Читать книгу "Новобранцы холодной войны"

Однако с Кинне вышла серьезная накладка – эта слежка спутала все карты Мансура. И профессия у нее подходящая, и место работы козырное, и желание рисковать наличествует, но она под колпаком у MIT. Это как берешь румяное яблоко, огромное и ароматное, разрезаешь в предвкушении наслаждения, а внутри сидит жирный червяк и разве что не ухмыляется нагло.

Вербовать Мансур, в принципе, не был уполномочен, но собирался сообщить в Центр о существовании Кинне. Как проводить вербовку, он знал и умел. Фактически уже осуществил подготовительный, пристрелочный разговор. Очевидно, что она готова к чему-то подобному. Но Мансур не обладал опытом вербовки, и к тому же руководство Управления нелегальной разведки не хотело рисковать им самим в случае неудачной попытки. Не для того так тщательно Мансура готовили. Личным контактом его в Стамбуле не обеспечили, оговорили только бесконтактный способ, и то на экстренный случай. С Эмре была лишь разовая встреча – для передачи документов. И в целях безопасности, и опять же из-за отсутствия достаточного опыта.

Теперь Мансур голову сломал, что он предъявит Центру и как объяснит свою задержку в Стамбуле. И все-таки сообщить было необходимо. Уже вечером, помотавшись по городу и проверившись, он оставил послание в Центр, подробное, детальное обо всех своих стамбульских перипетиях.

Полый камень на набережной за городом – удобный тайник. Сидишь с удочкой – впереди Босфор, позади каменная подпорная стенка и дома вдалеке. Убедился, что по проливу не идут суда или прогулочные яхты, и успел заложить шифрованное послание.

Все неплохо: и местоположение, и само устройство тайника, совершенно незаметного и даже покрытого мхом. Но зима, ветер, ледяные брызги, летящие от волн, бьющих, как хлыстом, по парапету, и то и дело принимавшийся снег, готовый вот-вот повалить хлопьями, несколько портили настроение.

Мансур стучал зубами так, что скулы сводило, не спасал даже старый свитер Бахрама, взятый напрокат и вонявший, как старая пепельница. Дрожь Мансура пробирала еще и при мысли, какой ответ даст ему Центр. Пора собирать вещички и малой скоростью двигать обратно в Москву?

«Вот отец обрадуется, особенно если узнает, что в моей неудаче замешана женщина», – размышлял он, складывая удочку и пряча ее в чехол. К своему удивлению, обнаружил ее за старым шкафом в бывшей своей комнате. С ней мальчишкой бегал когда-то на мост Галата и азартно ловил рыбу, не обращая внимания на снующие за спиной машины и толпы разноязыких туристов.

Ответ пришел, на удивление, быстро и поначалу показался тривиальным, а затем довольно-таки пространным. Только при внимательном неоднократном прочтении Мансур начал понимать, что таилось между строк. Первая фраза «Мы недовольны вашей самодеятельностью» была ожидаемой, но далее следовало: «Вам надлежит немедленно следовать по заданному маршруту и приложить все усилия, чтобы добиться определенной в вашем послании цели. Войти в контакт и в доверие к означенным лицам. По поводу К. не предпринимать никаких шагов, этим займутся другие».

Центр, очевидно, имел в виду не только вербовку Кинне, а необходимость вывести ее из-под удара любыми способами, чтобы Секо не навредил Мансуру и не увязал с его персоной неприятности, происходящие с сестрой. Таким образом, Центру придется подчищать за ним, хотя он ни сном ни духом по поводу слежки и того, с чем вообще связано это наблюдение.

Январь 2022 года, Ирак, г. Эрбиль – горы Кандиль

В облаке пыли автобус вез Мансура уже по территории Ирака. Граница пройдена. Он устроился на заднем сиденье среди вещей попутчиков, не уместившихся в багажном отделении, загроможденный мешками, чемоданами и баулами, сшитыми из старых ковров, от которых несло псиной.

Мансур хорошо знал эту атмосферу, обычаи, язык и не испытывал ни малейшего дискомфорта или волнения. Он по достоинству оценил замысел генерала Александрова, погрузившего его в эту обстановку. Мансур жил здесь и сейчас, не чувствуя себя разведчиком. Его настоящая, а не легендированная жизнь могла сложиться точно так же. Оставшись без родителей, он вряд ли смог бы учиться дальше, и тем паче с его родословной. Подался бы в РПК. Не исключено, что остался бы при Бахраме, но в Стамбуле для подполья боевого крыла становилось все более опасно. Тиски из сил полиции и контрразведки сжимались все сильнее.

В Эрбиле Мансура встретил проводник. Конечно, ему предстояло не через топи и леса пробираться, однако попасть на базу РПК без сопровождающего новичку просто нереально. В первую очередь, из-за недоверия, хотя часть проверок проводится обычно еще задолго до прибытия нового бойца на базу РПК в горы Кандиль. Благодаря рекомендации Бахрама в случае с Мансуром проверку отложили до того, когда он окажется в Ираке. А во вторую очередь, необходимо знание паролей, обновляющихся регулярно, а то и несколько раз на дню.

Проводник оказался высоким, сутулым парнем с продолговатым смуглым лицом и усами, редкими, какие бывают у подростков. При этом молодо он не выглядел. А шрам на шее, багровый и уродливый, говорил о том, что он не просто порученец и проводник, а сам воевал и молодость его прошла бурно.

Он встретил Мансура на автовокзале, посадил его в коричневый местами ржавый джип, пропахший табаком и консервами. Мансур сразу подумал об отце. Тот даже в Москве в джипе таскал с собой и питьевую воду, и консервы – все самое необходимое, как если бы ему пришлось вдруг выживать в пустыне, воевать одному против всех, и тогда машина стала бы его единственным пристанищем, домом и столовой.

Мобильный телефон проводник попросил отдать ему еще в городе, разобрал его цепкими смуглыми пальцами и сунул в экранирующую сумку.

Пока не стемнело, за окном промелькнули окраины Эрбиля, несколько деревень, а затем уже ехали по серпантину в горы. Мансур увидел курдский флаг на холме. В полутьме полотнище показалось черным. И это видение было тревожным. Он разглядел и силуэты домиков ферм.

Затем ехали в темноте, в горах, с выключенными фарами. Посты проезжали, но Мансур некоторые из них даже не заметил, настолько они были хорошо замаскированы. Хотя первый кордон из трех бойцов с автоматами стоял прямо на дороге. Заглянули в машину, пахнув табаком и мятной жвачкой, кивнули водителю, услышав от него пароль. Затем позволили ехать дальше.

Опустив оконное стекло, Мансур вдыхал сырой горный воздух, куртка, которую пришлось застегнуть доверху, не спасала, холод пробирал до костей. Пахло мокрыми камнями, туманом и близким снегом. Он знал этот запах, и в Москве всегда ощущал, когда начнется снегопад, – предчувствие метели пробиралось в город задолго до снежного заряда пронзительным холодом, сушило губы и морозило уши.

– Закрой окно, – бросил через плечо проводник, всю дорогу куривший «Шумер» из черной пачки с арфой на этикетке. Угостил и Мансура, но тот привык к более крепкому табаку и не впечатлился.

Он послушался, и, когда закрыл окно, стало слышнее шипение рации, лежащей около рычага ручного тормоза. Мансур поерзал на сиденье, вдруг ощутив весь масштаб своего положения. Вот только теперь ощутив…

Когда нет никакой связи с «большой землей», нет ни одного знакомого рядом, а есть только подозрение во взгляде проводника, и такими же колючими взглядами его наверняка встретят сотрудники курдской службы безопасности. Как он пройдет их проверку: расспросы, полиграф? Хотя и то и другое Мансур неоднократно испытал на себе и во время репетиций предстоящих проверок, и по-настоящему. Его проверяли так же, как и любого другого сотрудника Управления нелегальной разведки СВР, несмотря на довольно юный возраст, с которого его начали готовить к работе. Никто из руководства Мансура не испытывал иллюзий по поводу его молодости. Воюют курды с четырнадцати лет, а то и младше, взрослеют слишком рано… Недооценивать не стоит.

У Мансура душа ухнула в пустоту, образовавшуюся от внезапного страха. Но тут же он осознал еще и то, что слишком стал похож на отца. Тот отличается удивительным хладнокровием. Только курит и прячется за дымовой завесой, что бы ни случилось, а по его худощавому смуглому лицу никогда не поймешь, о чем он думает. Вспомнив это выражение отцовского лица, Мансур успокоился, словно надел на себя маску Горюнова. Даже удалось задремать.

Вскоре машину поменяли, он пересел в другой джип, и они проехали несколько километров в обратном направлении с другим водителем. Мансур даже было подумал, что сегодня его заезд на одну из баз РПК не состоится, однако джип, свернув на другую дорогу, неприметную на первый взгляд, поехал снова в горы. Путали следы. Долго катались. Мансур снова задремал и увидел вдруг поле с пижмой, цикорием, васильками, сухое, степное, такое поле может быть только в Подмосковье. Саша называла ему эти травы, ведь она биолог по профессии…

– Вылезай! – кто-то хлопнул ладонью по крыше машины прямо над головой Мансура.

Он вздрогнул, проснувшись. Стояли на обочине в темноте. Едва Мансур вышел из джипа, машина уехала.

– Дальше пешком, – распорядился кто-то из темноты. Вспыхнул огонек сигареты, на мгновение осветив смуглое лицо и край черно-белой гутры.

– Что там за свет? – спросил Мансур, когда, запинаясь о камни, он брел по тропинке за своим провожатым. – Вроде как деревня.

– Тут небольшие фермы, – отозвался курд. – Среди них замаскирована и наша база. Одна из, – уточнил он.

Вскоре они пришли. Мансур почувствовал, что перед ним распахнулось что-то похожее на полог, дунул ветерок и запахло едой. Его подтолкнули в спину в подобие тамбура. Брезент за спиной опустился, и только тогда он увидел свет, очутившись в палатке. На полу спали человек десять курдов, в углу стояли автоматы в пирамиде, на столе бубнил на курманджи старый телевизор.

– Наружу не выходи, – распорядился проводник, – турки бомбят по ночам, беспилотники летают, попадешь в кадр, мало не покажется. Это будет последняя съемка в твоей жизни. Возьми там в углу одеяло и ложись. Выспись. Завтра утром за тобой придут.

Но пришли ночью. Тихо растолкали, чтобы не будить остальных. Пока Мансур, сидя на полу на своем матрасе, натягивал кроссовки, сказали:

– Надо поговорить.

Явно хотели напугать, чтобы стал откровеннее. Но и к такой линии поведения службы безопасности курдов Мансура готовили. И Авдалян, который проходил через эти жернова, и отец. Горюнова – старшего мурыжили в меньшей степени, чем Авдаляна, но тоже обрабатывали. Отец, как понял по некоторым намекам Мансур, заходил к курдам РПК с такими рекомендациями и заданием, что довольно быстро вышел на самого Карайылана.

Мансура ждала другая судьба.

– Я вам уже в сотый раз говорю. Я жил в горах, у брата Бахрама, такого же сморщенного, как и сам Бахрам, – повторял Мансур. Он сидел на стуле у окна, заколоченного изнутри фанерой, а снаружи еще к тому же наверняка заложенного мешками с песком. Фанера для эстетики. На ней оставались старые рекламные объявления. Фанерку, выражаясь культурно, использовали вторично, а проще говоря, сорвали с какого-нибудь рекламного щита, стоящего вдоль дороги. Подобрали, что плохо лежит. – Старик меня таскал в мечеть по пять раз на дню, курил медуах и вел пространные разговоры о том, как жили раньше. Мне что, назвать всех баранов деревни поименно и мальчишек заодно?

– Мы подозреваем, что ты не Мансур.

– Вот тебе и раз! – он уже разозлился по-настоящему. – Может, откопаем мою мать и сделаем тест ДНК? Я покажу, где могила. Знают о ее местоположении немногие.

– Все, кто тебя знал, или погибли, или пропали в неизвестном направлении. Ты внешне изменился. Те фотографии, что мы нашли… – допрашивающий Мансура, крепкий, даже слегка полноватый курд с мешками под глазами поставил ногу в берце на стул, облокотился о колено и смотрел на Мансура, как бы сказал Горюнов, как солдат на вошь. – Их сложно сопоставить с твоей физиономией.

– Я не пойму, если бы я… если бы Мансур был какой-то важной персоной, тогда понятен смысл выдавать себя за него. Я хочу воевать рядовым бойцом за Курдистан, за курдов, за мать, которую убили и сбросили в Босфор на съедение рыбам. За Аббаса, убитого при странных обстоятельствах в Сирии, за Бахрама, который уже слишком стар. Не хотите меня брать, отправьте обратно в Эрбиль! И идите вы… – Мансур добавил по-турецки одно из любимых выражений отца, о которых Саша не догадывалась, потому что, когда Мансур с ним ругался, делали они это исключительно по-турецки.

Курд из службы безопасности турецкий знал. Побагровел, но сдержался и не ответил. Только покачал головой.

Не зря отец советовал не оставлять имя Мансур Булут, не строить на этом легенду – или заподозрят бог знает в чем или не поверят. Второе казалось невероятным, но на деле воплотилось в жизнь. Мансур уже сомневался во всей затее.

Январь 2022 года, Турция, г. Стамбул

Слежка за Кинне прекратилась так же внезапно, как и началась. Но осталось чувство, что вот-вот что-нибудь произойдет, непременно в ближайшее время. Она не замечала больше наблюдателей, но при этом ощущение, что за ней приглядывают, не пропало. А через несколько дней после отъезда Мансура нашла в почтовом ящике на лестнице около фикуса записку от Бахрама, написанную корявым почерком старика: «Не волнуйся, живи как прежде. Все уладилось».

Что уладилось, как жить «как прежде», если уже давно так жить стало невмоготу?..

Когда появились эти двое – муж и жена, Кинне сразу смекнула, что они не на прием. Однако те исправно изображали пациентов. Женщина пожаловалась на бесплодие, а муж неуверенно кивал и краснел вполне натурально. Кинне поняла, что они не турки, вроде бы сербы, если судить по фамилии – Батрович.

Вечером того же дня, когда состоялся прием Батровичей в клинике, события стали развиваться не по плану Кинне. Она собиралась, укутавшись в плед, вечером попить кофе, сидя дома на балкончике, и полакомиться купленным на Капалы Чаршы пешмание. Кофе она пила на ночь – от усталости бессонницей не страдала.

Только она уложила на банкетку ноги, гудевшие от долгого рабочего дня, и отпила крепкого кофе, как услышала звонок в дверь.

Муж сегодняшней пациентки Батрович, взволнованный, стоял на пороге. Редкие жиденькие волосы, рыжеватые, а может, подкрашенные, шевелил сквозняк, гулявший на лестничной клетке. Кинне придерживала ногой в шлепанце тяжелую деревянную дверь, которая норовила захлопнуться. Из квартиры вытягивало прощально запах кофе, который непременно остынет, когда она вернется домой. А то, что придется уезжать, стало понятно уже по панике, плясавшей в глазах Батровича.

– Доктор, прошу вас, не откажите! У моей жены высокая температура. И сильная боль в животе. Вызвать «скорую помощь» – вы же понимаете, непонятно, какой врач приедет, а вы ее лечащий врач. Не так ли?

– Вообще-то, я не езжу на дом, – попыталась отказаться Кинне.

– Я вам заплачу, – приложил руки к груди Батрович. – Умоляю вас! Ночь впереди. Вдруг станет хуже…

Кинне кивнула и пошла собираться. Бесплатно она не собиралась ехать куда-то вечером. Сдерет с Батровича двойную плату.

Внизу у подъезда соседнего дома ждала машина. Как решила Кинне – арендованная. Вряд ли у иностранцев здесь своя машина, к тому же номера стамбульские. Уже когда села на заднее сиденье, подумала, утешая себя, что это все же не слишком авантюрное решение – поехать с почти незнакомым человеком.

В конце концов, если бы это были злоумышленники, то зачем такая сложная схема, чтобы заманить ее в ловушку. Напали бы около дома и сунули в машину. Это умозаключение Кинне успокоило. Она стала смотреть в окно. Разговор с Батровичем не клеился. Он взволнованно сопел, подавшись к рулю и всматриваясь в дорогу, будто сел за руль только вчера или плохо ориентируется в Стамбуле.

Оторвавшись от созерцания слезливой улицы зимнего вечернего Стамбула, она поймала на себе взгляд Батровича через зеркало заднего вида. Умный взгляд, совершенно не растерянный. Но мужчина мгновенно отвернулся, и Кинне решила, что так сосредоточенно Батрович смотрел не на нее, а на машины сзади, собираясь перестраиваться из ряда в ряд.

Подъехали к трехэтажному дому в районе Эйюп, где, по большей части, живут ортодоксальные мусульмане. Фанатики. По вечерам сюда и вовсе лучше не соваться. Здесь хватает и негров, и цыган. Кинне стало не по себе. Зачем богатые люди, обращающиеся за медицинской помощью в клинику Анадолу, стали бы селиться в таком районе? Туристов тут, мягко говоря, не любят. Предположить, что у Батровичей в Эйюпе знакомые или родственники… Кинне нервно расстегнула сумку, лежащую у нее на коленях, и даже взяла в руку телефон, но Батрович, словно услышав ее мысли, сказал бодро:

– Госпожа Кара, мы уже подъезжаем. В этом районе живет наш земляк. Он нас и пригласил к себе. Конечно, у нас есть средства на хороший отель, но серб серба не обидит. Милован очень соскучился по родине, по родному языку… Это, кстати, его машина, – Батрович похлопал по рулю. – Район, в общем-то, неспокойный, но что я вам рассказываю, вы же местная.

Звучало правдоподобно. И старый дом показался аккуратным и довольно опрятным внутри. На ступенях лестницы стояли горшки с растениями, около высокой деревянной блекло-красной двери на втором этаже лежал чистый желтый коврик. Когда Батрович отпер замок своим ключом, Кинне увидела в длинном узком коридоре, освещенном тремя бра, висящим по стенам, обувь, в том числе и детскую, сложенную прогулочную коляску. Пахло кофе и духами.

– Проходите прямо и направо, – сказал Батрович.

Она не увидела спальню, как ожидала, с госпожой Батрович на одре. Это была большая гостиная с тремя окнами, зашторенными шелковыми портьерами. Два бежевых дивана, один напротив другого, имитация камина, обеденный стол вдоль череды окон, черный, на крепких квадратных ножках. Несколько эстампов на салатового цвета стенах. Но… пустовато для семейной пары. Не хватало личных памятных вещей.

На диване сидел мужчина. Он встал при виде Кинне и кивнул вежливо, но, как ей показалось, деловито. Он не походил на турка. «Наверное, хозяин дома», – подумала Кинне, ее сознание еще пыталось найти успокаивающие доводы.

– А где ваша жена? – Она обернулась, но Батровича за ее спиной не оказалось, он испарился.

– Присядем, – предложил незнакомец доброжелательно. – Вы не пугайтесь. Несколько минут с вами поговорим, и вас отвезут домой. Просто у вас дома или на работе такие разговоры могут быть для вас опасны.

«Может, они от Секо?» – мелькнула еще одна наивная догадка, но она тут же поняла, что надежды напрасны.

– Я не от вашего брата и не из MIT. Вы женщина умная и образованная, мне посоветовал человек, успевший вас немного узнать, что с вами не стоит ходить вокруг да около.

– Кто вы?

– Позвольте я продолжу, и тогда вам все станет ясно.

– Я сейчас же ухожу! – она так и не села, сделала шаг к двери, но ее не стали задерживать. Мужчина молчал. Кинне обернулась, почувствовав угрозу в этом молчании.

– Вы можете идти, но в ваших интересах остаться. Вы хотя бы чуть должны быть благодарны нам за то, что вас перестало преследовать наружное наблюдение турецкой контрразведки. Для этого нам пришлось здорово поднапрячься. Впрочем, мы можем отыграть все назад. Но это не угроза. Вовсе не на угрозах и шантаже нам хотелось бы строить с вами дальнейшие отношения.

От испуга Кинне никак не могла разглядеть лицо собеседника, оно словно бы распадалось на составляющие, которые она воспринимала по отдельности. Серые глаза, понимающие и даже чуть снисходительные, черная короткая щетина на квадратном подбородке, легкая седина, хотя он явно не стар. Невысокий. Небольшая родинка на крепкой шее, переходящей в покатые плечи тренированного человека. Он походил на дзюдоиста. Кинне когда-то в Сорбонне делала исследование, какие группы мышц развиваются больше при занятиях определенным видом спорта. Этот точно дзюдоист.

– Все же присядьте, – тихим голосом попросил он. – Разговор не займет много времени.

Кинне села на краешек стула боком к столу, словно готовилась убежать в любой момент.

– Хорошо, давайте тут. – Он тоже подошел к столу и сел напротив. Положил руки на столешницу, почти квадратные ладони с короткими смуглыми пальцами. – Госпожа Кара, сразу оговорюсь, не в ваших интересах кому-либо раскрывать детали нашей сегодняшней встречи и содержание разговора. Нас завтра в этой квартире не будет. А если вы заявите о нас и нашем предложении, то сами окажетесь в положении подозреваемой, особенно с учетом вашей биографии и происхождения. Мы хотели предложить вам сотрудничество. Ваша работа подразумевает встречи с иностранцами, которые работают в консульствах разных стран, находящихся в Стамбуле. И не только. Специально к вам приезжают из Анкары. Ведь вы общаетесь с англичанами, американцами…

– Допустим, – согласилась она, испытывая странное ощущение, будто сердце замедлилось, бьется через раз, и дыхание стало более редким, все замерло внутри. – Что конкретно вы мне предлагаете?

– Это рискованно, не скрою. Но судя по тому, как нам вас охарактеризовали, вам наскучила пресная жизнь. Речь идет о работе на разведку. На русскую разведку.

– Что я могу вам дать? Рассказать химическую формулу крови жены консула или раскрыть еще какую-то врачебную тайну? – Она улыбнулась, с ужасом понимая, что эта встреча может быть следствием недавней слежки. Это все та же турецкая контрразведка! Ее пытаются спровоцировать, чтобы получить повод для ареста. Только они могли сделать так, чтобы наружка от нее отстала. Какая еще русская разведка? – Об этом не может идти и речи.

Она встала, демонстрируя, что разговор окончен. Мужчина сидел.

– Что вас пугает? Думаете, мы турецкие контрразведчики? – Он посмотрел ей в глаза. – Вы считаете, что это провокация, чтобы вас арестовать? А разве когда-нибудь контрразведке требовался повод, чтобы произвести арест? Схватили бы и разбирались с вами уже в камере. Вы бы стали там очень откровенной. Достаточно того, что ваш брат Секо подручный Карайылана, а вы это скрываете и живете под другой фамилией.

– Вы читаете мысли? – Кинне села. Как бы ни сложилась ситуация в дальнейшем, у этих людей, кем бы они ни были, слишком много сведений о ней. В самом деле, повод для ареста уже искать не стоит.

– Я вижу ваши сомнения, понимаю ход мыслей человека, оказавшегося в вашем положении. Еще раз повторю, мы не хотим причинить вам вред. Напротив, готовы защищать вас по мере возможности. На днях мы вышли на одного человека в руководстве вашей клиники, вернее, из совета директоров, который смог потребовать от турок оставить вас в покое. Он объяснил, что вы заметили слежку, напуганы и хотите уехать из страны, а он не намерен терять такого специалиста, который удовлетворяет самых требовательных клиенток из-за границы, жаждущих получить ребенка, в том числе дамочек из дипкорпуса разных стран, в особенности представительниц США и Великобритании. В разговоре с одним из сотрудников спецслужб он упомянул, что вы никак не связаны с курдами. Человек этот имеет вес в обществе. Его послушали.

– Допустим. Я вам благодарна. Вы хотите сказать, что в случае моего отказа все можно повернуть вспять? У меня есть выбор?

– Есть. Дать подписку и уйти. Никто вас не побеспокоит больше, если вы не пожелаете. Подписка нам нужна, чтобы обезопасить себя, чтобы вы не заявили. Она сдержит ваши порывы. Всего лишь. А что касается «повернуть вспять», – он задумался. – Мы не американцы и не англичане, которые любят такие трюки проворачивать.

– Вы всерьез считаете, что я с моим «анамнезом» могу куда-то сунуться и на кого-нибудь заявить? Меня же первую и прихватят.

– И все-таки я попрошу сделать нам одолжение. – Он протянул ей через стол сложенный листок бумаги. – Пожалуйста.

– В начале разговора вы утверждали, что мы только поговорим и я смогу уйти спокойно, – напомнила она, повертев в пальцах листок, не торопясь его разворачивать. – Без этого всего. А сейчас ваша просьба звучит как угроза. Если не… то…

– Напрасно вы так решили. Можете уйти, – неохотно признал он. – Это лишь просьба.

Она развернула листок, тот был чист. Кинне подняла глаза на собеседника.

– Я продиктую, – отреагировал он. – Это должно быть написано вашей рукой. «Я, Кинне Кара, 1993 года рождения, урожденная Тэли Четин» и так далее. Ведь курдов многие годы заставляли брать турецкие фамилии.

Кинне посмотрела на него обреченно. Они в самом деле всё про нее знают. Как это обернется для нее, если она не согласится? Сейчас он утверждает, что никаких последствий отказа не будет, потому что ему необходимо ее заполучить. Пока что он избрал тактику уговоров. Изображает, что понимает все ее проблемы и сочувствует.

Она написала все как он велел, поставила подпись и замерла в ожидании.

– Понимаю, вас интересует наше дальнейшее сотрудничество. От вас пока не требуется ничего сверхординарного. Никакого риска. Он противопоказан в нашем деле. Вы продолжаете жить как жили. Но… Если подворачивается возможность более плотно познакомиться и подружиться с иностранцами из дипкорпуса, находящимися в генконсульствах в Стамбуле или в посольствах в Анкаре, следует это сделать. Ненавязчиво, аккуратно. Все, что удастся узнать, сообщите мне. Информация будет щедро оплачиваться. Как удобнее передавать вам деньги, мы обсудим позднее, однако, как я полагаю, наличными в вашем случае безопаснее. Но информацию, прежде чем платить, сперва проверят. Уж не обессудьте.

– Как я вас найду? – Кинне адрес этой явочной квартиры не запомнила, только район.

– Пока что я буду сам на вас выходить. Условимся так: когда вы найдете в вашем почтовом ящике вот такую почтовую открытку, – он показал ей картонку с видом на Голубую мечеть, – вы в этот же день вечером в двадцать часов прогуляетесь по мосту Галата по направлению к старому городу. Если за вами не будет хвоста, я подойду и скажу, где состоится встреча тем же вечером. Не хочется подвергать вас опасности лишний раз.

«Опасности», – мысленно повторила Кинне, подобрав ноги и пытаясь понять, сможет ли она сейчас встать и идти, чтобы мужчина, сидящий напротив, на заметил, как дрожат у нее колени.

Ее разозлила такая быстрая адреналиновая реакция организма. Она всегда считала себя более крепкой. Вдруг вспомнила, что совсем недавно говорила о том, как жаждет разбавить свою пресную жизнь. Рассказала Мансуру, и вот сразу такое предложение… «Совпадение», – попыталась она отмахнуться от догадки, но та засела занозой. Причем не такой, как обычная щепка, а скорее, как шип розы. Он сперва едва заметно уколет и затем какое-то время не беспокоит. До тех пор пока однажды ночью не проснешься от пульсирующей боли начавшей нарывать раны.

– Формулировка «лишний раз» обнадеживает.

– Если у вас будет срочная, на ваш взгляд, информация, мы дополнительно обсудим способ связи, но пока это несколько преждевременно. У вас есть какие-то вопросы? – Он взглянул на часы. – Батрович отвезет вас домой.

– Могу доехать на такси. – У Кинне вертелся на языке единственный вопрос: «Не шутка ли весь разговор?» Сейчас этот мрачный тип засмеется и подтвердит, что все это розыгрыш.

– Это нецелесообразно, – возразил он.

– А как мне вас называть?

– Диян. Да вот еще, – он потер лоб. – С кем-нибудь из иностранных пациентов вы, может, более близки?

– Ну близостью это не назовешь, впрочем, да, приятельские отношения возникли с семьей американцев. Пару раз они приглашали меня к себе домой. Я веду беременность жены сотрудника их Генконсульства. Джеймс и Мэри Торнтоны.

– О чем шел разговор во время таких встреч? – требовательно спросил он.

Тон разозлил Кинне, но она удержала себя от дерзкого ответа. Задумалась.

– Ни о чем. Что во время таких встреч обсуждают? Погоду, национальные блюда, традиции. Говорили о достопримечательностях Стамбула. – Она вдруг вспомнила, что совсем недавно уже рассказывала кому-то о встречах с Торнтонами. И этот кто-то был Мансур. Кинне поведала Дияну и про аргентинца, о котором упоминалось в разговоре с американцами, и о холодном климате столицы, в которой ему приходится существовать.

– Вы можете пересказать ту беседу дословно?

…По дороге домой Кинне не разговаривала с Батровичем. Преследовало ощущение, что ее ограбили, раздели и в таком неприглядном виде оставили посреди улицы на потеху зевакам. Они знают о ней все – и адрес, и место работы, и настоящую фамилию.

«Уехать, – подумала она, – вернуться в Европу. Хоть в Париж, хоть в Италию», – Кинне успела немного изучить итальянский, с ней на курсе училось много итальянцев из Неаполя, и они хорошо общались. Остались надежные знакомства.

Она покосилась на спину Батровича и запоздало поняла, что детская коляска и обувь в коридоре квартиры – это декорации к спектаклю по усыплению ее бдительности. Им удалось все провернуть довольно успешно. Где гарантия, что ее не достанут в Европе, если она туда убежит? Или их волнует только здешняя ее работа и близость к американцам и другим иностранцам?

Кинне зашла в подъезд своего дома, оглядываясь, взбежала по лестнице, едва не сбив по дороге горшки с цветами, стоящие на ступенях, лихорадочно заперла дверь на два замка и длинный засов, которым никогда не пользовалась. Но защищенней себя от этого не почувствовала. Временное убежище.

Следующая мысль была обратиться к курдам, уйти на нелегальное положение, бежать из страны, сменить очередной раз имя и даже внешность. Кинне выглянула в окно, машина Батровича исчезла в ночи. Пошел дождь, который к утру наверняка перейдет в мокрый снег. А уже часам к девяти он растает, словно упал на мощенные камнем дороги и тротуары Стамбула с огромной высоты и с большой скоростью, разбился и остались только темные влажные пятна.

«Меня тоже кинули с высоты, разбилась в лепешку, – подумала Кинне, знобливо поводя плечами и плотно зашторивая окна. Ей казалось, что теперь за ней постоянно наблюдают через любую щель и в замочную скважину. – А может, еще ничего. Бывает, что и утром снег уцелеет где-нибудь в тени, в подворотне, под старинной аркой… Всегда успею задействовать план побега с помощью РПК. Секо меня не оставит. Правда, если узнает, во что я ввязалась, и если успеет эвакуировать, то наверняка изобьет. Он суров – Секо».

Она готова была сама себя избить, если бы помогло. Но своей вины Кинне не чувствовала и, как ни анализировала, не смогла ее отыскать. Не сделала она ничего такого, что могло бы вызвать интерес к ней спецслужб, тем более российских.

«Российских, – повторила Кинне про себя, словно пробуя это слово на вкус и прикидывая, с какими странами она никогда не согласилась бы работать. – Турки на первом месте, – сразу же решила она и улыбнулась невесело. Работает-то она в Турции и в конечном счете на турок. Выбор страны для работы оказался, как ни странно, для нее очевиден. Турецкий – родной язык. Тут она знает все правила жизни и быт, а в Европе кому нужна курдянка, пусть и с турецким паспортом, там своих врачей хватает, в том числе и эмигрантов. Найти работу очень сложно. – США, Великобритания… – продолжила она список нежелательных “хозяев”. – Франция». С двуличными переменчивыми французами она тоже дел иметь не хотела.