Читать книгу "Что ответить дарвинисту? Часть I"

Но пожалуй, самым поразительным здесь является то обстоятельство, что не только у всех остальных млекопитающих, но даже у самых близких к пятнистой гиене биологических видов (бурая гиена, полосатая гиена, земляной волк) нет ничего подобного тому «чуду-юду», которое мы наблюдаем у пятнистых гиен.

Понятно, что если бы в популяции пятнистых гиен в какой-то момент появилась отдельная мутантная особь с нормальной половой системой, то за счет 10 %-ной разницы в выживаемости, потомки такой особи вытеснили бы немутантных гиен всего примерно за 100–150 поколений. А поскольку к этому добавилась бы еще и повышенная выживаемость первого потомства, то скорость подобной замены могла бы стать еще быстрее. То есть, практически мгновенной по эволюционным меркам.

Однако пятнистая гиена… продолжает оставаться пятнистой гиеной.

Более того, совершенно непонятно, каким образом признак, столь опасный для жизни, вообще завоевал популяции пятнистых гиен в ходе воображаемой «эволюции более приспособленных». Скорее уж, здесь следует предположить нечто совершенно другое – что половую систему гиен создавала такая сила, которая, наоборот, задалась специальной целью максимально осложнить гиенам их размножение. Или решила создать животных с таким специфическим стилем дизайна, где чуть ли не в каждой видовой особенности сквозит жестокость и кровожадность. Начиная от внешности, и заканчивая половым и охотничьим поведением. И даже спецификой взаимоотношений между детьми в потомстве.

К сожалению, верующие дарвинисты крайне далеки от понимания, что живые существа могут выглядеть так или иначе… просто потому, что у них такой стиль дизайна (т. е. просто ради разнообразия). Поэтому они пытаются как-то объяснить столь удивительный набор черт в половой системе гиен в рамках своего любимого учения. Но поскольку в рамках их любимого учения, сложные признаки можно объяснять, только придумывая им какую-нибудь биологическую полезность, то с пятнистыми гиенами дело пока идёт туго. Точнее, вообще никак не идет. Продолжаю цитату (Джадсон, 2012):

Итак, мы имеем странный набор фактов. Гиенам, как мы предполагаем, досталось два эволюционных преимущества. Первое – наличие органа, имитирующего фаллос, имея который самки могут участвовать в приветственных церемониях: при встрече двух пятнистых гиен они утыкают носы в хвосты друг друга и изучают эрегированные члены друг друга. Участие самок в этих церемониях, вполне вероятно, помогает им удерживать свое господство над самцами. Тем не менее, хотя эта идея наверняка понравится фрейдистам, едва ли она способна объяснить наличие такого опасного органа.

Следующее предположение еще более умозрительно. Механизм секса у пятнистых гиен столь сложен, что самка всегда сможет противостоять непрошеному ухажеру: соитие возможно лишь при доброй воле обеих сторон, изнасилование невозможно в принципе. Однако ни у одного вида гиен ученые до сих пор не зафиксировали случаев сексуального насилия. Более того, поскольку самки пятнистой гиены значительно крупнее самцов, к тому же обладают мощными челюстями, ухажеры у этого вида отличаются небывалой учтивостью: они приближаются к избраннице, кланяясь буквально до земли. Так что фаллос вряд ли нужен самкам для самозащиты.

Думаю, вы согласитесь: ни одно из этих объяснений нельзя считать удовлетворительным. А может быть, фаллос – лишь побочный продукт естественного отбора, имевшего совершенно иную цель? На первый взгляд, эта идея кажется более правдоподобной. Есть и кандидат на роль «иной цели»: агрессия. Мы знаем, что гиены агрессивны, и можем предположить, что злобные самки оказываются более успешными, нежели тихони. Более того, зародыш гиены, еще находясь в матке, получает большие дозы тестостерона и других андрогенов – мужских половых гормонов. Внутриматочное воздействие этих гормонов пробуждает агрессивность: так, самки мыши, зажатые в материнской матке между своими братьями и поэтому получавшие более заметные дозы андрогенов, во взрослой жизни оказывались более агрессивными, нежели их сестры, которым досталось место в окружении девочек. При этом внутриматочное воздействие больших доз андрогенов может вызывать существенные отклонения в строении гениталий. К примеру, у людей, если девочка в материнской утробе получает избыточные дозы этих гормона, она рождается с сильно увеличенным клитором и частично сросшимся влагалищем. Таким образом, возникает вопрос: может ли естественный отбор столь сильно благоприятствовать развитию агрессии у самок пятнистой гиены, чтобы совокупление и роды через клитор оказались не слишком высокой ценой?

В принципе, может. Пятнистые гиены рождаются такими, какими им предстоит провести большую часть жизни, – с оскаленными зубами. У большинства гиен щенки рождаются по двое и тот, который появился на свет первым, тут же набрасывается на собрата. В результате один из щенков зачастую гибнет. Убив брата или сестру, можно получить монополию на материнское молоко; поскольку гиены кормят щенков грудью более года, убийство второго претендента повышает шансы дожить до зрелости. Действительно, одна из теорий заключается в том, что высокий уровень андрогенов в матке обеспечивает преимущества именно потому, что он провоцирует насилие среди щенков при рождении. Правда, эта версия не объясняет, почему убийства часто случаются в однополых парах, чем между братьями и сестрами и почему самки убивают друг друга чаще, чем самцы. Если бы дело было просто в братоубийстве, пол соперника не имел бы значения.

Более убедительное объяснение гласит, что агрессия важна для вида, поскольку именно она регулирует отношения доминирования, а доминантный лидер пользуется немалыми преимуществами. Высокопоставленные самки в сравнении с теми, кто стоит ниже в социальной иерархии, раньше беременеют, чаще рожают, а их потомки имеют больше шансов дожить до зрелости. Это – серьезное преимущество, которое может стоить неудобств, связанных с фаллообразным клитором.

Тем не менее загадка не решается столь легко. Исследования пятнистых гиен показывают, что блокирование поступления андрогенов в матку не приводит к возвращению к «типичным» гениталиям самок. Получается, что развитие фаллического клитора по большей части не зависит от этих гормонов, что подрывает нашу теорию, гласящую, что женский фаллос – побочный продукт естественного отбора, направленного на повышение агрессивности. Так что, пока мы не узнаем больше о том, за счет чего развивается этот орган, боюсь, причина, по которой ты наделена столь необычным и доставляющим столько неприятностей отростком, так и останется загадкой.

Итак, было высказано предположение, что самки гиен имеют столь поразительную половую систему потому, что у них развитие идет по мужскому типу – от переизбытка мужских гормонов женская половая система начинает развиваться в соответствующую сторону. Но оказалось, что от концентрации андрогенов формирование удивительных особенностей женской половой системы гиен не зависит.

В связи с этим можно предположить, что псевдо-мужские половые органы самок гиен – это, на самом деле, не побочный результат деформирования женских половых органов к мужскому типу, а специальные морфологические черты, которые имитируют мужские половые органы (чисто внешне). И верующие дарвинисты пока не знают, зачем это понадобилось пятнистым гиенам. Однако подсказок от креационистов они принимать не хотят.

Хочу добавить, что автор цитаты говорит о повышенном уровне агрессии гиен, как о безусловно полезном признаке. Хотя такое утверждение, как минимум, спорно. Точно так же (чисто умозрительно) можно заявить, что повышенная агрессивность гиен, наоборот, вредит и этому виду в целом, и отдельным особям. И после этого пригласить рассказать что-нибудь на эту тему Ричарда Докинза. Ведь Ричард Докинз в своё время любил порассуждать на тему «благородства» животных, доказывая, что когда животные одного вида сдерживают агрессию друг против друга, то это им, на самом деле, биологически выгодно.[100]100
  В книге Р. Докинза «Эгоистичный ген», глава «Агрессия: стабильность и эгоистичная машина» (Докинз, 2013).


[Закрыть] Таким образом, верующие дарвинисты ведут себя, как профессиональные гадатели на кофейной гуще, которые видят в кофейной гуще каждый раз именно то, что им удобно видеть в рамках «единственно верного учения». И когда эти гадатели начинают говорить прямо противоположные вещи, их «очная ставка» была бы весьма поучительной.

Пусть бы они вместе с Оливией Джадсон (автором приведенного отрывка про гиен) обсудили бы этот вопрос. Со стороны это будет здорово смотреться. Один убежденный дарвинист будет уверять, что повышенная агрессия – полезна для этого вида, а другой убежденный дарвинист будет говорить, что полезна пониженная агрессия. Точь в точь профессиональные гадатели.

Ну а на самом деле, мы знаем много разных видов зверей, самки которых вполне достаточно агрессивны (достаточно для успешного выживания этого вида). Начиная с домашних кошек, и кончая росомахами, тигрицами или медведицами. Мы не можем назвать этих самок «мирными одуванчиками». Тем не менее, никто из них не рождает детенышей через клитор. И их дети не убивают друг друга вскоре после рождения. Даже такие социальные звери (со сложной системой иерархии), как волки или гиеновидные собаки – тоже не имеют ничего подобного тому, что демонстрируют нам пятнистые гиены.

Однако чего это нас всё время тянет опровергать дарвинизм? Ведь мы в этой главе просто считаем рейтинги скорости (воображаемой) эволюции в зависимости от силы давления естественного отбора. А мы явно увлеклись описанием особо экстравагантных «чудес природы». Начиная с бамбука, погибающего после первого же размножения семенами, и кончая поразительными самками пятнистых гиен, половая система которых зачем-то имитирует половую систему самцов. Причем внешнее сходство, действительно, впечатляет. Чего никак нельзя сказать об эффективности размножения обладательниц этого «чуда природы».

Увлеклись мы в том смысле, что вряд ли, например, переход каких-нибудь бабочек к размножению на стадии гусеницы – это такое уж легкое эволюционное изменение, которое может произойти благодаря одной единственной мутации. Скорее всего, для такого события требуется внести целый ряд генетических изменений. А раз так, то можно сказать, что подобные изменения могут появляться в природе либо очень редко, либо очень постепенно (правда, тогда не очень понятна польза от такой «постепенности»). И следовательно, мы и не наблюдаем сегодня в природе подобных изменений.

Хотя я старался подбирать такие примеры, которые косвенно свидетельствуют именно о возможной легкости соответствующих эволюционных изменений… в рамках самой же теории эволюции. Действительно, существование в пределах одного и того же рода рыб (Oncorhynchus): 1) «одноразовых» лососей, 2) «многоразовых» лососей и 3) лососей, в целом, «одноразовых», но у которых отдельные особи могут быть «многоразовыми» – существование такого рода рыб как бы намекает на то, что подобные изменения должны осуществляться легко. Если мы, конечно, считаем, что эти различия являются именно результатом эволюции, а не чего-нибудь другого. Или, например, существование многочисленных линий организмов, размножающихся с помощью партеногенеза в рамках одних и тех же таксонов с видами, которые размножаются «классическим» половым способом – начиная от разных насекомых и кончая рыбами, амфибиями и ящерицами – этот факт тоже намекает нам, что такие эволюционные переходы могли бы осуществляться достаточно легко. Наконец, те же пятнистые гиены, в рамках всё той же теории эволюции, шли к своей поразительной половой системе (вот только зачем шли?) тоже, наверное, не слишком тяжелыми эволюционными путями. Потому что ни один из ближайших родственников пятнистых гиен ничего подобного не имеет.

Тем не менее, чисто теоретически, возражение насчет возможной сложности (и следовательно, редкости подобных изменений в природе) в данном случае привести можно. Поэтому давайте на всякий случай зафиксируем скорость распространения некоего (теоретического) признака, повышающего приспособленность организмов вдвое, и дальше сосредоточимся уже на таких признаках, для реализации которых было бы достаточно всего лишь одной мутации – в прямом смысле этого слова.

1. Итак, если какой-то признак повышает приспособленность особи на 100 %, то он завоюет популяцию всего примерно за 20 поколений. Запомним это.

2. Если же какой-то признак повышает приспособленность на 10%, то, как я уже говорил выше, этот признак может завоевать популяцию всего примерно за 150 поколений. Даже для полевых мышей, которые размножаются 3–4 раза в год, эти 150 поколений реально воплощаются в 40–50 лет. То есть, эволюцию подобных признаков мы могли бы пронаблюдать прямо на глазах (!) даже у позвоночных животных. А не только у березовой пяденицы.

Причем «эволюция березовой пяденицы» нам уже на практике показала, как это могло бы быть в живой природе – небольшое генетическое изменение, но оказавшееся полезным в рамках дополнительных 10 % приспособленности, и поэтому лавинообразно распространяющееся в популяциях всего за 40–50 лет (см. ниже).

И вот мы (точнее, дарвинисты) предполагаем, что вся живая природа у нас эволюционирует прямо сейчас под действием естественного отбора. То есть, все существующие миллионы биологических видов (и миллиарды популяций)…

А где примеры?

3. Если какой-то признак повышает приспособленность особи всего на 1 %, то он будет завоевывать популяцию примерно в 10 раз дольше, чем предыдущий (который повышал приспособленность на 10 %). То есть, такой признак завоевал бы популяцию (до 95 % носителей этого признака) примерно за 1000–2000 поколений (а если повезет, то и за 800).[101]101
  Если, конечно, не вылетит в самом начале из-за случайного дрейфа генов, что для признаков, повышающих приспособленность на столь небольшую величину, уже очень вероятно.


[Закрыть] Понятно, что 1000–2000 поколений – это уже достаточно серьезный промежуток времени.

Но во многих случаях даже такие эволюционные изменения вполне можно было бы зафиксировать. Во-первых, для многих организмов – тысяча поколений – это всего примерно 250–350 лет. Например, для тех же полевых мышей (см. выше). Понятно, что 250–350 лет, в принципе, доступны для прямого изучения, особенно если произошла морфологическая эволюция каких-нибудь косточек, панцирей, раковин, семян или орехов, которые способны легко сохраниться на протяжении озвученного промежутка времени. Или даже листьев и травянистых стеблей, которые вполне могут «протянуть» это время в состоянии гербария. Во-вторых, совсем не обязательно дожидаться полной победы нового признака в популяции. Например, если новому признаку повезёт, то примерно через 400 поколений уже половина особей этой популяции будет обладать этим признаком. Понятно, что когда сначала этого признака не было вообще, а через некоторое время этот признак имеется уже у половины всех встречающихся особей данного вида, то такое обстоятельство вполне могло бы быть замечено даже обычными людьми, не говоря уже о профессиональных биологах. А ведь 400 поколений для тех же полевых мышей – это всего 100–130 лет. И это (напоминаю) при давлении естественного отбора, равном всего 1 %. Теоретически, появление таких признаков, которые приводят к разнице в приспособленности всего 1 %, кажется вполне вероятным, или даже весьма вероятным. Тем более, если в нашем распоряжении все миллионы биологических видов Земли, из которых, как минимум, десятки тысяч видов уже очень хорошо известны и изучены.

Я уж не говорю о том, что многие виды способны размножаться не по три, а по десять раз в год. Поэтому даже 1000 поколений для таких видов превращается всего в 100 лет.

В общем, проблема здесь не в скорости естественного отбора, которая, на самом деле, весьма быстра и поэтому совершенно не является проблемой для наблюдения «эволюции в действии». Проблема здесь в том, чтобы дождаться появления именно такой случайной мутации, которая окажется полезной для особей того или иного вида, повысив их приспособленность хотя бы на 1-10 %. Кроме того, такой мутации (даже если она случится), должно еще повезти на самом начальном этапе. Когда особей, несущих эту мутацию, еще очень мало, и поэтому все они могут легко «вылететь» из популяции вследствие чисто случайных причин (дрейф генов).

Однако с другой стороны, у нас в распоряжении сотни миллиардов особей самых разных живых существ, относящихся к миллионам биологических видов (которые производят на свет многие триллионы или даже биллионы яиц, спор, личинок и детенышей). Что само по себе подразумевает весьма обширный биологический материал для периодического возникновения только что описанных случайных мутаций. Таким образом, теоретически, мы должны были бы, наверное, пронаблюдать уже много таких «эволюционных вспышек», когда какой-либо новый полезный признак внезапно появлялся в той или иной популяции того или иного биологического вида. И потом следовал быстрый эволюционный «захват» этой популяции данным признаком, в соответствии с теми рейтингами скоростей естественного отбора, которые мы здесь уже успели озвучить.

Но что-то никаких «эволюционных вспышек» мы не наблюдаем. Точнее, иногда всё-таки наблюдаем (в единичных случаях). Но в подавляющем большинстве таких случаев после проведения специальных исследований оказывается… что механизмы произошедших изменений были не дарвиновскими (см. ниже).

4. Наконец, если какой-то признак приводит к повышению приспособленности всего на 0.1 %, то здесь для практически полной победы этого признака (до 95 % носителей) требуется уже примерно 8000–20000 поколений. То есть, эволюционный «захват» популяции подобным признаком уже вряд ли можно будет пронаблюдать непосредственным образом. Кроме того, подавляющая часть таких признаков должна удаляться из популяций чисто случайным образом в самом начале своего появления, за счет дрейфа генов.

И тем не менее, если эти признаки относятся к таким, которые хорошо сохраняются в виде останков, вполне можно было бы зафиксировать изменение и таких признаков тоже. То есть, эволюционные изменения раковин, костей, панцирей, семян и орехов, коры и древесины (и даже в некоторых случаях мумий) вполне можно было бы зафиксировать даже в случае эволюции таких признаков, которые создают разницу в приспособленности особей всего 0.1 %.

Если бы, конечно, современная теория эволюции была правдой.

То есть, что можно было бы сделать? Можно было бы измерить сегодняшнее давление естественного или полового отбора по отношению к какому-нибудь признаку вида. И если будет установлено, что это давление не равно нулю, то можно было бы посмотреть, как изменялся этот признак у данного вида в течение последних тысяч или десятков тысяч лет. И всё, что нам останется, это зафиксировать соответствующие изменения данного признака (в соответствующую сторону) в ископаемых останках этого организма (если, конечно, данный признак вообще сохраняется в ископаемом состоянии). Таким образом, с одной стороны мы будем иметь давление естественного (или полового) отбора, строго установленное сегодня, а с другой стороны, установленные эволюционные изменения этого признака именно в ожидаемом направлении, зафиксированные в ископаемых останках. Понятно, что это будет уже не самое прямое доказательство эволюции под действием естественного отбора (из всех возможных). Но всё же такие установленные факты были бы очень мощным свидетельством в пользу этой теории.

Приведу конкретный пример. В ходе целого ряда исследований было установлено, что у женщин Homo sapiens имеются серьезные половые предпочтения по отношению к такому признаку мужчины, как мужская атлетичность (Weeden & Sabini, 2005).[102]102
  Под «мужской атлетичностью» я здесь понимаю, во-первых, степень мускулистости мужского тела, во-вторых, индекс плечи/талия (высокое соотношение у мужчин привлекательнее низкого), и в-третьих, соотношение жира по сравнению с мышцами (низкое соотношение привлекательней).


[Закрыть]

Таким образом, мужская атлетичность должна являться серьезным фактором полового отбора.

Более того, мужская атлетичность приветствуется не только женщинами Homo sapiens, но еще и является важной чертой социальных взаимодействий между самими мужчинами. То есть, сами мужчины очень уважают мужскую атлетичность. По сути, это один из самых первых признаков, которые один мужчина оценивает в другом мужчине. И если атлетичность другого мужчины оставляет желать лучшего, то мы успокаиваемся (и даже можем преисполниться чувством собственного превосходства). А вот если атлетичность другого мужчины явно «выпирает» из всех углов (если фигура явно мощная), то мы начинаем чувствовать себя не совсем комфортно. Причем такое уважение (мужчин) к физической силе и атлетичности наблюдается уже в подростковом возрасте.

Таким образом, атлетичность даёт большое преимущество не только в процессе «завоевания» самки, но и во взаимодействии с другими мужчинами.

Наконец, в отличие, например, от «хвоста» павлина, атлетичность мужчины нельзя назвать вредным признаком. Если хвост павлина откровенно затрудняет выживание павлину и является явно вредным признаком, то атлетичность мужчины имеет не только свои минусы (больше ресурсов необходимо для её поддержания), но и весьма неплохие плюсы – атлетичность позволяет легче справляться с разнообразными физическими нагрузками, в том числе, сопровождающимися риском для жизни.

Итак, по сути, мы имеем признак, который должен эволюционировать в популяциях людей под мощнейшим давлением полового отбора, производимым сразу в двух его формах – и за счет предпочтения самок, и за счет преимущества в конкуренции с другими самцами.

Теперь нам осталось только раскопать несколько десятков скелетов мужчин, начиная от современности и до «глубины» в несколько тысяч (или десятков тысяч) лет. И продемонстрировать, как этот признак (мужская атлетичность) постепенно эволюционировал в соответствующем направлении под мощным давлением полового отбора.

Такая работа уже была проделана. И вот что оказалось. Даём слово выдающемуся специалисту по эволюции человека (автору книг «Эволюция человека» в двух томах) доктору биологических наук, Александру Маркову:[103]103
  Цитата из личных комментариев А. Маркова на эту тему: http://elementy.ru/news?discuss=431932 Взято 31.07.2015.


[Закрыть]

…На самом деле, кстати, наоборот – за последние тысячелетия, по антропологическим данным, люди, по крайней мере многие человеческие популяции, стали менее атлетичными.

Итак, мы видим, что «эволюционные изменения» действительно произошли. Но к сожалению, в совершенно противоположную сторону. То есть, рассуждения в рамках теории полового отбора говорили нам, что мужская атлетичность должна развиваться в ходе эволюции. А она, на самом деле, оказывается, деградировала.

То есть, вместо «доказательства эволюции по механизму полового отбора», мы получили очередной и совершенно замечательный пример, насколько на самом деле «справедлива» теория полового отбора, и как «замечательно» сбываются её прогнозы.

Интересно, что имеется забавное опровержение ламаркизма (в смысле наследования приобретенных признаков) тоже на примере людей. Как известно, девственная плева «вынужденно не используется» в течение жизни подавляющим большинством женщин. Тем не менее, девственная плева продолжает (в норме) сохраняться в популяциях людей. Этот факт наглядно опровергает знаменитое ламарковское «наследование приобретенных признаков».

Точно так же и здесь – мужской атлетизм крайне важен для полового отбора (причем сразу для обеих его форм). Но он не только не развивается в ходе эволюции, а наоборот, постепенно деградирует по факту.

Тем не менее, никто почему-то не говорит, что этот четкий факт опровергает эволюцию под действием полового отбора в природе (в отличие от девственной плевы, где все согласны, что она ламаркизм опровергает). Вместо признания опровержения теории полового отбора (по факту) верующие дарвинисты в этом случае начинают приводить самые разные оправдания, выполненные в стиле:

– Почему так получилось, что опять ничего не получилось.

То есть, начинаются вольные размышления о том, что же так помешало бедным мужчинам развить себе атлетичность под действием полового отбора. Причем помешало настолько, что у них вообще ничего из этого не вышло, несмотря на совершенно четкие женские и мужские предпочтения именно к этому признаку.

Как правило, в качестве подобной «эволюционной помехи» озвучивается ограниченность пищевых ресурсов. И это у человека! Интересно, если даже человек, который сам производит себе пищевую продукцию (причем как растительную, так и мясную), оказывается, настолько ограничен в пищевых ресурсах, что это начисто заблокировало его предполагаемый половой отбор, то что уж тогда говорить обо всех остальных биологических видах с ярко выраженными «архитектурными излишествами», которые никакой пищи себе не выращивают, а выживают в дикой природе, где по уверениям самих же верующих дарвинистов имеется страшный дефицит ресурсов. Как же эти биологические виды умудрились выделить дополнительные ресурсы на реализацию столь роскошных «половых излишеств», некоторые из которых могут превышать длину всего остального тела этого животного?[104]104
  Например, у павлинов, фазанов, квезалов, некоторых райских птиц и др.


[Закрыть]

Понятно, что придумать какое-то «объяснение» задним числом – в этом у дарвинизма просто нет равных. Хоть как-то конкурировать с дарвинизмом здесь может, наверное, только астрология, гадание на кофейной гуще, и еще фрейдизм. Эта особенность дарвинизма всем хорошо известна, являясь уже «притчей во языцех». Вот, например, как иронично прокомментировал эту ситуацию один из участников обсуждения этой темы:

Еще раз повторяем цитату Александра Маркова:

…На самом деле, кстати, наоборот – за последние тысячелетия, по антропологическим данным, люди, по крайней мере многие человеческие популяции, стали менее атлетичными. Потому что женские предпочтения по этому признаку – лишь один из многих факторов отбора.

Встречный комментарий читателя:[105]105
  http://imperor-id.livejournal.com/2713.html?thread=2457#t2457 Взято 31.07.2015


[Закрыть]

…Что, в принципе, не помешает в будущем предположить, что … женщины полюбили и стали отбирать … астеничных мужчин.

Если же всякие теоретические спекуляции, выполненные задним числом, вообще не рассматривать, а брать только голые факты, то по факту мы имеем следующее. Вот что пишет антрополог С.В. Дробышевский о скелете мужчины с широко известной палеолитической стоянки древнего человека Сунгирь (около 25 тысяч лет назад):[106]106
  http://antropogenez.ru/zveno-single/179/ Взято 31.07.2015


[Закрыть]

…Последний индивид имел чрезвычайно широкие плечи при довольно высоком росте и сравнительно узком тазе. Своей массивностью он выделяется даже среди других верхнепалеолитических сапиенсов.

Так вот, «широкие плечи при довольно высоком росте и сравнительно узком тазе» – это как раз и есть те самые классические признаки мужской привлекательности, от которых так млеют наши женщины.[107]107
  Высокий индекс плечи/бедра, мускулистое телосложение и сравнительно высокий рост (Weeden & Sabini, 2005).


[Закрыть] Таким образом, в самом начале нашей истории мы уже имели практически идеал «женского полового отбора». А вот к настоящему времени этот идеал заметно «поистрепался», несмотря на неусыпный «половой отбор» со стороны наших женщин на протяжении всех прошедших 25 тысячелетий.

Кстати, можно немного поиронизировать над верующими дарвинистами еще и по такому антропологическому поводу. Известно, что сравнительно недавно антрополог Лавджой буквально потряс всех новой «теорией» происхождения человека из обезьяны. Если раньше Фридрих Энгельс провозгласил довольно красивый лозунг про то, как:

– Труд сделал из обезьяны человека.

То антрополог Лавджой провозгласил совершенно новую движущую силу антропогенеза:

– Проституция сделала из обезьяны человека.

По мнению Лавджоя, древние человекообразные обезьяны встали на задние лапы, возможно, потому, что самцам пришлось носить в передних лапах еду своим самкам. Поскольку эти самки стали придерживаться принципа «секс в обмен на пищу» (Lovejoy, 2009).

И вот в результате такого полового отбора,[108]108
  Такая модель полового отбора называется «моделью прямой выгоды» (Jones & Ratterman, 2009).


[Закрыть] через много-много лет и развился человек из обезьяны.

Что и говорить, верующие дарвинисты, как говорится, «отжигают». Причем эти вольные рассуждения Лавджоя (с некоторыми признаками сексуальной озабоченности) редакция журнала Science назвала… «научным прорывом 2009 года»!

Так и хочется ответить на это словами одного мультипликационного персонажа:

– Да уж, это прорыв… (С)[109]109
  Фраза гигантского броненосца в мультфильме «Ледниковый период», брошенная им в качестве комментария к (неудачной) попытке другого броненосца сделаться летающим животным, т. е. осуществить «эволюционный прорыв».


[Закрыть]

Никак не меньше отожгли и другие авторы, которые предположили, что:

– Бокс сделал из обезьяны человека.

Они даже проделали серию экспериментов, в которых выяснили, что наиболее хороший удар кулаком получается в том случае, если рука имеет такое же строение, как человеческая кисть. Вот авторы и предположили, что лапы обезьян эволюционировали в человеческие кисти (хотя бы частично) в результате боксерских матчей, проводимых между самцами этих обезьян. То есть, в результате соответствующего полового отбора (Morgan & Carrier, 2013).

К сожалению, авторы этой гипотезы не учли, что само сжатие кисти в кулак и правильный удар таким кулаком – это определенное искусство, которому необходимо сначала специально обучиться (прежде чем бить). Иначе рискуешь остаться с выбитыми пальцами.

В общем, создаётся ощущение, что антропологов кто-то специально отбирает на предмет богатства воображения и буйства фантазии. Может быть, это как раз и есть тот самый долгожданный пример естественного отбора?

На самом деле, вопрос, что же побудило древних обезьян встать на задние лапы, похоже, уже достаточно ясен. Скорее всего, ведующую роль в ранних этапах эволюции человека из обезьяны сыграла аллергия. Дело в том, что в то время стали происходить климатические изменения, которые привели к расширению саванн и сокращению лесов. Поэтому в воздухе появилось, во-первых, существенно больше пыли, а во-вторых, появилась аллергенная пыльца тех видов травянистых растений саванны, к которым древние человекообразные обезьяны были непривычны. В связи с этим у древних обезьян стали чесаться носы, и во многих случаях развивалась аллергия разной степени тяжести. Отчего древние обезьяны впадали в стресс и начинали хуже размножаться. В этих условиях преимущество в выживании получали те особи, которые могли чаще вставать на задние лапы, освобождая руки для того, чтобы почесать у себя в носу. Именно те обезьяны, которые могли чаще и дольше ковыряться в носу пальцами, стали выигрывать борьбу за существование у своих менее одаренных сородичей. Под давлением этого нового фактора естественного отбора, начался соответствующий эволюционный процесс, который, в конце концов, и привел к тому, что древние обезьяны совершенно освободили руки, став полностью двуногими.

Поскольку подобную гипотезу становления двуногости у древних приматов еще никто не озвучивал, то я в ближайшее время собираюсь опубликовать эту гипотезу в том же самом журнале, где антрополог Лавджой опубликовал свою. Может быть, моя гипотеза тоже будет названа новым «научным прорывом»? Тем более что моя гипотеза, в отличие от гипотезы Лавджоя, прекрасно объясняет, почему на задние лапы встали сразу оба пола обезьян, а не только самцы (как следовало бы ожидать из гипотезы Лавджоя).

В ожидании же этой эпохальной научной публикации давайте пока возвратимся именно к версии Лавджоя – к эволюции человека из обезьяны в результате «секса за еду». Многие глубоко верующие дарвинисты с энтузиазмом восприняли эту гипотезу. Но дело в том, что эволюция по механизму «секс в обмен за пищу» относится к области именно полового отбора.[110]110
  В рамках модели «прямой выгоды» (Jones & Ratterman, 2009).


[Закрыть] Таким образом, получается, что именно половой отбор сумел создать из какой-то «древней гориллы» – человека.