Текст книги "Головы моих возлюбленных"
![](/books_files/covers/thumbs_240/golovy-moih-vozlyublennyh-47490.jpg)
Автор книги: Ингрид Нолль
Жанр: Зарубежные детективы, Зарубежная литература
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 4 (всего у книги 16 страниц) [доступный отрывок для чтения: 5 страниц]
Глава 5
Черная пятница
Время от времени я предлагаю заинтересованной публике предпринять шопинг-тур. Всегда находятся люди, которые умеют отблагодарить, когда их сводишь в нужные магазины. Разумеется, если доставить состоятельных туристов в обувные магазины, модные салоны или антикварные лавки, я получу определенную мзду. У антикваров я выторговываю для своих подопечных значительную скидку, продавец при этом делает вид, будто мы яростно торгуемся. Игра эта увлекает его не меньше, чем меня. Вообще-то я вожу своих подопечных в три разных магазина антиквариата, расположенных вокруг пьяцца Питти, каждый из них – на свой лад. В любой из этих лавок хоть раз что-нибудь да уворовывала, но поостерегусь сделать это еще раз. Теперь у меня есть веер Марии Антуанетты из резной, расписанной слоновой кости, золотая табакерка в форме раковины с наборной эмалью на крышке и дорожная шкатулка черного дерева с черепашьей крышкой, которая наряду с изящными ножничками содержит иголки, флаконы, бокал и миниатюрное оружие для подвергшейся нападению леди – маленький, но чрезвычайно острый стилет. Эта шкатулка с принадлежностями для шитья уже не раз притягивала мой взор, но в мою сумочку она никак не влезала, потому я и попросила одну туристку из Цюриха засунуть ее в свой элегантный кожаный мешок. Естественно, я убрала шкатулку в пластиковый пакет, и вполне может быть, что она сочла мою «покупку» обыкновенной шкатулкой с набором для шитья.
К слову сказать, Кору нисколько не занимали мои сокровища, она мечтала о другом улове: гигантские картины из музеев. Тинторетто, к примеру, – вот что ее привлекало. Но для этого нам с ней недоставало ноу-хау.
В состав моей тайной кунсткамеры входили не только предметы искусства, но и сувениры, имевшие для меня личное или эстетическое значение. Например, помятый номерной знак из Италии. Его я прихватила под конец тех каникул, когда мы побывали у моего отца и одержали победу над Детлефом.
Из Италии Кора возвратилась в синей флорентийской шляпке. Она привезла подарки и для меня: краденую табличку с надписью ATTENTI AL CANE[5]5
Осторожно, собака.
[Закрыть], которую предстояло повесить на дверь моей комнаты, а для себя она привезла табличку DIVIETO DI CACCIA[6]6
Охота запрещена.
[Закрыть]да еще дневник из бумаги ручной выработки и скелет летучей мыши, найденный ею на засохшем газоне. Восприимчивый взгляд Коры видел в этих останках нечто большее, чем могла бы разглядеть я, – у меня филигранные ребрышки вызывали некоторое отвращение.
Без особой помпы мы начали свой предпоследний учебный год. Не сказать, чтобы у нас были проблемы в школе, вот только жизнь состояла из множества предметов и некоторые казались нам куда более важными, чем Макбет или теория вероятности.
Господин Беккер, которого я теперь считала обычным человеком, а не взысканным милостью божьей педагогом, в нашем классе больше не преподавал. Прозвище «слониха» хоть и приклеилось ко мне, но употребляли его теперь скорее по привычке, и это не задевало. Меня считали заносчивой, и в этом была какая-то доля правды. Недаром я при своей слоновьей коже чувствовала себя высокородной принцессой среди пролетариев.
«Будь молодцом, не думай о себе», – цитировала из «Вильгельма Телля» наша преподавательница немецкого языка. А я записала в своем новом дневнике: «Будь молодцом и думай о себе». Увы, я далеко не всегда следовала этому принципу.
Приятели у Коры постоянно менялись, вот и Карло до сих пор домогался ее благосклонности. Порой она была очень мила с братом, подавала ему надежды, после чего гордо проходила мимо под ручку с другим. Слово «верность» в отношениях с мужчинами Коре было неведомо, но по отношению ко мне она всегда оставалась надежной и заботливой, сердечной и любящей, а главное – честной.
И еще, она день ото дня хорошела. Носила, распустив до плеч, свои пышные рыжие волосы. Фигура у нее стала грациознее, а щиколотки напоминали чем-то хрупкость летучей мыши. Своим лбом, где волосы были выщипаны поверху, подчеркивая овал лица, и своевольным профилем она несколько напоминала дам на ренессансных картинах. Словом, не стоит удивляться, что она нравилась мужчинам.
Ну а я? Семнадцати лет считала себя дурнушкой, хотя задним числом должна заметить, что это вовсе не соответствовало истине. Но вот ни блеска, ни шарма во мне не было, так оно осталось и по сей день.
День, когда произошло несчастье, начался как все обычные дни. Эта черная пятница в сентябре. Еще сияло не по-сентябрьски теплое солнце, и день показался нам золотым. Благодаря перспективе провести конец недели у воды мы с Корой вернулись из гимназии в отличном настроении. Мать Коры по обыкновению куда-то уехала, отцу предстояло перед началом нового семестра уладить некоторые организационные проблемы в университете. Свою мать я успела предупредить накануне, что после занятий пойду к Коре и вернусь вечером. Мы наскоро приготовили себе еду – корнфлекс, молоко и бананы. Кора дала мне свое бикини, и мы поехали автобусом к открытому бассейну, расположенному прямо в лесу. Народу было полно. В Италии кожу моей подруги до того усыпало веснушками, что на расстоянии она казалась совсем смуглой, тогда как я выглядела бледновато. Разумеется, на своих полотенцах мы никогда не лежали в одиночестве. Птичка Кора выглядела так соблазнительно, что селезни, павлины и петухи к нам так и летели.
В пять появился Карло. На его бритых ногах отросли волосики, они торчали как щетина. Он несколько раз прыгал с вышки и, должно быть, очень переживал, что Кора даже и не глядит в его сторону. Но когда он с тремя стаканчиками мороженого появился возле наших лежаков, она вдруг преобразилась, стала шутить исключительно с ним, так что два поклонника, преданно натиравшие ей спину маслом для загара, поспешно отступили. Я съела мороженое и ушла плавать, причем не торопилась вылезать на берег. Потом долго беседовала с Гретой, которая сидела на травке и читала. Пока Кора давала свое представление, я не очень хорошо чувствовала себя в роли статистки, особенно потому, что подруга обрушивала всю силу своего обаяния на моего родного брата.
Пришло время собираться домой, мы с Корой собрали вещи, отнесли мусор в урны. Карло хвастливо сообщил, что на парковке нас ждет сюрприз. Я сразу догадалась: там он оставил машину, которую взял напрокат.
Корнелия изобразила крайнее любопытство. И впрямь, там оказался не первой свежести гоночный автомобиль, принадлежавший ранее шалопутному брату его бывшего одноклассника. Карло распахнул перед нами дверцу. Я понимала, что, приди я сюда одна, братец захлопнул бы дверцу перед моим носом и заставил бежать вдогонку. Короче, мы доехали гораздо быстрее, чем в душном автобусе.
Кора, разумеется, сидела впереди. Карло вел машину бездарно. Его опыт ограничивался уроками вождения, которые он брал, когда ему было восемнадцать. Но он изображал бог весть что, и была на нем распахнутая шелковая сорочка красного цвета, а еще зеркальные очки. Сигарета небрежно торчала в уголке рта, сиденье было сдвинуто далеко назад. Когда он на манер плейбоя сидел рядом с Корой и выпендривался, объясняя ей, как можно выжать максимум из этой колымаги, я охотно съездила бы ему по кумполу. Без всякого приглашения он тоже зашел к Коре домой, утверждая, что должен еще раз поглядеть на наш двойной портрет.
– Прелестная картина, – сообщил он фальцетом.
Я не собиралась разглядывать работу отца вместе с ним и с Корой, поэтому вышла на кухню попить минеральной воды. Когда минут через десять я вернулась из кухни, они сидели на Кориной кровати, прижавшись друг к другу, и смолкли, едва я вошла: ситуация, которую мне уже не раз приходилось переживать, когда разговаривали мать и Карло.
– А теперь мне пора домой, – сказала я ледяным голосом, – идем, Карло.
– Прогуляйся пешочком, серый мастодонт, – ответил он, – я никуда не ухожу.
Кора промолчала, на меня даже не глянула и взяла себе одну из сигарет Карло.
Я с грохотом захлопнула входную дверь. Уже успела дойти до дома, а ярость не улетучилась, напротив, разгорелась ярким пламенем, когда я вдруг спохватилась, что оставила у Коры свою школьную сумку, а мне позарез нужна была для реферата биография Гёте.
Потом я часто задавала себе вопрос, а так ли мне была необходима биография Гёте, ведь я почти дописала реферат. Почему я не могла просто позвонить и попросить Карло, когда он пойдет домой, захватить с собой мой портфель? Вероятно, какое-то чувство заставило меня придумать предлог, чтобы вернуться. Я не желала, чтобы мой брат и моя лучшая подруга сидели на одной кровати под картиной отца, мысль о таком душевном согласии причиняла мне боль.
Снова оказавшись перед домом семейства Шваб, я поняла, что вернулась напрасно. Кора подумает, что я ревную и подглядываю за ней. А вот что подумает мой брат, мне было совершенно безразлично. Прокатная машина по-прежнему стояла перед соседским гаражом.
Позвонить, что ли? Какое-то время я в растерянности постояла перед дверью, потом юркнула в садовую калитку, так как знала, что дверь веранды часто оставляют отпертой для собаки, и я могла бы через зимний сад прошмыгнуть в переднюю, где и взяла бы свой ранец. А интересно, мне и вправду был нужен только ранец? Или я хотела их подслушать, разозлить Карло, помешать? А может, мною двигало недоброе предчувствие…
Пройдя через дверь на веранду, я услышала доносившиеся с верхнего этажа и внушавшие страх звуки или прерванный вскрик, скрип мебели и стук. На ногах у меня были кроссовки. Несколькими гигантскими скачками я взлетела на лестницу. Дверь Коры с табличкой о запрете охоты была распахнута настежь. Карло пыхтел, взгромоздившись на живот Коры и одной рукой зажимая ей рот. На какую-то долю секунды он выпустил ее руки, чтобы распахнуть блузку. Кора пронзительно закричала. Ну почему я не схватила его за волосы, чтобы помочь своей подруге в ближнем бою? Может, достаточно было моего появления, чтобы Карло оставил ее в покое?
Без раздумий я ринулась в персиковую спальню и схватила газовый пистолет, лежавший на тумбочке. Спустя несколько секунд я уже стояла перед Кориной постелью и направила на брата дуло пистолета со словами:
– Руки вверх!
Карл слегка повернул ко мне голову, но повиноваться даже и не подумал, а, напротив, заревел:
– Мотай отсюда!
– А ну покажи ему, Майя, – скомандовала Кора сквозь пальцы Карло измененным от страха голосом.
Я поднесла пистолет к виску Карло и произнесла магические слова:
– Считаю до трех!
– Убери свою игрушку! – огрызнулся Карло в крайнем возбуждении, выпустил руки Коры и попытался вырвать у меня оружие, но от его резких движений пистолет выскользнул у меня из рук, опустился на уровень его груди и выстрелил.
Неужели это я нажала курок? Должно быть, так и было, однако я никак не могла припомнить, когда это сделала. Как мы узнали позднее, взрывная волна разорвала сердечную мышцу. Теперь на Корнелии лежал безжизненный мешок, но мы поняли это не сразу. Общими силами мы переложили брата и дрожа поглядели в глаза друг другу. Ни плакать, ни разговаривать мы не могли. Лишь через несколько минут мы перевернули Карло на спину, и нас словно током поразила мысль, что мы видим перед собой мертвеца.
Кора попыталась нащупать пульс.
– Боюсь, надо вызвать «Скорую», – сказала она, потому что не могла выдавить из себя слова правды.
– Картина в Любеке! – Точно так же выглядела черно-бело-красная картина в Любеке. Правда, на теле брата не было кровавых ран, но красная шелковая сорочка, белое полотняное покрывало и черные волосы были тех же цветов, которые явились провидческому взгляду моего отца. Других цветов в его картине не было.
В те страшные минуты Кора поступила единственно разумно: она позвонила отцу. По счастью, ей сразу удалось дозвониться, и мне никогда не забыть, что он сделал для меня в последовавшие за этим дни.
Правда, страшное известие, которое заплетающимся языком сообщила ему Кора, поразило его как гром, но профессор сумел сохранить спокойствие, приказал нам дожидаться его в гостиной. Одновременно явился и врач – друг дома, подъехала с воем сирен машина «Скорой помощи». Далее отец Коры велел своей секретарше поставить в известность семейного адвоката.
После того как профессор пообещал санитарам известить полицию, они уехали, так ничего и не сделав. Адвокат выслушал описание всего вышепроизошедшего, а затем неизменно присутствовал при наших беседах с полицией, психологом и сотрудницей отдела убийств.
Для краткости изложения могу сообщить только, что, хотя последовавшие за этим недели были для меня мучительными, я не подверглась наказанию для несовершеннолетних. Произошедшее было квалифицировано как несчастный случай в пределах необходимой обороны и предано забвению, хотя кто-кто, а уж я-то знала: это с таким же успехом можно было назвать умышленным убийством. Ведь уже много лет мне хотелось убить своего брата.
Куда страшнее, чем полицейское расследование, была для меня необходимость встретиться с матерью! Но и здесь мне помог господин Шваб – собственно говоря, он это время вообще брал на себя все заботы. Он поручил полицейскому отогнать владельцу прокатную машину, он дал телеграмму жене, Кору пристроил у своей секретарши, а потом вместе со мной отправился к матери. Сотрудникам полиции он запретил ставить ее в известность. Мать взглянула на меня и побелела как мел. Каинова печать красовалась у меня на лбу.
Сама я говорить не могла. Профессор, не знакомый ранее с моей матерью и вообще бывший из числа тех мужчин, которые всячески избегают конфликтов, действовал безупречно. Он привлек мать на кушетку, стиснул ее костлявую руку и, по возможности щадя ее, открыл часть правды. Она так никогда и не узнала, что ее сын пытался изнасиловать мою подругу, а профессор так и не произнес вслух, что я пустила в ход оружие.
Но мать, за которой я все время наблюдала, широко распахнув глаза, вдруг указала на меня пальцем:
– Это она сделала!
– Да нет же, фрау Вестерман, – возразил профессор, – это был несчастный случай, ужасный, как в греческой трагедии. Просто три беспечных молодых человека затеяли возню, не зная и не ведая, что газовый пистолет, если стрелять с близкого расстояния, может оказаться крайне опасным оружием. Но даже с точки зрения экспертов, подобный случай со смертельным исходом – редкость. Фрау Вестерман, это несчастье для всех нас, но больше всего для вас, трагическое, непостижимое несчастье, но только прошу вас, не считайте Майю виноватой.
Мать продолжала глядеть на меня остановившимся взглядом.
– Несчастный случай, – медленно повторила она, – вот и Роланд говорил то же самое. Майя угодит в тюрьму, как и ее отец.
Пробыв у нас довольно долго, профессор оставил нас наедине друг с другом, полагая, вероятно, что теперь должен позаботиться и о своей едва не изнасилованной дочери. У дверей, до которых я его провожала, он попросил дать ему номер моего боннского дяди, на которого, судя по всему, хотел переложить дальнейшие хлопоты. У отца моего не было телефона.
Я осталась наедине с матерью, и мне стало страшно. Со мной она по-прежнему не разговаривала и плакать не плакала, только смотрела безумным взглядом в пустоту перед собой. Под этим взглядом у меня не оставалось духу как-то утешить ее словами или прикосновением. А ведь я и сама нуждалась в утешении, больше, чем когда-либо до сих пор. Вдруг мелькнула мысль: а не выброситься ли мне из окна и тем положить конец своему отчаянию? Картина двойного погребения как-то утешила меня, ибо, представив себе, как отец и мать плачут вдвоем над нашими могилками, я наконец-то заплакала.
– Оставь меня, – сказала мне мать.
У меня стало легче на душе от того, что она вообще хоть что-то сказала, и я пошла к себе в комнату, чтобы вволю поплакать.
Когда зазвонил телефон, мать не взяла трубку. Она сидела в прежней позе и не шевелилась. Звонил ее брат из Бонна, которому, в свою очередь, позвонил профессор, и дядя хотел теперь поговорить с матерью.
– Дядя Пауль, – сказала я и протянула матери трубку.
Она ее не взяла, и тогда дядя пообещал завтра же приехать. И сразу же еще один звонок: Кора. У нее был вполне решительный тон, но в присутствии окаменевшей матери я не посмела долго с ней разговаривать. Обычно я уносила телефон к себе в комнату, но на сей раз речь шла не о девичьих тайнах, а о братоубийстве. Кора это прекрасно понимала, а потому обещала прийти завтра.
В эту бессонную ночь я все же ухитрилась заснуть, ибо, вскочив с постели около трех, увидела, что свет в гостиной погашен и что мать легла. Заливаясь слезами, я снова уснула.
Когда на другое утро явилась Кора, мать все еще спала, а я не смела отворить дверь в комнату Карло, потому что мать легла именно там. Была суббота, у матери выходной, а у нас не было занятий.
К полудню приехал дядя Пауль из Бонна. И мы вместе переступили порог комнаты Карло. Мать явно приняла сверхдозу снотворного. Я чуть было не сочла себя заодно и матереубийцей, потому что боялась раньше приблизиться к ее постели. К счастью, оказалось не слишком поздно. Мать была жива, и ей сделали промывание желудка. Но спустя несколько дней, проведенных в больнице, ее не выписали, а перевели в психиатрическую клинику, причем она категорически отказалась от моих посещений.
Дядя провел у нас несколько дней, а потом хотел взять меня с собой в Бонн. Я всячески отказывалась. Ему хоть и разрешили ежедневно посещать сестру, но, судя по всему, оба не знали, как быть дальше. У матери началась глубокая депрессия, и врачи дали нам понять, что ей предстоит длительное лечение в стационаре.
Под конец дядя Пауль не стал возражать, чтобы я пожила в доме у профессора, продолжив подготовку к экзаменам на аттестат зрелости.
Мать Коры немедля вылетела из Штатов и предложила мне «до поры до времени» жить у них. Судя по всему, эту вечную путешественницу мучили угрызения совести, потому что она слишком мало пеклась о своих домочадцах, пренебрегая воспитанием детей.
Когда миновали первые, самые страшные недели, мы обе, Кора и я, по требованию профессора подверглись психотерапевтическому лечению. Причем для своей дочери он предпочел разговорную терапию, для меня же избрал психоанализ. Корина мать посещала с нами выставки, ходила на концерты и на театральные представления, а вдобавок каждый день потчевала нас блюдами итальянской кухни.
Похороны Карло состоялись лишь спустя несколько недель после его смерти. Во-первых, у патологоанатомов явно не было времени, чтоб немедля взяться за этот случай, во-вторых, оставалась надежда, что состояние моей матери до какой-то степени стабилизируется. Но этого не произошло, лечащие врачи считали мероприятие чересчур опасным для нее, да и сама она не выразила желания присутствовать при захоронении урны.
А вот мой отец, тот прибыл. Мне было очень неловко перед профессором, что этот жалкий человек во взятом напрокат черном костюме и есть мой отец. Но меня он никак не позорил, поскольку все время молчал и с отсутствующим видом пожимал поданные ему руки. Дядя Пауль и он решительно не замечали друг друга, хотя им, несомненно, пришлось за это время созваниваться. В этот вечер мы с отцом были вдвоем в нашей квартире. Мало-помалу я перетащила свои вещи в дом Швабов. Только селадоновое блюдо никак не должно было появиться в квартире китаиста. Надо было радоваться, что, будучи у нас, профессор даже не переступил порог моей комнаты.
Отец лег на кровать Карло, я же в последний раз спала в своей собственной постели. Мы поужинали на кухне яичницей с хлебом, отец купил пиво и водку. Я пила чай. Сразу после похорон Кора меня покинула и, заливаясь слезами, пересела в машину родителей. Поскольку я уже начала проходить курс терапии, мне было известно, что надлежит еще прояснить некоторые пункты, для чего я как могла собралась с духом.
– Почему ты сидел в тюрьме и как ты мог предвидеть смерть Карло?
Отец достал из кармана грязный носовой платок и заплакал самыми настоящими слезами. Вот таких слез я могла бы пожелать своей закаменевшей матери.
– Ты имеешь право узнать правду, – начал он тоном провинциального комедианта, начал и снова умолк.
Я подлила ему в рюмку.
– Ну, я слушаю.
Он высморкался и продолжил свой рассказ:
– У твоей матери было два брата, Пауль и Карл. Карла ты, наверное, даже не помнишь.
«Фотография!» – подумала я. Стало быть, никакого любовника у матери не было, а был это, к сожалению, просто-напросто ее брат.
А мой отец, по лицу его по-прежнему текли слезы, продолжал:
– Эльсбет любила Карла, любила больше, чем Пауля, больше, чем меня. Нашего Карло назвали в честь этого Карла, я с превеликим трудом добился, чтобы в конце имени была буква «о». С первого дня мы оба ненавидели друг друга. Карл изучал химию, и в семье считалось, что он сделает хорошую карьеру. А у меня за спиной было всего лишь незаконченное университетское образование, работал я почтальоном, ну и рисовал. Эльсбет верила в мой талант и подбадривала меня, Карл же находил мои картины слабыми.
– Покойник с черно-бело-красной картины – это, выходит, Карл, а не наш Карло?
– Так и есть. Я спьяну убил Карла и попал в тюрьму, а много лет спустя я написал эту картину.
– А почему ты его убил?
– В состоянии аффекта, от злости, из ревности. Я ударил его по голове пивной бутылкой, и он сразу умер.
– Он первый полез?
– Нет, нет, только ругался. Хотел, чтобы я развелся с твоей матерью. Говорил, что она слишком хороша для такого забулдыги.
Я долго мешала ложечкой в своей чашке, а отец, взяв вилку, выковыривал грязь из-под ногтей.
– Твоя мать так и не смогла меня простить.
– Вот и меня тоже, – с горечью сказала я.
Я поглядела на него и подумала: хороша семейка – отец убийца и дочь убийца. Ничего себе король, ничего себе принцесса. А жертва – моя мать, потому что мы убили тех, кого она любила больше всего на свете. Сравнить с нашей семейной драмой – и все греческие трагедии покажутся детскими сказками.
Когда отец изрядно захмелел, он честно признался мне, что никогда не любил Карло, поскольку тот был до чертиков похож на материна брата. В то же время он понимал, что крайне несправедлив, а потому, возможно, чаще думал о Карло, чем обо мне. И еще он потребовал, чтобы я рассказала ему про брата, отчего я утратила с трудом обретенное спокойствие. Я плакала, он плакал, и оба мы не могли ни утешить друг друга, ни броситься друг другу в объятия.
Потом отец, громко рыгнув, заснул прямо за кухонным столом, а я легла в своей камере, потому что моя комната казалась мне камерой в застенке, где я провела много лет.
Отец даже и не пытался каким-то образом взять на себя ответственность за мою жизнь или строить планы на этот счет. Я сказала, что собираюсь жить у своей подруги и что дядя Пауль будет оплачивать им мое содержание. Он кивнул, должно быть, ему было стыдно. Потом признался, что с трудом наскреб денег на дорогу. Впрочем, на две бутылки он наскреб их без всякого труда.
– Ну ладно, всего. – Прощаясь со мной, отец ничего больше не мог выдавить. Но я так и не забыла его грустный взгляд и потом уже вспоминала его не только с презрением, но и с сочувствием.
***
Мы с Корой поклялись друг другу не проболтаться ни одной живой душе насчет той газетной заметки, которую тогда вместе с ней прочли в поезде. Никому – даже нашим психотерапевтам, которые по долгу службы наложили на себя обет молчания, мы не могли открыться до конца. Решительно все, от полиции до наших родителей, от учителей до одноклассников были уверены, что я употребила оружие исключительно для угрозы, будучи совершенно убеждена в его безобидности. Да и гадкая роль Карло во всей этой истории не стала достоянием гласности, хотя служащие полиции, родители Коры, адвокат и оба психолога знали, что имела место попытка изнасилования. А версия для школы, прессы и моей матери звучала так: во время безобидной возни я нечаянно спустила курок газового пистолета. Все окружающие понимали и сочувствовали, все, кроме моей матери. Возможно, каждый, кто был наделен даром сопереживания, представлял себе, как это должно быть ужасно – иметь на своей совести смерть родного брата. И только Коре я говорила, что чувствую себя убийцей, и только Кора могла избавить меня от чувства вины.
– Для совершения убийства требуются низкие побудительные мотивы, а ты хотела помочь мне! Убийство совершается коварно либо жестоко – ни то, ни другое в нашем случае не соответствует действительности. Есть и еще один мотив для убийства: сделать возможным другое преступление или скрыть уже совершенное, – этого тоже нет.
Я во всем с ней соглашалась и все-таки не могла не осознавать, что где-то в глубине своего существа всегда испытывала жажду убийства, как, возможно, испытывали ее множество людей, не доводя при этом дело до катастрофы.
Но в моем случае ко всему следовало добавить нечто морально тяготившее меня: я была рада-радехонька жить у Коры, освободившись от брата и матери. Еще никогда до сих пор мне не жилось так хорошо.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?