общества: как разрешается конфликт между заботой о целостности элит и необходимостью заботиться о благополучии низших слоев населения, конфликт между стремлением улучшить гуманитарную обстановку внутри государства и признанием необходимости укреплять оборону и так далее.
Л.: Браво! Теперь я только в таком духе рассуждать и буду. Как я решу конфликт между желанием отлупить свою дочь и желанием пожалеть ее – вот что определит картину моего сегодняшнего вечера. Пойду сделаю, что задумала. А за твою лекцию я стану приносить тебе кусочки от тортов.
Сказав это, она ушла.
6
Через пару дней в комнате Андрея появились двое незнакомцев. Не обращая на него никакого внимания, они стали по одной уносить картины. Чуть позже пришел Иннокентий. Он сказал, что полотна отвезут в выставочный зал. Затем попросил Андрея не волноваться по поводу будущей оценки его работ, пообещав найти достойное занятие для него здесь или в другом их доме, если как художник он им больше не понадобится. Одновременно по настроению Иннокентия, по отдельным его высказываниям было заметно, что он не сомневается в успехе выставки. Проводив одобрительным взглядом последнюю из картин, Иннокентий вышел следом.
Андрей завершил еще три полотна, и запас исходных материалов для творчества подошел к концу. Он не знал, чем занять себя в отсутствие работы. До момента, когда публика даст оценку его картинам, никто не собирался приносить ему новые холсты и краски.
Однако ум Андрея по инерции продолжал генерировать где грациозные, где плутоватые сочетания разнородных вольных образов, и то, что он не мог запечатать их в застывшее мгновение, поместив на новое полотно, внушало ему чувство сильного внутреннего неуюта. Его еще не вызволенные на свет творения стремились превозмочь пока безнадежное небытие. Они вступали в разговор между собой, вовлекая в него своих предшественников, которые еще накануне находились в этой комнате. Одна из недавно написанных картин спросила воображаемую картину, почему она рассчитывает стать репрезентацией идеала. Нерожденная картина не понимала, из-за чего ее идеальность может быть нарушена, когда она дополнит собой мир вещей. Уже созданная картина говорила про непреодолимую разрушительную силу реальности, противостоять которой можно, лишь соглашаясь на условности, неизбежно коверкающие любой идеал. Невоплощенная картина предпочла скрыться в тени.
Временами Андрей рассуждал о том, что любой новый образ, врывающийся в материальный мир из мира идей, может быть воспринят как конкурент некоему уже существующему в мировой культуре художественному образу, и, если новый образ, по мнению большинства, будет проигрывать существующему, уже скоро он может быть забыт публикой. Даже если старый и новый образы ни по какой логике не могут быть конкурентами, им обязательно надумают таких атрибутов, обладание которыми автоматически сделает оправданным их противопоставление. Андрей начал взвешивать содержания всех написанных им тут картин, стремясь понять, что из них будет выглядеть альтернативой мотивам, уже присутствующим в массовом сознании. И сразу выделил несколько ярких примеров. Сколько на разных картинах прежних эпох было изображено влюбленных, рассуждал Андрей, а на одном из полотен, которые находились теперь на выставке, присутствовали две белые фигуры в виде телескопически сложенных чаш. На верхней части обеих фигур было оставлено по красному пятнышку – там, где они соприкасались. При беглом взгляде на картину два соприкасающихся пятнышка могли быть восприняты как две пары губ, а белые фигурки, соответственно, как олицетворение влюбленных. Андрею было очевидно, что если большое число людей оценит эту часть его картины именно так, то вряд ли они подпадут под сильное впечатление, привыкнув принимать за идеал содержание классических картин. Но когда он добавлял на одно из своих полотен эти две белые фигуры, он не имел ни малейшего намерения снабдить картину символическим изображением влюбленных. Он просто создавал цветовые конструкции, которые вкупе должны были выглядеть частью иного, потустороннего, непостижимого мира. Чем меньше публика будет склонна распознавать композиционную целостность каждой отдельной его картины, чем больше будет видеть его работы только набором обособленных головоломок, чем больше будут проводить параллели с работами других авторов, тем более скучной будет представляться ему такая публика. Если он не получит возможности работать дальше из-за неблагожелательного вердикта группы любителей, которые всегда держат наготове стандартные подходы к критике произведений искусства, ему по-прежнему будет нетрудно отрешиться от своих художественных идей.
Однако Иннокентий, заглянув к Андрею спустя непродолжительное время, с порога сообщил, что выставка удалась на славу. Большинство посетителей отозвалось о картинах очень позитивно. Правда, все их суждения носили сугубо оценочный характер, и лишь немногие поделились своей интерпретацией выставленных работ. Кто‑то сказал, что на них показаны пространства совершенной борьбы, упадка, эйфории, самосозерцания. Кто‑то назвал полотна Андрея цветовыми метафорами спорных, даже немного болезненных для целого человечества научных знаний. По выражению лица Иннокентия было видно, что каждое такое оригинальное высказывание доставило ему даже большее удовольствие, чем общий теплый прием выставленных картин. Немало удовольствия Иннокентий испытывал, рассказывая про разные подготовительные мероприятия, проведенные перед выставкой. Он запальчиво описывал, как рождались решения о порядке, в котором должны быть вывешены картины; как рабочая бригада занималась организацией освещения; как дизайнеры совместно с ним разрабатывали буклет, посвященный выставке. На сладкое Иннокентий оставил упоминание о реакции на картины профессиональных критиков. Они тоже рассыпались в похвалах. Один и вовсе заявил, что на выставке его посетило ощущение, будто он зашел в тайный эксклюзивный зал какого‑то из самых знаменитых музеев мира.
На волне куража Иннокентий попросил Андрея максимально быстро подготовить картины для следующей выставки, и на сей раз – в рамках одной тематики, крайне расхожей в последнее время. Андрей не хотел признавать никакой надобности форсировать работу, и все же спросил Иннокентия, почему он хочет ужать сроки. Иннокентий рассказал, что с недавних пор большое распространение получили новости о скором появлении множества таких полезных даров технического прогресса, которые во много раз улучшат условия жизни всего населения планеты. Одновременно знающие люди говорили Иннокентию, что эта новостная волна целиком надуманная, что вскоре поднятые ею всеобщие оптимистические ожидания сойдут на нет, поскольку ни одно обещание о быстром воцарении рая на земле не воплотится в жизнь. Посему, как утверждал Иннокентий, пока хайп был в зените, нужно было воспользоваться им и для этого в кратчайшие сроки написать серию таких картин, которые будут максимально эксплуатировать тематику воображаемых будущих достижений прогресса, спасительных для человечества. Андрей не стал обещать, что сумеет кардинально ускориться. Как он выразился, вдохновение не приходит по расписанию. Иннокентий пообещал подыскать ему целый ворох источников для вдохновения.
Приступая к следующей картине, Андрей ничего не знал о новостях про дивное будущее. Но вскоре Иннокентий восполнил этот пробел, начав регулярно посещать Андрея и пересказывать ему самые яркие прогнозы глобальных перемен на Земле, полнившие массовое информационное поле. В частности, говорилось, что через самый непродолжительный срок стоимость выработки энергии на планете сократится в десятки раз, станет очень дешевым генерировать любые материалы, включая полезные ископаемые, благодаря чему на рынке больше не будет дорогих вещей. Что появятся калорийные и безвредные продукты питания, которые можно будет производить в миллионных масштабах, благодаря чему на планете не станет голода. Андрей видел, как Иннокентий иногда подавляет позывы засмеяться во время цитирования им новостей о будущем – естественно, заказчик картин не хотел бросать тень на комплекс идей, которые должны были послужить временной основой для работы исполнителя, пусть сам он не воспринимал их всерьез. Не воспринимал их всерьез и Андрей, но все‑таки не подавал виду из желания посмотреть, насколько талантливо заказчик будет дальше лепить из себя энтузиаста прекрасного будущего.
Впрочем, снабдив Андрея первичным набором информации, Иннокентий перестал посещать его, предпочтя узнавать о ходе работы над новыми произведениями через Лидию. Андрею было несложно писать картины в соответствии с заданной тематикой. Немного больше футуризма, немного больше одухотворенных человекоподобных образов, немного больше умиротворенной динамики, без отклонений от прежней философии работы. Сначала Лидия следила только за темпом его работы, но затем начала фотографировать готовые и готовящиеся картины и пересылать снимки Иннокентию. Но какой‑либо обратной связи со стороны заказчика не поступило ни разу.
В следующий раз Иннокентий посетил Андрея вместе со своей девушкой Екатериной. Ранее Андрей слышал от Иннокентия, что Екатерина была особенно восприимчива к известиям о якобы грядущей технической революции. Она истово верила в нее и строила серьезные планы на жизнь, всецело учитывая облик грядущих дней, рисуемый средствами массовой информации. Хлипкая девушка, которая выглядела очень хладнокровной и одновременно расчетливо-решительной, составляла с Иннокентием странную, как будто не очень крепкую пару. Они были похожи на двух едва познакомившихся, заблудившихся в неизвестной им стране туристов, которые держатся вместе, поскольку волею случая должны искать дорогу в один и тот же пункт, причем каждый из них по-своему уверен, почему именно он найдет правильную дорогу. Но оба умели идти на компромиссы или своевременно соглашаясь на уступки, или совместно вырабатывая точку зрения, кое-как устраивающую обоих.
Когда Иннокентий впервые увидел новые картины Андрея живьем, он лишь мельком окинул их взглядом. Екатерина, в свою очередь, стала с пристрастием рассматривать свежие работы, назвав их в целом талантливыми, но при этом совершенно не передающими настроения надвигающейся эпохи.
И.: Эти картины призваны не передавать настроения, а провозглашать смыслы. Правильно ли я сказал, Андре?
А.: Всё верно. Только Кате, насколько я понимаю, больше по духу предаваться настроениям, а не искать красоту в тонких смыслах.
Е.: Да, лично мне это интереснее.
А.: Безусловно, зримые и воображаемые образы намного сильнее воздействуют на наше настроение, чем тонкие смыслы.
И.: Не хочешь ли ты развернуть разговор на этот счет? Катюш, Андре может такие солидные беседы вести, закачаешься. Ты должна это услышать. Время у нас есть. К тому же эта тема будет иметь прямое отношение к нашему прежнему разговору о возбудителях чувств и эмоций. Давай уж поговорим непосредственно о них, а не как в прошлый раз, только об их влиянии на коммерцию. Так что, Андре? У тебя же есть мысли, как дать дальнейший ход нашему разговору?
А.: Давайте подискутируем. Можно начать вот с чего. Все знают, что один из самых популярных жанров кинематографа – криминальные фильмы. Вы ведь смотрите их?
Е.: У меня есть несколько любимых криминальных фильмов.
А.: Катя, когда ты смотришь на экран телевизора и видишь перестрелку между людьми, что заставляет тебя неотрывно следить за происходящим?
Е.: Я переживаю за какую‑то из сторон конфликта. Хочу, чтобы хорошие взяли верх над плохими.
А.: Однако, даже если плохие одержат верх, ты все равно продолжишь смотреть. Ты будешь испытывать что‑то близкое к жажде возмездия, словно персонажи фильма в действительности являются тебе близкими людьми. Почему так происходит? Ведь как бы ни повернулись события на экране, это напрямую не коснется ни тебя, ни близких тебе людей.
Е.: Мы, люди, умеем вживаться в придуманные истории, переживать их так, словно действительно в них участвуем. Это отвлекает от однообразной, скучной жизни.
А.: Готов тебя уверить, что люди, живущие интересной, насыщенной жизнью, с таким же увлечением смотрят фильмы с напряженным сюжетом и обилием боевых сцен.
И.: Сто раз правда! Дорогая, а вот про однообразную, скучную жизнь мне совсем не хочется слышать. Ну да ладно. Думаю, Андре даст тебе сейчас другое объяснение, почему тебе нравятся триллеры.
Е.: Да я сюда и пришла, чтобы внимать твоему мудрому другу.
А.: Сначала я хотел бы выделить сам момент сопереживания. Я тут взял за обыкновение использовать понятие, названное мной внутренним я. Это совокупность явлений бессознательной части нашей психики. Как видите, я даже персонифицирую совокупность таких явлений, раз назвал удобный мне термин именно так. Вы увидите, что так действительно удобнее. Так вот, наше внутреннее я с самых древних времен умеет вычленять из действительности признаки переживания кем‑либо сильных эмоций и признаки пребывания кого‑либо в опасной ситуации – и направляет на них наше внимание. А чем древнее психический механизм, тем более доминирующую роль он играет в нашей психике как проверенный временем. Наличие барьера между зрителем и персонажами на экране никак не способно остудить действие этого психического механизма: наше внутреннее я вообще не принимает в расчет этот барьер. Более же всего для внутреннего я важна сама значимость персонажа. Если по каким‑то признакам внутреннее я угадывает, что конкретный персонаж имеет положительную значимость, оно внушает нам сопереживание ему. Как правило, это какой‑то герой, и во внутреннем я есть представления, что присутствие героев важно для общества, поскольку они могут достигать чего‑либо важного для социума, объединять вокруг себя людей, служить примером. Оказываясь с героем на одной эмоциональной волне, мы готовы помочь ему, стать причастными к его делам, завоевать его доверие и тем самым снискать свой кусочек славы. Конечно, сопереживаем мы и персонажам попроще, по разным признакам угадывая свою общность с этими персонажами. Эти формы сопереживания уместны в деле максимизации шансов на выживание наших, нашего рода, нашего социума – именно это ставится во главу угла внутренним я. Конечно, в контексте сопереживания киногерою такие тезисы кажутся абсурдными, но все именно так и работает – из-за слабости внутреннего я в деле распознания барьера между нами и персонажами, приключения которых мы видим на экране. Но не только сопереживание людям на экране подогревает интерес к фильмам. Часто нас увлекают просто какие‑то животрепещущие сцены, даже если нам безразличны персонажи. Такие сцены внутреннее я интерпретирует как ценный опыт для преодоления опасных для жизни ситуаций. И снова налицо неспособность внутреннего я увидеть барьер между нами и экраном: оно определяет характер ситуации не по тому, как в целом она выглядит, а по отдельным, важным для него признакам. Угадывает пример воровства или преодоления опасной территории – непременно передает нам интерес к этой сцене. В итоге популярными становятся фильмы, которые максимально приспосабливаются под характер распознавания внутренним я значимых для нас явлений видимой реальности.
Это относится и к литературным произведениям. Внутреннее я работает с содержанием нашего сознания, а книги и фильмы – это разновидности источников, которые это содержание обогащают, только каждый из них – по-своему.
Теперь перейдем к другому вопросу. Почему для нас так притягательны сцены, показывающие опасность, а обычные житейские сцены так впечатлить не могут?
Е.: Потому что нам самим было бы интересно жить в реалиях приключений, а не быта. Быт приедается.
А.: Но это совсем не рационально с точки зрения борьбы за выживание – тянуться к приключениям. Чтобы подвести наш интерес к остросюжетным фильмам под объяснение, рациональное с точки зрения борьбы человека за выживание, предлагаю для начала ответить на такой вопрос. Много ли, скажите, у вас бывает возможностей учиться самоконтролю в опасной ситуации, при этом не участвуя в такой ситуации, – иными словами, вообще не подвергая себя никакому риску?
И.: Понятно, к чему ты клонишь. Ты хочешь сказать, что мы увлекаемся остросюжетными фильмами потому, что они могут якобы научить нас, как вести себя в опасных ситуациях, не подвергая себя риску участия в этих ситуациях. Тогда как наращивание опыта переживания житейских ситуаций нам и без того вполне доступно безо всякого риска. Но что‑то я не вижу, чтобы остросюжетные фильмы нас чему‑то учили. Как я смогу научиться переживать опасные ситуация благодаря сцене, в которой бандиты обстреливают легковую машину? Я научусь выбираться из-под града пуль? Так вот нет же. Надо бы тебе пересмотреть свою теорию.
А.: Нет, у меня к моей теории претензий нет никаких. Для пояснения немного отойду в сторону. Итак, направлением нашего внимания руководит внутреннее я. Даже если нам кажется, что мы осознанно сосредоточиваем внимание на чем‑то, выбор, почему мы так делаем, во многом предопределен внутренним я. Часто этот выбор бывает недальновидным. Вот один несложный пример. Вы издалека видите несколько абстрактных афиш, и, не разглядев содержания, начнете смотреть на ту, которая больше всего привлекла вас визуально. Но в этом нет рационального выбора. Лучше, если вы сначала прочитаете текст на каждой афише, чтобы понять, какая информация полезна именно вам, и на ней остановите свой взгляд. Но в самой сути работы нашего внимания – ориентироваться на то, что предоставляют нам наши органы чувств здесь и сейчас. Мы зачастую игнорируем, какой объект действительности правильнее изучить со всей въедливостью. И это понятно: один из приоритетов нашей психики – экономия времени. С другой стороны, при таком положении вещей мы рискуем совершать скоропалительные действия. Что будет в конечном счете – скоропалительные действия, поступок на основе взвешенной оценки ситуации, некая компромиссная манера поведения – зависит от обстоятельств и адекватности работы наших психических механизмов. Но вернемся к метафоре с афишами. Пока ты увлечен просмотром животрепещущих сцен, ты – как человек, который завидел вдалеке афиши и невольно остановил внимание на самой яркой из них. И как правило, люди остаются в положении такого человека, не видя стимулов вдаваться в подробности. Немногие начинают докапываться до сути и уподобляться тому, кто изучает афиши вблизи. Вот и ты никогда не задумывался о том, имеет ли для тебя ценность лицезрение сцен с обстрелом автомобилей, или, может, есть какие‑то более полезные занятия, которым можно уделить тот же самый отрезок своей жизни, что ты уделяешь блокбастеру.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?