Текст книги "Головы моих возлюбленных"
![](/books_files/covers/thumbs_240/golovy-moih-vozlyublennyh-47490.jpg)
Автор книги: Ингрид Нолль
Жанр: Зарубежные детективы, Зарубежная литература
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 3 (всего у книги 16 страниц) [доступный отрывок для чтения: 5 страниц]
Вечером мы пошли на мюзикл. Дядя Коры принес нам билеты. Он питал тайную надежду, что скоро мы отправимся восвояси. Кора решила, что мы должны по возможности скорее доставить эти замечательные краски в Любек. С тех пор как ей довелось увидеть картину с покойником, она была самого высокого мнения о таланте моего отца, потому что тема вполне соответствовала ее вкусам.
Отец был растроган нашим подарком.
– Да, но что же мне теперь нарисовать?
– Нас, – ответила я, – двойной портрет, Корнелия и я.
– Я целую вечность не писал портреты.
Но Кора тоже пристала к нему, так ей понравилась моя идея. Отец вошел в раж – его побуждали к тому новые краски. Начал он с многочисленных набросков, и все они получались у него на удивление живо.
– Я напишу вас как двух куртизанок Утамаро[4]4
Утамаро Китагова (1753–1806), японский мастер ксилографии и живописец.
[Закрыть].
Об испанских принцессах даже и речи не заходило.
После трех сеансов, исполнившись творческого пыла, он завершил картину. По колориту это полотно было не сравнить с жучками-червячками, оно было гораздо пестрее.
Мы с Корой выглядели на нем более взрослыми и умудренными, но в выражении лиц было что-то по-детски жестокое, словно мы только что оборвали крылышки у всех его насекомых.
Отец был в восторге, он впервые обнял меня, обнял и Корнелию (не слишком тактично, на мой взгляд) и выразил мнение, что эта картина послужит началом его второй карьеры. Хотя про его первую карьеру я ровным счетом ничего не знала.
На прощание отец захотел подарить мне свою картину. Но как спрятать подарок от матери? Уж она-то сразу догадалась бы, кто ее писал. Я попыталась втолковать это отцу.
– Ну, скажи ей правду, – ответил он.
– Она никогда не говорит о тебе. Мы с Карло не хотим ее огорчать. Может, она так до сих пор и не простила, что ты нас бросил…
Сказав эти слова, я очень смутилась, ибо ни разу еще не разговаривала с ним так откровенно.
Он смотрел прямо перед собой неподвижным взглядом.
– Суровая женщина, – наконец сказал он. – Можно подумать, я по доброй воле сел за решетку.
Мы с Корой так и побелели.
– А почему вы сидели за решеткой, господин Вестерман? – вежливо спросила она.
Лично я не осмелилась бы задать такой вопрос.
– Господи… – Отец достал бутылку и отхлебнул прямо из горлышка. – Расскажу, когда вы немного подрастете.
В шестнадцать лет неприятно слышать такие слова.
– Как ни суди, это был несчастный случай, и я за все заплатил. Если бы твоя мать поддержала меня, я бы уже много лет снова был с вами.
Он еще заметил, что другие женщины не так жестокосердны.
И снова Корнелия принялась его допытывать:
– А вы потом женились во второй раз?
Хотя она не могла не знать – мои родители так и не развелись.
– Нет, нет, – сказал он, – Карин – она медсестра, очень энергичная женщина и без всяких предрассудков. Теперь, когда я состарился и мне нужна помощь, она меня покинула.
– Папа, – спросила я, набравшись храбрости, – а ты помнишь, как называл меня инфанта Майя?
– Какая такая инфанта? – переспросил он и поковырял спичкой в ухе. – Откуда у нас возьмутся инфанты? К слову сказать, Карин была не моложе твоей матери. Даже на год старше.
Ну какое мне было дело до этой дуры Карин?
– Папа, – умоляющим тоном продолжала я, – я говорю про Веласкеса.
– Веласкес? Если мне не изменяет память, он писал испанский двор, инфант, конечно, боже мой. А ты-то откуда это взяла? Я не эпигон.
Эти слова доказали мне, что он совсем позабыл свою маленькую дочь.
Кора тем временем заворачивала картину.
– Если Майя не хочет, я сама ее возьму.
Отец молча кивнул. У него и мысли не возникло, чтобы сохранить портрет для себя. Мы попрощались. На другой день мы собирались ехать домой. Многое я так и не смогла прояснить и узнать, просто к старым тайнам добавились новые. Обиженная и разочарованная, я протянула отцу руку.
– Ну, тогда привет, – сказал он.
Глава 4
Персиковый
Родителей можно ненавидеть, а можно идеализировать. Родители Коры представляли собой полную противоположность моим – до такой степени, что казались мне лишенными малейших признаков подлости и будничной усталости друг от друга, казались символом современных партнерских отношений. Отец у меня был алкоголик, мать страдала депрессией – то ли она страдала из-за него, то ли он из-за нее начал прикладываться к бутылке. Как бы то ни было, на пути своего рокового развития они подталкивали друг друга.
Весной во Флоренции порой идут проливные дожди. Из автобуса сложно разглядеть всю красоту этого города – потоки грязной воды струями бегут по стеклу. Быть может, сравнение их со слезами, которые льются из моей грязной души, покажется не очень оригинальным, но оно снова и снова приходит мне на ум.
***
В такие хмурые дни я вспоминаю, как мы возвращались из Гамбурга в Гейдельберг. Когда мы уже сидели в вагоне и родственники Коры кивали нам с видом явного облегчения, мне казалось, что у меня начинается грипп. Я так и не заболела, но мое внутреннее бессилие и плаксивость вполне походили на предвестников болезни. Мы говорили о моем отце, правильнее сказать, Кора говорила, а у меня не было сил развивать собственные теории.
– Ты расскажешь Карло о том, что мы у него были, конечно, не упомянув ни единым словом наш выигрыш в лото?
Я пришла в ужас.
– А вот это не его собачье дело.
Хотя, с другой стороны, мне показалось заманчивым, что теперь я знаю больше, чем брат, могу подробным повествованием кое-что у него выведать и вообще устроить ему настоящую пытку.
– Надо подумать, – ответила я и, привалившись к Коре, уснула.
Я проснулась после лихорадочной дремоты, меня терзал неприятный сон, который я не могла бы передать словами. Он имел какое-то отношение к картинам отца. Мне скоро предстояло расстаться с Корой, и тогда я оказалась бы беззащитной перед моим шантажистом. Без подруги я чувствовала себя как ребенок без матери.
В багажной сетке Корнелия обнаружила газету. Не успела я открыть заспанные глаза, как она воскликнула:
– Я хочу прочитать тебе кое-что интересное. Слушай:
Во время праздника, устроенного молодежью в окружном центре Г., при трагических обстоятельствах семнадцатилетний Маркус Ш. был с тяжелым ранением доставлен в больницу. Изрядно выпив, он приставил себе к виску газовый пистолет своего отца, относительно которого был убежден, что это вполне безобидная игрушка, и спустил курок. Если верить словам друзей, он просто хотел попугать свою одноклассницу, которая его отвергла. Буйное веселье завершилось более чем ужасно. Взрывная волна причинила молодому человеку тяжелое ранение мозга. В бессознательном состоянии он был доставлен в неврологическое отделение университетской клиники, где лишь три дня спустя был выведен из состояния комы.
Кора выжидательно на меня посмотрела.
– О’кей, – среагировала я. – Этого я не знала. Я всегда думала, что подобное оружие служит только для запугивания, а вреда причинить не может.
– Пожалуй, так и есть, но этот глупый Маркус прижал пистолет к виску, вот в чем разница.
– Пусть так. – Я пожала плечами.
– Майя, а ты знаешь, что у моего отца в ящике стола лежит такой же пистолет?
Я вытаращила глаза. Что это она задумала?
– Если этот Детлеф от тебя не отвяжется, можно и так…
– Ты хочешь его убить?
– Да нет, можно сделать так, чтобы он сам выстрелил, ну, как в этой газете. Никто ведь не знает, что мы ее прочли.
– Нет, Кора, это слишком. Надо подойти к делу с другого конца. Чтобы на руках у нас было что-то такое, чем мы сами его сможем шантажировать, так сказать, антишантаж.
Кора задумчиво щипала свой мохнатый пуловер.
– Что ж, вполне можно попробовать. Родителей на будущий уик-энд как раз не будет дома. Во вторник они уедут отдыхать, а до тех пор мы должны тебя выручить.
– Ты что этим хочешь сказать, насчет уик-энда и отъезда родителей?
– Понимаешь, вечеринка, о которой написано в газете, наводит меня на мысль. Мы пригласим Детлефа и Карло, а может, и еще кого. И напоим этого гада, и я прижмусь к нему, и заманю его в родительскую спальню. Он разденется и сбросит свою одежду в ванной, потому что я так захочу. У нашей ванной две двери, ты возьмешь его вещи и спрячешь.
– Ах, Кора, ну зачем это нужно? На него это не произведет никакого впечатления. Он залезет в супружескую постель, наденет пижаму твоего отца и проспится. И вообще, с какой стати он будет раздеваться догола, если ты сама не разденешься?
– Ну я тоже слегка разденусь.
Корнелия во многом меня превзошла, об этом я догадывалась. Но насколько превзошла, я не спрашивала, сознавая, что мне самой по этому поводу сказать нечего. Я сделала над собой усилие:
– Кора, а когда ты впервые по-настоящему имела дело с мужчиной?..
– Позавчера.
Я не поверила и принялась допытываться:
– Студент, что ли?
Она кивнула: он самый.
– Ну и как тебе показалось?
– Ты не много потеряла.
В то время я еще не знала, что Кора воспринимает мужчин как своего рода мышат, с которыми молоденькой кошке можно и поиграть, прежде чем утолить голод.
Мы надолго замолчали, глядя из окна на проносящийся мимо плоский северный пейзаж. Потом снова вернулись к нашему шантажисту и решили все-таки устроить вечеринку. Без оружия, конечно, но с намерением как-нибудь его опозорить или просто испугать. Лучший метод защиты – это нападение.
– А если ничего не выйдет? – спросила я. – Ты будешь есть мороженое где-нибудь в Италии, а мне придется шнырять вокруг нашего дома.
– Вздор! Ты слониха, и ты его затопчешь.
И тут у меня возникла идея.
Карло обрадовался приглашению, возможно, вообразив, что Кора затевает все это ради него. За день до предстоящего события я съездила в дом престарелых. Не сказать, чтобы я часто там бывала. Я прошла в приемную, и сотрудница матери, которую я не знала, с любопытством на меня поглядела.
– Ты, значит, дочь фрау Вестерман! Между прочим, ты вовсе не похожа на слониху.
Я спросила, где мне найти мать, объяснив, что потеряла ключи от дома. Сиделка пошла разыскивать мать, а я, едва оставшись в комнате одна, ринулась к шкафчику с медикаментами и начала искать там снотворное. Вообще-то, сурово отметила я, такие шкафчики надо запирать, а здесь во всех замках торчали ключи, хотя по отношению к выжившим из ума старикам такое доверие проявлять было легкомысленно. Особенно много, если не считать слабительных средств, было транквилизаторов и снотворных.
Когда мать, несколько удивленная моим неожиданным визитом, вошла в кабинет в своем белом халате, я повторила ту же выдумку насчет ключей. Она, бранясь, дала мне свой ключ.
– Когда ты была маленькая, с тобой ничего подобного не случалось.
В дверях возник врач и ухмыльнулся.
Слоновая регрессия.
В распоряжении Коры было немалое количество напитков из родительских погребов. Мы решили приготовить угощение, которое переваривается с трудом и делает гостей усталыми и тупыми. Из фасоли, жирных свиных потрошков, помидоров, чеснока, соуса чили и красных испанских колбасок мы ухитрились в середине августа состряпать вполне зимнюю трапезу, после которой человеку хочется хорошенько выспаться.
Карло известил Детлефа, и теперь тот, без сомнения, ликовал по поводу предстоящей оргии. Наша одноклассница по имени Грета хотела привести своего дружка, а Кора пригласила еще своего двоюродного брата, у которого тоже оказалось под рукой некое завоевание. Брат Корнелии, с которым я не была знакома, учился в Штатах, и дома его поджидали только к Рождеству. Восьми человек, как мы полагали, вполне достаточно, чтобы устроить вечеринку.
У нас было вино, пиво и множество крепких напитков, которые мы без зазрения совести извлекли из профессорских погребов и притащили в комнаты. Детлеф перепробовал все, а мы усердно ему подливали. Он одарил сияющей улыбкой меня, а Кора его. Карло был этим несколько раздосадован, потому что считал Кору своей добычей. Потом мы подали неудобоваримый ужин. Мы с Корой хвалились, утверждая, будто все кушанья изготовлены по настоящим перуанским рецептам, и не скупясь подкладывали и подкладывали на тарелку нашему шантажисту. Первая таблетка снотворного уже находилась у него в желудке, поскольку, растертая Корой, была засунута ему прямо в рот с ложкой фасолевого супа.
Она кокетничала с ним слева, я же трудилась справа.
В какой-то момент Карло дернул меня за рукав и вытащил на кухню.
– Слушай ты, слониха! Не знаю, что ты затеяла, – прошипел он, – но ты могла бы дать хорошего пенделя своей подружке, чтобы она уступила тебе Детлефа.
– Это почему же?
– Господи, не строй из себя идиотку! Какая мне радость, если вы обе положили глаз на Детлефа, а я тем временем должен как дурак подсматривать в щелочку.
– Ну и катись домой! А мы с Корой теперь одна душа и одно сердце.
Он пребольно ущипнул меня за руку.
– Никакой души и никакого сердца у вас нет!
После второй таблетки снотворного, изрядного количества еды и водки Кора увлекла за собой Детлефа, чтобы показать ему дом.
Оскорбленный Карло ушел, а остальные парочки были заняты друг другом.
Я скользнула в ванную, оставшиеся таблетки растворила в шампанском, а шампанское налила в помеченный бокал. Сквозь приоткрытую дверь я видела, как Детлеф в одних трусах сидит на кровати Кориных родителей. Кора приняла бокал у меня из рук и начала вливать шампанское в Детлефа. Тот глядел по сторонам остекленелыми глазами. Тут вошла я, и мы обе разделись, сняв с себя все, кроме трусиков и бюстгальтеров. От этой картины Детлеф даже захрюкал.
– Кровь моя как пылающая лава.
Тут он завалился на бок и заснул.
Мы заперли его, а сами вышли к другим гостям, которым объяснили, что прогнали Карло и Детлефа, поскольку те слишком напились. Испуганная Грета вместе со своим дружком тоже заторопилась домой. Кузен вместе со своей девушкой перебрался в комнату Кориного брата. Принявшись за уборку, мы услышали, как громко хлопнула входная дверь – стало быть, мы остались наедине с Детлефом. Мы поспешили в родительскую спальню. Он лежал с раскрытым ртом и успокоительно храпел.
Одет Детлеф был вполне достойно, он, как и Карло, работал в банке и усвоил, что небрежность в одежде никак не способствует карьере. Так что чисто внешне мы мало что могли поставить ему в укор. Правда, он, как и его имя, был несколько пресным – волосы как у поросенка, унылое детское лицо, но такие детали, как синий перстень с печаткой и пижонские часы, побудили нас к творческим свершениям.
– Сейчас мы можем делать с ним все, что пожелаем, – шепнула Кора.
– А что мы пожелаем? – спросила я, чуть повысив голос, поскольку было совершенно ясно, что его сон похож на наркотический.
– Ну, к примеру, взять и срезать, – предложила Кора довольно громко.
Я перепугалась:
– А если он истечет кровью?
– Чушь какая! Волосы срезать.
Мы обвели комнату ищущим взором. Вообще-то мне до сих пор редко доводилось созерцать спальни взрослых. Мать у меня спала на раздвижной софе прямо в гостиной. У родственников моих или Кориных я еще видела двуспальные постели, тумбочки, платяные шкафы, но без следа эротического налета. А здесь все было по-другому. Больше всего очаровало меня постельное белье. Лично я знала белье только белое, клетчатое или в какой-нибудь скромный цветочек. А здесь на постели лежало белье из чистого шелка непривычного розового цвета, которое в приглушенном свете лампы казалось мне воплощением греха.
– Цвет до чего странный…
Кора кивнула:
– Персиковый, любимый цвет моей матери.
Щетина Детлефа плохо гармонировала с этим цветом. Круглый разинутый рот делал стажера сберкассы похожим на фарфоровую свинью-копилку, которой суют в рот сбереженные монетки. Кора достала лак для ногтей, принадлежащий ее матери и, разумеется, тоже розовый.
– Помоги мне перевернуть его на живот, – сказала она и деловито начала покрывать розовым лаком спину Детлефа.
Я тем временем перерыла карманы его блейзера и вынула бумажник. Подняв глаза, я увидела, что на спине у Детлефа уже написано: «А я…»
– Дальше что?
– Свинья, – ответила Кора.
– Не слишком оригинально.
– О’кей, пусть будет: «А я гомик». – И Кора обмакнула кисточку в лак.
– Нет, – предложила я, – лучше напиши: «А я импотент».
Сам он не может избавиться от надписи, придется ему просить кого-то другого. А всего бы лучше, чтобы он вообще ни о чем не догадался и пошел в бассейн…
Когда надпись подсохла, мы снова его перевернули на спину.
– Кора, Кора, погляди-ка, у него в бумажнике два любовных письма от двух разных женщин.
– Дай-ка сюда, я сейчас принесу их обратно. У отца есть ксерокс и поляроид.
Покуда Кора снимала копии с писем, у меня было достаточно времени, чтобы разглядеть голого Детлефа. Но когда на лестнице послышались шаги Коры, я поторопилась его укрыть.
– До того, как мы его сфотографируем, он у нас получит ногти персикового цвета на ногах и на руках.
Маникюр и педикюр в высшей степени нас удовлетворили. Под конец мы раскрасили циферблат его часов и перстень.
– Что бы еще сделать?
Кора извлекла из письменного стола папы-профессора различные штемпеля и печати, надписи на которых зачитала вслух: «Книжная бандероль», «Печатное издание», «В собственные руки», ну и так далее. Мы выбрали штемпель «Обработано» и пропечатали грудь Детлефа, на которой росли редкие волоски.
– Хорошая фотка получится, жаль только, что нельзя сразу снять и зад, и перед – чтоб можно было прочесть и «Обработано», и «импотент».
– Слушай, а давай заодно пожертвуем этой свинье-копилке серьгу в ухо.
Штопальной иглой Кора проколола Детлефу мочку уха, я же стояла наготове с платком и куском мыла. Детлеф издал во время процедуры какие-то злобные звуки, но не сопротивлялся. Мы продели через дырочку в ухе серебряную проволочку, а на проволочку нанизали маленького негритенка, родом из автомата жевательной резинки.
И в завершение мы сделали множество снимков. Детлеф во всех проекциях, один раз с Корой, другой со мной. Но сами не раздевались, а только по очереди высунули головы из-под пухового одеяла, также в персиковом пододеяльнике.
В бумажник мы ему засунули оригиналы писем и фотокопии, чтобы он знал, что мы их размножили, ну и заодно несколько наиболее удачных снимков.
Покуда Кора вслух зачитывала любовные письма, я обрезала золотые пуговицы с якорями на его темно-синей куртке и аккуратно перешила все до единой на один сантиметр дальше. За этим делом меня вдруг одолели сомнения.
– А ты не находишь, что это нацистские методы? – спросила я у своей веселой подружки.
Кора сумела меня успокоить:
– Так снаружи все равно ничего не видно, разве что крашеные ногти и негритенок. Это он вполне может при желании объяснить условиями пари. Нечего так уж сразу напускать в штаны. А сейчас мы пойдем спать.
Осторожности ради мы не стали гасить свет в спальне, а рядом с кроватью поставили помойное ведро.
– А не стоит ли нам завтра утром, еще до того, как он проснется, подлечь к нему в постель? – спросила я. – Тогда он вполне может подумать, что мы всю ночь с ним развлекались, а потому теперь в расчете.
– Зачем же мы тогда написали «импотент» у него на спине? Мне лень уничтожать эту надпись. И к тому же я не знаю, где у нас смывка для ногтей.
Тогда мы пошли спать, потому что мать разрешила мне заночевать в почтенном профессорском доме. Проспали мы до двух часов, и только непрерывные телефонные звонки смогли нас разбудить.
– Наверняка родители, – простонала Кора и сняла трубку. Но это звонил Карло, он не сумел дозвониться Детлефу по домашнему номеру и желал узнать, куда тот делся.
– Понятия не имею, – отвечала Кора, – он набрался до чертиков, а потом еще хотел заглянуть в какой-нибудь бордель, только не спрашивай меня в какой.
Потрясенный Карло положил трубку. И мы поспешили к розовой супружеской постели. Наш свиненок и впрямь воспользовался помойным ведром. Кора распахнула окна. У Детлефа был совсем больной вид, мне даже жалко его стало. Мы немножко потолкали его, и он с трудом открыл глаза.
– Иди отсюда, – строго сказала Корнелия, – не хватало еще, чтобы мать застала тебя в своей постели.
Детлеф хотел поглядеть, который час, взглянул на розовый циферблат и застонал.
– Сейчас понедельник, – подхватила я, – если поторопишься, можешь успеть за свое окошко в сберкассе, только перегаром от тебя будет разить даже сквозь стекло!
Мы вышли из спальни, а через некоторое время услышали, что он с ужасной бранью поспешил в туалет, а затем в спешке покинул дом. Больше у него никогда не возникало желания нас шантажировать. Но и к Карло он заметно охладел, а мой бедный брат так никогда и не понял почему.
В глубине души я надеялась, что родители Коры пригласят меня в Тоскану. Вот уже много лет они снимали одну и ту же виллу в Colle di Val d’Elsa. Я знала даже, что там четыре кровати. В прежние годы с ними всегда ездил брат Коры, но сама проситься я не хотела – ведь профессор уже оплатил мою поездку в Гамбург, и мне казалось, что я вечно таскаюсь за ними на правах бедной родственницы.
Хотя Кора много раз описывала мне их дом в Тоскане (разумеется, с бассейном), у нее тоже не возникало мысли добиться приглашения от своих родителей.
И вот теперь она была в Италии, загорала, совершенствовала свой итальянский благодаря легкому флирту с шоферами из фирмы «Веспа», ела помидоры с базиликом, пила кьянти. А я?
– Вы часом не лесбиянки? – злобно спросил Карло после той пресловутой вечеринки.
Вместо ответа я опрокинула полную пепельницу на его белую сорочку. Но призадумалась над этими словами. Ну конечно, мы были никакие не лесбиянки, но я не могла не признать, что выкинула из головы своего учителя географии по мере того, как все больше сближалась с Корой. «Ведь есть же что-то ненормальное в том, что сейчас мне не нравится ни один мужчина?» – с тревогой спрашивала я себя. Кора была для меня всем на свете, с ней мне было хорошо, с ней я считала себя защищенной от всех гадостей этого мира. Без нее я чувствовала себя словно полчеловека, но хороша ли такая зависимость?
Те две недели, что Кора отдыхала в Италии, я очень страдала. Была усердной и прилежной, тщательно прибиралась у себя в комнате, привела в порядок кухню, чтобы хоть как-то разгрузить мать, а по утрам, когда мать уходила в дом престарелых, а Карло – в банк, рылась в старых бумагах. Я надеялась обнаружить какие-нибудь документы, знаки памяти, письма от моего отца. Мать явно уничтожила все хоть как-то с ним связанное. Лишь несколько фотоснимков в семейном альбоме она приличия ради оставила, хотя, может, и не из-за приличия, а потому, что именно пустое место в альбоме могло пробудить любопытство, да вдобавок не могла же она утверждать, будто мы появились на свет без помощи отца. Зато мне удалось обнаружить спрятанные в томике Эйхендорфа (который по непонятным причинам не стоял в книжном шкафу, а лежал среди бумаг матери) несколько фотографий молодого человека, который удивительно походил на моего брата. Интересно, кто это и почему его от нас спрятали? На одной фотографии он стоял под ручку с матерью, которой было с виду лет двадцать. «Эльсбет и Карл» – прочла я на оборотной стороне снимка, прочла с трудом, потому что фиолетовые чернила совсем выцвели. Уж не отец ли это нашего Карло? Я ломала голову. Карло не походил ни на мать, ни на сбежавшего от нас отца. У него были черные волосы, очень светлая кожа и синие глаза, он увлекался спортом (очень дорожил своим гоночным велосипедом), был мускулистый и вообще недурен собой, если не обращать внимания на прыщи, которые время от времени его одолевали. Мужчина на черно-белом снимке был тоже темноволосый, и я насочиняла бурный роман между ним и моей матерью.
Интересно, а на кого похожа я? Раньше я надеялась как истинная принцесса походить на короля. Сейчас я не была в этом убеждена. Возможно, я унаследовала от отца свои редкие каштановые волосы, слегка оттопыренные уши, но вот меланхолические черты лица мне наверняка достались от матери. Я не хотела быть такой, как мать, не хотела даже походить на нее и вообще предпочла бы быть яйцом кукушки.
Как-то днем я вернулась с покупками – мать часто оставляла для меня список заказов, – а Карло стоял перед кухонной раковиной и без зазрения совести брил себе ноги.
– С тобой все в порядке? Может, хочешь податься в трансвеститы?
– Так делают все профи. Думаешь, я ежедневно тренировался только ради удовольствия? Завтра участвую в велогонках!
– Думаешь, без волос ты быстрее поедешь?
– Может, и да, немножко, но ноги бреют из-за возможных травм. Очень плохо, если волосы попадут в рану, да, кстати, и массажисту будет проще.
Я очень удивилась. Неужели я недооценивала Карло?
– С каких это пор у тебя есть массажист?
– Массажист будет, когда я стану профи. А ну, слониха, потрудись немножко. Или ты принесешь мне большое зеркало из передней, или сама побрей меня сзади.
Я поторопилась выполнить просьбу, хотя была бы не прочь порезать Карло во время бритья.
– Счастье твое. Кстати, я давно уже хотел спросить, – кто написал картинку, что висит в комнате у Коры?
– А как это ты попал к ней в комнату?
– Если ты соизволишь вспомнить, ни одна сволочь во время вашей вечеринки не обращала на меня внимания. Вот я и решил развлекаться самостоятельно. Итак, кто вас рисовал?
Я не умела врать так лихо, как это делала Корнелия.
– А тебе не все равно? – неуклюже огрызнулась я.
Но ему явно было не все равно. Он начал заламывать мне руку.
– Дядя Коры, – сказала я.
– Не бреши. Я и сам не сразу догадался. Это рисовал отец. Внизу стоят его инициалы, я сразу подумал, что где-то их видел, но не сразу понял где.
Не вытерев ноги, брат подбежал к своему запертому (как всегда) письменному столу и достал из ящика маленький невзрачный сельский пейзаж. В углу были инициалы – переплетенные Р. и В., то есть Роланд Вестерман. Я покачала головой.
– А теперь давай рассказывай. Вы были у него в гостях, да? Если сейчас же не скажешь мне всю правду, я обо всем доложу матери.
Ну почему эта мысль казалась мне такой ужасной? Потому что я боялась своими признаниями разбить сердце матери. Тема «отец» была в нашем доме табу, одно лишь упоминание о нем могло вызвать катастрофу. Когда отец покинул нас, мы с Карло были совсем маленькие и на первых порах спрашивали, куда он исчез. Но выражение лица матери, выдававшее смертельный страх, ее белое лицо без слез, дрожание ее рук говорили мне гораздо больше, чем стиснутые губы и беспомощное покачивание головой.
– Мы были в Любеке.
Итак, я созналась. Карло лопался от любопытства, и я нерешительно рассказала ему о том, что отец развозит анализы крови, что он живет в ужасающей бедности и вообще в недостойных условиях. О своем собственном потрясении при виде его пьяных выходок, о его манерах, о внешности совершенно опустившегося человека я не обмолвилась ни словом, как и о том, где мы добывали деньга на поездку.
Карло так разволновался, что даже перестал соскребать черную щетину со своих ног. Его ненависть к отцу запылала от моего рассказа ярким пламенем. Брат не мог понять, как это мы могли только ради того, чтобы он написал наш портрет, побывать у него несколько раз.
– И какого о нем мнения Кора? – спросил он, потому что дорожил мнением Коры.
– Они с отцом хорошо поладили.
Корнелия была единственным человеком, который сразу почувствовал мое разочарование и перед которым я без оглядки могла открыть свое сердце. С Карло, который меня недолюбливал, я не могла быть уверена, что он сдержит слово и не расскажет все матери. Он мог рассказать, чтобы причинить ей боль, чтобы поинтересничать перед ней, чтобы доказать, что я испорченная и недостойная дочь, которая нарушила семейное табу.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?