Текст книги "Чужая земля"
![](/books_files/covers/thumbs_240/chuzhaya-zemlya-24864.jpg)
Автор книги: Игорь Пресняков
Жанр: Историческая фантастика, Фантастика
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 5 (всего у книги 19 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]
Глава VIII
Последние дни Анастасию Леонидовну стало настораживать поведение дочери – вечерами Полина не выходила из дому и с отрешенным видом читала незатейливые любовные романы. Наконец мать решила узнать, в чем дело.
– Ты уж извини, Полюшка, за беспокойство, – подойдя к дочери, проговорила она. – Скажи, у вас размолвка вышла?
– С кем? – не отрываясь от чтения, переспросила Полина.
– С Андреем, конечно.
– Ничуть, – фыркнула Полина и захлопнула книгу. – Наш уважаемый папочка, сам того не ведая, мешает моей личной жизни. Вот и весь секрет!
Она невесело улыбнулась:
– Видишь ли, Кириллу Петровичу вздумалось поручить Рябинину новое «ответственное задание». Сути поручения я, разумеется, не знаю, однако и видеть Андрея не имею возможности. Мне лишь известно, что он находится в городе, а где именно, похоже, – государственная тайна.
– Что поделаешь, так надо! – вздохнула Анастасия Леонидовна.
– Единственное утешение! – со смехом подхватила Полина.
Мать пожала плечами:
– Такова уж наша женская доля – ждать.
– Прости, мамочка, это твоя доля такова. Это ты привыкла безропотно сидеть и ждать – из тюрьмы, с каторги, войны…
– С некоторых пор ты стала очень резко реагировать на все поступки отца. Прежде это, по большей части, касалось дел семейных, теперь ты критикуешь и его распоряжения по службе.
– Мне надоело молчать и быть послушной марионеткой в его руках! – Полина запальчиво взмахнула руками. – «Архиважная работа» папули отражается в том числе и на нас с тобой.
И весьма осязаемо! Я уже перестала обращать внимание на шушуканье за спиной и пересуды – пусть, от них никуда не уйти; но зачем портить жизнь родной дочери? Андрей только-только вернулся из опасной командировки, мы не виделись больше двух месяцев, и тут – новый подарочек – опять расставанье! Отцу хорошо известно как мое отношение к Андрею, так и отношение к его «расчудесной» чекистской работе. Однако, несмотря ни на что, нужно было тащить Рябинина на службу в ГПУ, загружать командировками и ночными бдениями на допросах!
Анастасия Леонидовна покачала головой:
– Мы с тобой, доченька, смотрим на Кирилла Петровича с разных сторон. Для тебя он – источник постоянной опасности и угрозы посягательства на личную свободу. Однако мне думается, что твои претензии к отцу в значительной степени объясняются не столько неприязнью и обидой, сколько схожестью характеров.
Полина недоуменно подняла брови.
– Уж я-то знаю, – продолжала Анастасия Леонидовна. – И в тебе, и в нем – стремление везде быть первыми, запальчивость и излишняя горячность. Вот и летят искры, когда сталкиваются похожие темпераменты.
– Прости, мамочка, но ты в корне не права, – Полина опустила глаза. – У меня вовсе нет желания везде быть первой. С Андреем, например, у нас довольно ровные по мере воздействия друг на друга отношения, и я совсем не собираюсь как-либо его подчинять.
– Андрей тебе небезразличен, поэтому ты и готова умерить свой пыл, – парировала мать. – К тому же, как я успела заметить, Рябинин – товарищ весьма терпеливый, его выдержка способна пересилить и десяток черногоровых.
– Ну, положим, до твоей терпеливости даже Андрею далековато! – хохотнула Полина. – Знаешь, мамочка, мы никогда не хранили друг от друга тайн, скажи: как тебе удается так долго быть «семейным громоотводом» и поддерживать внешнее благополучие и безмятежность?
– С годами отношения между людьми меняются, – улыбнулась Анастасия Леонидовна. – Трудности и переживания ломают характеры, заставляют многое переоценить. Мне хорошо известно, что моего мужа считают жестоким, бессердечным, твердым до крайности в достижении поставленных целей. Мало кто видит за строгим форменным кителем душу Черногорова, да и при огромном желании вряд ли сумеет до нее докопаться. Я же продолжаю любить того романтичного юношу, полного прекрасных самоотверженных порывов, которого встретила более четверти века назад. Несмотря ни на что, я сохранила верность тому робкому и чистому чувству, которое объединило нас.
Далеко не все мне нравится в теперешнем Кирилле, со многим я в корне не согласна, некоторые его поступки вызывают в моем сердце негодование и протест. Если я поставлю избитый в России вопрос: кто виноват? – ответ окажется столь же банальным – время! Романтичные и пылкие российские революционеры конца девятнадцатого века и не помышляли, что после свержения власти царя и помещиков на них навалится гора проблем. Считалось, что после нашей пролетарской революции начнется мировая и вмиг установится справедливый порядок – союз свободных наций. А вышло иначе: пришлось учиться управлять, вести хозяйство, воевать с врагами. Победная эйфория сменилась суровыми буднями. Вчерашние восторженные романтики ломали себя в угоду обстоятельствам.
Помню, как, узнав о мятеже чешского корпуса, Кирилл в отчаянии воскликнул: «Боже мой, Настя, это же – гражданская война!» Позже он уже не мучился угрызениями совести, оправдывая непримиримость к врагам их собственной жестокостью. Ну а дальше – известно: невозможно перейти вброд реки, не замочив ног, – вместе с партией Кирилл научился выживать, забыв, как нужно просто, по-человечески жить. Он и сам прекрасно это понимает и хочет измениться, но – мешает служба! Конечно, можно перейти на другую работу, тем более, что в Москве давно забыли «перегибы Черногорова» в 1920-м и несколько раз предлагали должности в Секретариате ЦК и Высшем совете народного хозяйства…
– Отчего же папа не согласился? – нетерпеливо перебила мать Полина.
– Тут-то и таится самое главное. Отец считает, что, оставаясь руководителем территориального ГПУ, он принесет стране и партии больше пользы, нежели будучи в Москве.
– Разве папа боится не справиться?
– Вовсе нет. Кирилл прекрасно образован, все схватывает на лету и чрезвычайно работоспособен. Он опасается именно бездействия и бюрократической рутины. Здесь, в провинции, Черногоров с успехом выполняет пусть грязную, но необходимую работу. В столице его настораживает то, что старых партийцев стараются (вольно или невольно, кто знает?) «задвинуть» на высокие по рангу, но малозначимые по сути должности. Посмотри: все чаще отзывают из губернии деятельных партийных и хозяйственных руководителей-«подпольщиков», а на их место посылают молодых выдвиженцев. Вот Кирилл и не хочет оказаться на московском чиновном поприще, пусть престижном и тихом, но недостойном его сил и способностей.
«Это те, кто устал от борьбы, читают лекции в институте Красной профессуры да отдыхают в полпредах по заграницам, – считает отец. – Мне еще на покой рановато». А как-то раз, в минуту откровения, Кирилл уж совсем мрачно заметил: «Вот едут молодые выдвиженцы принимать какую-нибудь губернию или исполком и с гордостью думают: „Великую мне честь оказала партия!» Куда там! Сталин со своим Учраспредом расстарался. Раньше-то ЦК да Совнарком мандаты выдавали, а нынче Коба самолично „двигает» кадры, будто колоду карт тасует. Превратил, хитрая бестия, заурядный отделишко в архиважный для партийцев орган. Научился управлять, как ни крути!»
– Однако папа не раз говорил, что очень хорошо относится к Сталину, – вставила Полина.
– Как к верному революционеру-ленинцу – несомненно, – кивнула Анастасия Леонидовна. – А вот любовь к интриге Кириллу в нем всегда не нравилась.
– По правде сказать, они там все этим грешны, – махнула рукой Полина. – Каждый член Политбюро старается мобилизовать «армии сторонников». За Зиновьевым – крикливые «ленинградцы»; за Троцким – «военные» и добрая половина провинциалов; ортодоксы и Секретариат держатся Сталина.
– Вот и представь отца с его святой приверженностью партийному долгу в этом котле! – усмехнулась Анастасия Леонидовна.
– М-да-а, – задумчиво протянула Полина. – При таком положении папуле действительно лучше оставаться в провинции, под крылышком могущественного ГПУ.
– Верно, тем более что и с Дзержинским, и с Менжинским, и с Бокием, и с Уншлихтом у Кирилла прекрасные отношения.
– Папуле можно посочувствовать, однако тебе – еще больше, – невесело усмехнулась Полина. – Все, о чем ты говоришь, – «прекрасные порывы» Кирилла Петровича – связаны не со стремлением изменить к лучшему свою и жизнь «любимых» жены и дочери, а с желанием увеличить собственную значимость для достижения высшей цели. Да и нравится ему, мама, работа в ГПУ. Вот и весь фокус! Не нравилось бы, наплевал бы на «малозначимость» высокой должности в Москве, переехал и вернулся к семье. Просто стал бы нормальным человеком. Вспомни, еще в конце прошлого года ты получила письмо от тети Нади из Парижа. Сколько ты не виделась с родной сестрой? С 1913 года! Что теперь тебе мешает ее навестить? Не что, а кто! Папочка, Кирилл Петрович. Краем уха я слышала, как он отговаривал тебя: «Что скажут товарищи по партии, коли моя жена поедет в буржуазную Францию!» А ведь отлично знает, что Надежда Леонидовна переехала в Париж задолго до революции, аж в десятом году, по делам службы покойного дяди нашего, своего мужа; что пожилая женщина далека от политики и что лишь мировая и гражданская войны помешали ей вернуться на родину.
Анастасия Леонидовна пожала плечами:
– Кирилл считает, что некоторые враждебные Советской России силы могут в своих корыстных целях воспользоваться приездом во Францию старого члена РСДРП и супруги видного чина ОГПУ.
– Полная чушь! – возмущенно фыркнула Полина. – Кому понадобится использовать «в корыстных целях» тихую больную женщину? Ты – не член ЦК или Совнаркома. Вспомни, Маяковский и Есенин разгуливали по всему миру и никто им не препятствовал и не «использовал». Не забывай, твой визит будет частным! Какое отношение имеет к нему партийность? Или род занятий мужа?
– Как знать, – вздохнула Анастасия Леонидовна.
– Нужно нам вместе поехать, – решительно заявила Полина. – И Андрея с собой возьмем. Для «политической благонадежности» и охраны от «корыстных поползновений капиталистов», – она звонко рассмеялась.
– Будь любезна, прекрати, – нахмурилась мать.
– Умолкаю. И все же, отпиши тетушке, что весной мы обязательно к ней нагрянем. И добавь от меня привет. А согласие папули на поездку я беру на себя.
* * *
«12 сентября 1924 г.
Поразительная и странная вещь любовь. Сколько о ней написано, сказано… И всегда она разная – вроде и узнаваемая, но какая-то иная… Может, просто чужая?
И снова я думаю о маме. Мне кажется, мы с ней очень похожи, но как же различны наши чувства, отношение к любви, к человеку, которого любишь. Здесь мне, наверное, никогда не понять ее. Как можно любить в человеке что-то отдельное, разделить свою любовь, разграничить? Вот „это», милый, я люблю в тебе, а „это» – ненавижу? Странно и даже страшно!
А может, это любовь ради памяти, в угоду давно минувшему? Чистый, теплый свет в сумерках нынешних суровых будней. „Мы были, мы любили, и я сохраню это чувство, даже если оно уже мертво». Цепляться за тонюсенькую соломинку прошлого в надежде по крупинкам, по частичкам мелких осколков когда-то прекрасной души попытаться восстановить насквозь прогнившее естество? Как, должно быть, это невыносимо и больно, но, видимо, еще труднее от иллюзий отказаться. Бедная моя мама! Ее будущее представляется мне мрачным и вовсе нерадостным. Погаснут последние искорки, растворятся крупинки и осколочки, и будет жить, клокоча, словно кипящий смоляной котел, темная непобедимая бездна… Еще немного, и от любви не останется даже ее призрака.
Нет, моя любовь не такая. Она цельная, гармоничная. Я никогда не смогу любить Андрея „по кусочкам», будто делая ему одолжение, будто сомневаясь в нем. Любить в нем каждую черточку, каждый взгляд, даже его прошлое (пусть во многом так несовместимое с моими представлениями, но не постыдное!), его ошибки – вот в чем счастье и сила моей любви.
И снова я думаю об отце… И не только о своем, – эта проблема наверняка вечная. Особенно сейчас, на трудном временном изломе. Отцы…
О таких ли мы мечтали? Такими ли рисовали их в своем воображении? Ведь они могут быть сирыми, отсталыми, тугодумными, смешными, но только не лживыми и закостенелыми в грехах! Осознанно лживыми и закостенелыми в грехах на веки вечные. Как самый древний злодей-колдун из гоголевской „Страшной мести». Они давят нас своими грехами и заставляют и нас самих быть грешными, лукаво уверяя, что их грехи – добродетель. А мы в глубине души хоть и не верим, все-таки понимаем, что уже не отмоемся и потому покорно следуем за ними, не выделяясь из толпы и не переча. Так мы и приспосабливаемся к вранью, грязи и зловонию, чтобы завтра столь же восторженно уверять друг друга в несуществующих добродетелях и благополучии.
Я и сама так жила, нет – медленно тонула, барахталась в трясине безысходности, покуда не появился Андрей. Вместе с ним и с нашей любовью мы можем вырваться из этого порочного круга. Я не боюсь загадывать, я просто знаю – все будет хорошо».
Глава IX
На пятый день пребывания в детдоме Андрея назначили ночным дежурным. После отбоя он устроился за столом в вестибюле жилого отделения, сделал положенную запись в «Книге режима» и занялся чтением свежих газет.
Вдруг где-то в конце коридора скрипнула дверь. Осторожно ступая босыми ногами по полу, к столу дежурного приблизилась Катенька.
– Ты почему голышом разгуливаешь? – оглядев худенькую фигурку в широченной ночной сорочке, строго спросил Рябинин.
Катенька приложила палец к губам и прошептала:
– Ваня Казаков просил передать, что Балтику из шестой группы «А» посадили в карцер.
– Какую такую «Балтику»? – не понял Андрей.
– Ну Вовку Никитина, которого у нас Балтикой кличут! Перед самым отбоем и утащили.
Рябинин отложил в сторону газету:
– За что же его?
– А кто знает? – Катенька испуганно втянула голову в плечи.
– Где находится карцер?
– В правом крыле дома, в подвале, рядом со сторожкой Капитоныча. Этот злющий хрыч и охраняет карцер, – пояснила девочка.
– Ступай спать, – решительно поднимаясь со стула, приказал Андрей. – Думаю, завтра ваши беды закончатся.
Он прошел в конец коридора и черным ходом спустился в подвал.
Голова едва не касалась низкого потолка. Из полуоткрытой двери слева падала узкая полоска света. Андрей коротко постучал и, не дожидаясь ответа, вошел.
В центре сводчатой просторной комнаты, за освещенным керосиновой лампой столом сидел человек в овчинном тулупе. При появлении гостя он обернулся и исподлобья поглядел на Рябинина.
– А-а, новенький… – хрипло проговорил человек и зашелся свистящим кашлем. – Заходи, – прочистив горло, махнул он рукой.
Андрей уселся на свободный табурет и осмотрелся. Вдоль стен рядами помещался дворницкий и садовый инвентарь; с топчана в углу сполз на пол рваный ватный тюфяк. Перед хозяином комнаты стояли изрядно початая бутылка водки, тарелка с обглоданными костями и зеленая эмалированная кружка.
– Отдыхаете? – кивнул на остатки «пиршества» Рябинин.
– Работаю, – ухмыльнулся человек.
Он был далеко не молод, но крепок телом, несмотря на стойкое пристрастие к спиртному. На загорелом, задубелом от постоянного пребывания на свежем воздухе лице тускло мерцали холодные презрительные глаза.
– Вас, никак, Андрей Петровичем зовут? – уточнил хозяин.
– Да, я новый учитель истории, – ответил Рябинин.
– Слыхали. А я – Евдоким Капитоныч, детдомовский сторож и… – он подавил икоту, – «ночной заведующий». Хе-хе… Что, Петрович, скучно сидеть на дежурстве-то, а?
– Невесело.
– А я вот привыкший. Не первый год тут обретаюсь, еще при семинарии начинал.
Сторож скосил глаза на бутылку:
– Выпьешь?
Андрей изобразил улыбку:
– С удовольствием! Однако, – он постучал ногтем по стеклу, – здесь на двоих будет маловато. У меня в комнате есть два пол-литра, не возражаете?
– Тащи! А я покамест закусить соберу.
* * *
Выпив бутылку водки, сторож оттаял и приступил к подробному изложению собственной биографии. Рябинин рассеянно слушал его бесхитростную историю и старался преодолеть опьянение.
– …Уж так повелось в этом доме: сторож тут – немалая величина, – подвел резюме Капитоныч. – Спросишь, почему? А потому как заведение у нас особенное. И прежде-то семинаристов в строгости держали, а нынче – и того хлеще. При таковых порядках от сторожа многое зависит! Заточат озорника в карцер, а кто водицы принесет, кто покормит, кто утешит? Окромя меня – и некому. По ночам, бывало, семинаристы побегут в город по девкам, да в кабаки, а кто хулиганство покроет? Опять же – Капитоныч!
Ну, не за ради бога, конечно, – за сердечную благодарность. Тот стаканчик нальет, другой копеечку сунет. Справедливо? То-то и оно. Начальство, опять же, уважает. Заведующий наш, хоть и правильный товарищ, однако и сам не без греха, любит палку перегнуть. Снова Капитоныч чужие грехи покрывает! Да и велики ли грехи? С нашими стервецами беспризорными и надобно держаться строгости, того и гляди – дом динамитом подорвут и разбегутся.
– В самом деле? – усомнился Андрей.
– Э-э, гражданин ты мой товарищ! – снисходительно покачал головой сторож. – Повидал бы ты, каких негодников сюда привозили! Не гляди, что сопливые, – жулье на жулье, да жульем и погоняет. И доведись, до чего все злобные – прямо как волчата. Как-то раз я одного за ухо крутанул, – так он змеей выскользнул да финку из кармана выхватил. Хотел, гаденыш, меня в брюхо пырнуть. Ну уж я не сплоховал – навернул ему с плеча по наглой роже.
Андрей налил Капитонычу полкружки, плеснул глоток себе и предложил немедленно выпить.
– Крепко ты, Петрович, подгоняешь, – заметил сторож, поднимая кружку. – Смотри, упаду!
Он медленно, судорожно сглатывая, выпил, с шумом выдохнул и понюхал корочку ржаного хлеба. Через пару минут Капитоныч стал бормотать какую-то несуразицу и даже попытался спеть. Андрей выждал короткую паузу и провозгласил тост за Чеботарева.
– За Донатыча – святое дело, – уронив голову на грудь, буркнул Капитоныч и подставил кружку.
Выпив за заведующего, он извинился и переполз на топчан. Помычав минут пять, сторож захрапел.
Рябинин сполоснул голову под умывальником, отыскал в кармане тулупа Капитоныча связку ключей и, взяв «керосинку», вышел из комнаты.
Карцер находился в каморке напротив, за обитой кровельным железом дверью.
Внутри на сколоченном из соснового горбыля топчане Андрей обнаружил свернувшегося калачиком мальчишку лет двенадцати. Разбуженный грохотом замка и светом лампы, он недовольно сощурился и приподнялся на локте.
– Ты Володя Никитин по прозвищу Балтика? – наклоняясь над арестантом, спросил Рябинин.
Мальчик почувствовал винный запах и испуганно отполз на дальний край топчана.
– Я Балтика, – тихо пробормотал он.
– Не бойся, – садясь рядом, сказал Андрей. – Мне стало известно, что тебя наказали…
– Вы ведь новый историк? – привыкнув к свету, наконец узнал его Балтика. Он посмотрел на открытую дверь карцера: – А где Капитоныч?
– Пьяный спит. Я не учитель, Володя. Руководство ОГПУ послало меня разобраться в ваших бедах.
Балтика растерянно захлопал глазами.
– За что тебя сюда упекли? – поинтересовался Андрей.
Мальчик пожал плечами:
– Выскочил за ворота обменять перочинный ножик. Поболтал с ребятами, в расшибалочку сразился.
– Сейчас мы незаметно выйдем в город и прогуляемся до ближайшего отделения милиции. Ты там все подробно расскажешь. Собирайся!
– Так нечего собирать, – робко улыбнулся Балтика. – Как был в рубахе и портах, так и схватили. Хорошо еще, ботинки оставили.
– На дворе прохладно, подожди, принесу тебе одеться.
Рябинин вышел и вскоре вернулся с тулупом Капитоныча.
– Ну уж не-ет! – замотал головой Балтика. – Сторож меня потом замордует.
– Думаю, ни его, ни Чеботарева ты больше не увидишь, – успокоил мальчика Андрей. – Натягивай поскорее кожух!
* * *
– Следователь ОГПУ Рябинин, – опережая вопрос дежурного милиционера, козырнул Андрей. – Мне нужен телефон.
Он сунул милиционеру документы и взялся за трубку:
– Барышня! Три – пятьдесят семь, будьте любезны, – Андрей ждал ответа и поглядывал на стоявшего в сторонке Балтику. Облаченный в огромный тулуп, мальчик раскраснелся от ходьбы и с нетерпением топтался у стойки дежурного. Наконец в трубке послышался знакомый голос:
– Слушаю!
– Товарищ Черногоров? – для порядка справился Андрей. Краем глаза он заметил, как насторожились милиционер и Балтика.
– Рябинин, ты? – узнал голос подчиненного полпред.
– Так точно. Здравия желаю. Прошу прощения за беспокойство…
– Брось, я еще не ложился, – усмехнулся Черногоров. – Что там в детдоме еще стряслось?
– Есть факт жестокого обращения Чеботарева с воспитанниками. Посаженный в карцер паренек находится рядом со мной.
– Значит, сведения о наказании карцером подтвердились?
– Полностью.
Черногоров выругался, но тут же взял себя в руки и спросил:
– Где вы находитесь?
– В Приреченском отделении милиции.
– Сориентируй по обстановке: опергруппа нужна сейчас или дело терпит до утра?
– Сторож может пробудиться и поднять переполох, обнаружив пропажу арестанта.
– Лишний шум нам не нужен, – согласился Черногоров. – Да и детей тревожить не стоит.
И без того настрадались. Правильно сделал, что позвонил! Жди опергруппу, с ней прибудет спецуполномоченный наробраза. Я еще вчера его подробно проинструктировал на случай оперативного расследования. Товарищ он верный, мой личный друг и один из авторитетнейших партийцев губернии. Он примет руководство детдомом. А вы с опергруппой берите Чеботарева, составляйте протоколы и все прочее… Понял приказ?
– Так точно.
– В девять ноль-ноль жду с отчетом. Удачи!
Андрей повесил трубку и обратился к дежурному:
– Выделите нам стол, я должен записать показания вот этого мальчугана. И, будьте любезны, приготовьте чаю.
* * *
Оперативная группа приехала через час. Вместе с тремя чекистами прибыл невысокий человек лет тридцати семи, в кожаной куртке и до блеска начищенных сапогах.
– Извиняюсь, это из-за меня оперативники задержались, – подойдя к Рябинину, сказал он. – Уж отвык, знаете ли, подыматься по тревоге, – спохватившись, человек протянул Андрею руку: – Истомин Валентин Иванович. Уполномочен губнаробразом и ОГПУ принять дела у Чеботарева и начать расследование его деятельности при наличии фактов.
Андрей назвался, пожал ладонь спецуполномоченного и кивнул на Балтику:
– А вот он, факт, – сидит, милицейские булки уписывает.
Истомин обернулся и заметил мальчика, который после записи показаний примостился у самовара дежурного и старательно уничтожал его завтрак.
– Здрасьте, Валентин Ваныч! – сквозь набитый рот крикнул Балтика.
– А-а, знакомая личность, – Истомин подошел к мальчику и поздоровался. – Помню-помню. Выходит, ты помогаешь нам бороться за правду?
Балтика смутился и опустил глаза.
– Ну, да ладно, кушай, – Истомин ласково потрепал его по голове и вернулся к Рябинину. – Нам с Вовкой и раньше встречаться приходилось, – понизив голос, пояснил он. – Папка его в годы гражданской служил в моем подчинении, геройский был балтийский матрос. По отцу и сынишке прозвище дали. Я года три назад работал заведующим детдомом в Колчевске. Там мы с Володей и познакомились. Потом меня одним из заместителей начальника губнаробраза назначили, вот мы с парнем и потеряли друг друга. Говорили мне, что он «в побег» уходил, а теперь, значит, у Чеботарева оказался?
Андрею сразу понравился этот серьезный, но добрый и очень симпатичный человек.
Дождавшись, пока Балтика насытится, Истомин скомандовал подъем.
* * *
Всю ночь Катеньке не спалось. Тревожные мысли не оставляли ее. Девочке представлялось, что Чеботарев раскроет их заговор и непременно погубит товарища Андрея.
Уже далеко за полночь ей почудилось, что за воротами детдома заскрипел тормозами автомобиль и с шумом хлопнули дверцы.
Катенька выскользнула из-под одеяла и подбежала к окну. По освещенной фонарем аллее к парадному крыльцу шли пятеро мужчин. Впереди – Рябинин и подтянутый незнакомец в кожанке.
Сердце девочки бешено забилось: «Неужто получилось?!» Ей захотелось тут же поднять безмятежно спящих подруг и рассказать о победе. «А вдруг не получится? А ну как опять, гад, отвертится?» – остановилась она.
Пол был довольно холодным, Катенька зябко передернула плечами и вернулась в постель. «Досчитаю до ста, согрею ножки и прокрадусь поглядеть, в чем дело», – решила девочка.
* * *
Заведующий Чеботарев жил по соседству с рабочим кабинетом, во втором этаже учебного отделения главного корпуса. Его сладкий сон оборвал настойчивый стук в дверь.
– Кого там бесы принесли? – не открывая глаз, буркнул Родион Донатович и смачно выругался.
Стук не прекращался. «Пожар, что ли? Или Капитоныч с вечера недобрал?» – с досадой подумал Чеботарев и крикнул в сторону двери:
– Не заперто! Да заходи же, чтоб тебя разорвало!
Родион Донатович слышал, как кто-то вошел и, стуча каблуками подкованных сапог по паркету, приблизился к кровати. «Верно, этот новенький историк заявился, – смекнул Чеботарев. – У него я такие бойкие сапожки приметил. И где только достал, нищий учителишка?»
– Поднимайтесь, гражданин Чеботарев! – послышался откуда-то сверху суровый голос.
Родион Донатович обернулся и увидел над собой лицо давнего своего врага, заместителя начальника губнаробраза Истомина. Чеботарев злобно отбросил одеяло и сел на кровати:
– Зачем пугаешь, Валентин Иваныч? Война, что ли, началась?
– Война? – переспросил Истомин. – Пожалуй, нет. Скорее – могила. А уж суд и тюрьма точно.
– Это для кого же? – скривился Чеботарев.
– Для тебя, Родион. Собирайся, чекисты ждут за дверью. Собственно, я зашел лишь в глаза тебе посмотреть да спросить, где спят воспитанники, – нужно после подъема провести общий сбор.
– Н-направо… по коридору… за углом, – растерянно прошептал Чеботарев. – По-подожди-ка, Валентин, объясни, в чем дело!
Он вскочил на ноги и, теряя с головы ночной колпак, схватил Истомина за рукав кожанки. Тот резким движением высвободил руку.
– Тебе самому ясно без слов. Советую, Родион, как коммунист – пока еще коммунисту: вспомни, где твой фронтовой револьвер, – бросил он и вышел из комнаты.
* * *
Катенька упорно вела свой счет и прислушивалась к далекому шуму в коридоре. «Сто! Все, пора!»
Девочка выскочила из спальни и побежала в сторону учебного отделения.
Вдруг из-за угла прямо навстречу ей показался тот самый незнакомец в кожанке. Катенька попыталась остановиться, но босые ноги заскользили по гладкому полу, она споткнулась и повалилась на бок. Неприступная кожанка приближалась, звонко стучали по каменным плитам блестящие сапоги. Девочка отползла к стене и сжалась в комок. Незнакомец уже был рядом.
– Не бойся, малышка, – проговорил человек и чуточку улыбнулся. – Скажи, где стол дежурного учителя?
– Дальше, по коридору, – прошептала Катенька. – Там… в вестибюле.
Она набралась смелости и спросила:
– А вы, дядечка, кто будете?
– Новый дежурный, – лукаво подмигнул ей незнакомец. – Вот как позвоню к подъему, так обо всем и узнаете. А сейчас – ступай спать.
Он кивнул Катеньке и зашагал дальше.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?