Читать книгу "Подкидыш или счастье на дороге не валяется"

Глава 9

Александр.

Я всегда был в хорошей спортивной форме. Сейчас же, за неимением особого выбора досуга, довёл свое тело до идеала. Никакой гордости это не вызывало, это просто способ убить время. Вот чего в камере хватало с лихвой – это времени. Оно было тягучим и вязким, как нуга.

Я все ещё не мог обелить своего имени. Даже смешно – столько дерьма я в жизни наворотил, прогрызая себе путь наверх, а посадили меня за то, чего я не делал, хотя хотелось, признаю. Редко ненавидел людей, а покойную – ненавидел. За то, что сделала, за неизвестность, что сдавливала тисками, не давая вдохнуть воздух.

И тогда я поднимался с койки. Деньги давали здесь определённые преимущества. Все дожидались вердикта судей в общих тесных камерах, пахнущих грязными носками и дешёвой едой. Я жил отдельно. Мне говорили, что я сойду с ума от одиночества, но плевал я на чью-то компанию.

Я поднимался с койки и шёл к турнику. Провисал на нем, чувствуя всю тяжесть своего сильного тела. А затем, раз за разом подкидывал себя наверх, не считая, не зацикливаясь на результате, чувствуя, как мышцы наливаются усталостью, а в голове не остаётся места для мыслей. Затем упирался костяшками в бетонный пол и снова принимался истязать себя. И так раз за разом, день за днем.

Дней было много.

– Я чувствую себя ущербным, – сказал Артур. – Глядя на тебя. Совсем жиром заплыл, может мне тоже сесть в тюрьму?

У него был ребёнок, у Артура. Мальчик. Маленький, конопатый, в мать, смешной даже. Бегал и пытался болтать, когда я видел его последний раз. Так что эти слова были совсем неуместны.

– Потеряй своего сына, сбрось жену с балкона и занимай соседнюю камеру, – пожал плечами я.

– Прости, – стушевался он.

Я больше не просил его найти дочь. Никого не просил. Знал – ищут. Маленькую девочку со слишком длинным, взрослым для неё именем, искали по всей России. И менты, и по моим каналам. И при этом я чётко понимал, что не найдут. Никто не найдёт мою дочь, кроме меня. Они просто теряют время. А я здесь был долго, так долго, что если сел бы вдруг писать свою биографию, этому эпизоду жизни придётся уделить не меньше целой главы.

– Работай, – бросил я. – Просто иди работай.

Он ушёл. Я посмотрел на стену. Там – полуголая девица с вульгарно выпирающими из купальника формами. Осталась от прежнего обитателя камеры, а я не стал от неё избавляться, хотя своей дешевизной девушка порядком меня бесила.

У каждого Робинзона должна была быть своя Пятница, пусть даже такая раздражающая. Иногда я ловил себя на мысли о том, что неплохо было бы отмечать на стене крестиком каждый день проведенный здесь. У меня был смартфон, в нем календарь и все соответствующие приложения, но время терялось, оно убегало и растворялось в бесконечности.

Сначала прошла неделя. Потом вторая. Месяц. Потом два. Я лежал на узкой кровати, на которую слава богу притащили нормальный матрас и смотрел в потолок. Думал о маленькой девочке, которая никому в целом свете не нужна. Если быть честным, она и мне не нужна была, я не просил её появления, я просто принял его. Я слишком мало времени с ней провел, чтобы понять хоть что нибудь. Одно я понимал – я несу за неё ответственность. И я, черт побери, не справляюсь.

Потому что я здесь, лежу на узкой кровати в тёмной камере, смотрю на ненавистную рыжую с плаката и ничего не могу сделать. А она, моя дочь, кровь от крови моей – неизвестно где. Быть может Милана просто оставила сумку в лесу. Тогда маленькая девочка долго плакала, ожидая, что к ней кто нибудь придёт на помощь, но никто не пришёл. Сумка так и стоит на прежнем месте, припорошенная осенними листьями, а в ней…

– Черт! – орал я. – Ненавижу!

Легче не становилось. Иногда я думал о том, что она у чужих людей. Которые не любят её, просто потому, что чертовски сложно любить чужого ребёнка, тут и своего полюбить нужно время. И она жаждет тепла, внимания, заботы, но все что ей дают – не умереть. При таком раскладе умереть ей никто не даст, маленькая Каролина ключ к моим деньгам и моя единственная наследница.

Мысленно я ломал черепа всех тех, кто забрал у меня дочь, но и это этого легче не было. Прошёл ещё месяц. Затем ещё. Шло следствие. Мне задавали одни и те же вопросы. Иногда я отвечал, иногда срываясь, теряя терпение орал, раз разбил стул об стену.

Малышку забрали летом. Прошло столько месяцев. Если сумка и правда стоит в том воображаемом мной лесу, то её уже плотно накрыло снегом. Зима. Черт!

В одну из зимних ночей мне приснился сон. В том сне было тепло. В камере моей всегда холодно было, пусть батарея, пусть обогреватель включён почти всегда, по утрам я просыпался скованным холодом даже под толстым одеялом.

А там – тепло совсем. И темно, но темнота эта уютная. В ней мерцают огоньки, быть может, елка? Новый год уже прошёл, но не все убирают ёлку так сразу. От этих огоньков и уюта веет домом. Тоже постель. Одеяло скомкано и отброшено в сторону. Смех. Детский. Совсем детский, младенческий. И маленькие ручки, что тянутся и пальчиками ухватываются за нос. Я практически почувствовал это прикосновение чуть влажных детских ладошек, пахнущих молоком и чем-то нежным, названия чему я не знал.

И любовь. Ощущение такой любви, которой я сам никогда не испытывал.

Проснулся я в холодной камере, за окном тёмный зимний рассвет, такой суровый и беспощадный, а у меня внутри – отголоски чужого счастья.

– Это неправда, – сказал я в полумрак. – Моя психика просто играет со мной в игры.

Дверь открылась с лязгом, без стука, без предупреждения.

– Ерофеев на выход, – сказал мрачный мужик в форме. – С вещами.

Я вопросительно вскинул брови, не торопясь подниматься с постели, и он был вынужден пояснить.

– Вытащили тебя. За недоказанностью.

Прошло полгода.

Глава 10

Ульяна.

К искомой деревне мы доехали только через двое суток, хотя без пересадок, на машине, добрались бы часов за десять. В одном из городков подальше я сняла квартиру на ночь, женщина, хозяйка жилья даже не стала заморачиваться проверяя мой паспорт. Я была просто усталой женщиной с ребёнком, этого факта ей было вполне достаточно.

Несмотря на эту передышку, я устала просто смертельно. А Яся… мне по наивности казалось, что она такая маленькая, что для счастья ей достаточно просто быть сытой и тепла моих рук. Но малышке уже нужен был комфорт и она заявляла об этом требовательно и громко. Ей не нравилась машина. Детская автомобильная люлька, в которой она поначалу так крепко спала ей тоже очень быстро разонравилась. Малышка выгибала спинку и кричала так, что багровела лицом и шеей. Она слишком привыкла к моим рукам, она хотела ко мне.

А я боялась доставать её из люльки на мокрой от дождя междугородней трассе. Она плакала, я плакала вместе с ней. Водители сменялись – я не раз и не два выходила из машины и заказывала другое такси, не пользуясь на всякий случай популярными приложениями, звонила в местные службы. Но все, как один, считали, что я просто мучаю ребёнка.

– Возьмите уже её на руки, – рано или поздно не выдерживал каждый водитель.

– Нет, – категорично отвечала я. – Это небезопасно.

И пыталась успокоить ребёнка. Давала тёплую смесь из сумочки термоса. Соску, которую Яся упрямо выплевывала. Гладила её. На остановках, которые были часто, брала малышку на руки, выходила из машины и ходила чуть в стороне. Тогда Яся забывалась сном, но через некоторое время вновь просыпалась, понимая, что она снова в машине и снова в столь ненавистной люльке. И снова кричала…

За эти двое суток я поняла, что ни одна мать ни разу не преувеличила – растить дитя это невероятный, титанический труд. Наша деревня показалась нам в сумерках. Я очень рисковала, надо было переночевать в городе, но мне безумно хотелось закончить уже это путешествие. Рисковала я ночлегом – возможно, в деревне негде будет остановиться.

– О, вы выглядите такой уставшей, – искренне посочувствовала мне хозяйка дома. – Вы точно хотите смотреть дом сегодня?

– У меня нет сил ехать обратно в город, – обессиленно признала я.

– Тогда идемте. Вещи пока оставьте у меня в сенях, никто не тронет. Завтра муж все принесёт, а переночевать там можете. И давайте, я хоть немного подержу вашу дочку, вы устали.

Яся уснула, но даже сквозь сон сопела рассерженно, иногда горестно всхлипывая, и я после секундного сомнения передала ребёнка. Уже темнело, деревню я толком разглядеть не сумела. Мы шли длинной улицей к нашему будущему дому – он был в самом конце.

– Магазин недалеко, – рассказывала девушка. – Есть садик. Поликлиника тоже, в ней конечно не все специалисты есть, иногда нужно ехать в город, но педиатры просто замечательные.

– Отлично, – отозвалась я.

– И должна предупредить, в этом доме пару месяцев назад умерла моя бабушка. Умерла своей смертью, от старости, жила долго и счастливо, но некоторых пугают смерти…

– Всё в порядке. Мне знакома смерть, я хоронила близких, в том числе мужа, я вдова.

– О, простите…

– Всё в порядке, я уже свыклась с этим.

На самом деле смерть мужа не вызывала уже во мне уже никаких чувств, кроме лёгкой грусти. С его кончиной я потеряла не любовь всей своей жизни, а скорее близкого друга. А сейчас быть вдовой было даже удобно – это многое объясняло.

Стоило только девушке передать мне Ясю и открыть дверь я сразу поняла – мы дома. И я, и Яся. Это наш дом, мы не зря сюда ехали так долго и так упорно.

Дом не пах старостью – немного пылью, это исправимо, терпкой смолой и сухоцветами. Неожиданно высокие для старого дома потолки. Одна, но просторная спальня. Гостиная. Кухня без изысков, со старой мебелью, но такая уютная. На окнах горшки с цветами, и ни один ни засох – внучка заботилась о цветах покойной бабушки.

А самое главное – санузел внутри. С унитазом и современной душевой кабиной.

– Изначально ни душа, ни туалета не было, но бабушка старела, ей тяжело было ходить на улицу, и мы переделали кладовку. Она сначала возмущалась, потом оценила.

– Всё хорошо, – ответила я. – Я покупаю этот дом.

– Так сразу? – удивилась Ольга, так её звали.

– Знаете, такое ощущение, что я вернулась домой. Это сложно объяснить.

Ольга серьёзно кивнула. Показала, где чистое белье, как включить отопление, если ночью озябнем и ушла. Мы наконец остались одни. Пока Яся спала, я торопливо приняла душ. Потом она проснулась и показала мне, где раки зимуют, все ещё не в силах успокоиться, после пережитого, но я все сносила смиренно. Прижимала к себе, ходила из комнаты в комнату, благо пространства здесь было больше, чем в моей прошлой квартире. Главное, что наш путь закончился, мы дома наконец.

Ночью я почти не спала. Утром вышли рано, нам нужно было ещё подписать все документы и перечислить деньги. На улице сыро, по земле стелется туман. Погода серая, вокруг деревни серые, по осеннему поля, зато какие яркие дома вдоль дороги, какие насыщенно бордовые георгины в садах доцветают! А сразу за нашим домом – извилистый овраг поросший кустами, по дну которого змеится узкий ручеек.

– Тебе будет хорошо здесь расти, – сказала я Ясе. – Ты будешь счастлива здесь.

Глава 11

Александр.

Снежана совершенно не соответствовала своему имени. Смуглая, кареглазая, жгучая брюнетка с грацией пантеры, высокая и гибкая. Снежным был разве только её характер.

Она была настолько умна, что продержалась в моей жизни целый год. Спокойная, уравновешенная, знающая себе цену. Я впустил её в свою жизнь настолько, что глазом не успел моргнуть, как большую часть времени она стала проводить в моем доме.

Но стоило признать – не напрягала. Она была куда умнее всех моих предыдущих девушек. На свой день рождения она не выпрашивала цацки, тряпки, последние модели телефонов. Всё это покупала она себе сама.

– Акции, – сказала она.

И назвала предприятие, дела у которого шли ни шатко, ни валко.

– Уверена?

Мои сомнения были вполне понятны, но она кивнула. Я согласился и купил внушительный пакет, благо шли они тогда по бросовой цене. И буквально дней через десять ситуация на мировом рынке и политике изменилась, и захудалый завод для многих регионов стал едва ли не последней надеждой, акции бешено взлетели в цене. Я не стал спрашивать, продала ли она акции с выгодой, оставила ли себе на будущее, но смекалке её отдал должное.

И вот сейчас ленивое утро воскресенья. Мне не спалось, поэтому я лежал размышляя чем мне занять несколько свободных часов. Разбудить ли спящую рядом Снежану, углубиться ли в рабочие документы, или выйти в сырое зябкое, пусть и летнее утро, и приняться истязать себя на уличном турнике, чтобы кожа сначала покрылась мурашками холода, а затем каплями пота?

Этим днем мне всегда было не по себе. Все последние годы. Именно в этот день меня лишили дочери. Воспоминания не меркли. Поиски не приносили успехов. Никто уже не верил, что ребенок найдётся. Мало кто верил, что ребёнок жив – потому что его давно могли вернуть за огромное вознаграждение.

Я не знал, верил ли. Я уже с трудом вспоминал лицо дочери. Фотографии были, много, короткие видео ролики. На них Каролина пускала пузыри, беззубо улыбалась, плакала, крепко сжимая кулачки. Я смотрел и словно не верил. В то, что у меня есть дочь, была. Моя жизнь была уже достаточно длинной, мне приближалось к сорока годам, и полтора месяца присутствия в ней дочери казались такими короткими. Короткими, как мгновение, только навсегда впечатавшееся в память. Я не помнил толком черт младенческого лица, но насмерть въелся страх за ребёнка, собственное бессилие, навязчивые мысли о сумке оставленной в лесу.

Если сумка и правда там стоит, то за это время она успела бы истлеть, как и её содержимое, и тогда я никогда не узнаю правды.

– Са-а-аш? – позвала Снежана. – Ты проснулся?

Женская рука шаловливо пробежалась по моей груди, но я её остановил – мысли о потерянной дочери не способствовали пробуждению желания.

– Лучше кофе свари, – попросил я.

Сам же прошёл в душ. Воскресенье, прислуги нет, дома тепло и тихо. На кухню прохожу нагим, удовлетворенно втягивая носом запах крепкого кофе. Кофе варить Снежана тоже умела отлично. Сейчас стояла в длинной футболке, босая, одну ногу согнув и уперев стопой в бедро другой. Изящная, как цапля. Только очень красивая цапля.

– Ваш кофе готов, – улыбнулась она. – Я пока твою почту разбираю, почти один хлам.

Куча конвертов и квитанций лежала перед ней горкой, она разбирала, в одну сторону предположительно важную почту, в другой спам-рассылку и прочую ерунду. Надо полагать, Снежана и почту сортировать прекрасно умела.

– Спасибо, – отозвался я.

Кофе был хорош. Почта рассортирована. Большая кучка хлама, нужная кучка поменьше и между ними одинокий белый конверт.

– Я не знаю, куда его. Он не подписан. Видимо кто-то специально пришёл к воротам, чтобы бросить его в твой почтовый ящик.

Это вызвало интерес. Я потянулся к конверту, покрутил его в руках. Чисто белый, без марок, без подписи. Чтобы это могло быть? Времена нелепых угроз давно канули в почту, сейчас угрожают иначе.

– А вдруг там споры сибирской язвы? – поежилась Снежана.

Я надорвал конверт. Вытащил из него белый лист. Развернул. Лист практически идеально чист – лишь одна строка посередине.

"Я знаю, где твоя дочь"

И все, ни слова больше. Через шесть чёртовых лет.

Глава 12

Ульяна.

Та зима была и самой тяжёлой, и самой сладкой. Сама я с упоением понимала – быть мамой это моё призвание. Но Яська мне тогда задала жару, подарочного ребёнка словно подменили. Полезли зубы, по ощущениям, как будто все сразу. Малышка верещала каждую ночь. Я не спала почти и выглядела, как чучело. Радовало только то, что здесь не было соседей ни сверху, ни снизу, никого не смутит мой ребёнок, никто нами не заинтересуется.

Той же зимой я сделала документы. Сама. Нет, на оригиналы я бы замахиваться не осмелилась. Я установила нужные программы, неделю над ними билась, укачивая Яську и смогла сделать очень похоже, но в черно белом варианте. Добавила немного тёмных полос, и все, словно ксерокс немного барахлил, но копии годные. Затем подходящей ручкой вписала Яську себе в паспорт.

Сделав все это, я поставила Яську наконец на учёт в детской поликлинике. То, что я принесла копии вместо оригиналов никого не удивило, их сразу же вклеили в нашу карту.

Затем я прописалась в новом доме.

– А ребёнка прописывать будете? – спросила женщина за столом.

Резонный вопрос – Яська, как раз, верещала у меня на руках.

– Нет, – ответила я.

Сомневаюсь, что в этом заведении прокатили бы мои сделанные на коленке копии.

– Почему?

– Она прописана в городе, в квартире бабушки. Я надеюсь, что квартира достанется моей дочери.

Ответ удовлетворил, и правда, кто же в трезвом уме поменяет городскую прописку на деревенскую? Ну, кроме меня конечно…

К весне Яська уже имела шесть зубов и отлично ползала, встревая во все труднодоступные места дома. Стоило мне только на секунду отвернуться, как она уже сидела в ящике шкафа, вытыскивала чистое белье из машинки, с азартом бросая его на пол, или играла сковородками, которые добыла в нелёгкой битве с непослушной дверцей кухонного гарнитура.

Пушок волос на голове, который изначально был светлым, к весне начал превращаться в чистейший блонд, за который красавицы бешеные деньги выкладывают.

Весна была жаркой, и в мае я первый раз вывела Яську гулять без шапочки. Мы толком в деревне никого не знали, хотя она была вполне многочисленной, и прожили затворниками, гуляя во дворе. А тут тепло, тянет бродить по округе.

В магазин мы все же захаживали, вот и сейчас, только уже без шапочки.

– Какая красавица! – дружно восхитились бабульки в очереди.

– Спасибо, – зарделась я.

Я и правда считала Яську самой красивой. Волосики белоснежные, щеки уже слегка золотятся загаром, а глаза – непроницаемые. Карие, но не с золотыми крапинками, а скорее чёрными. И ободок зрачка чернющий. Самая красивая моя ведьмочка.

Стоит ли говорить, что я безумно Ясей гордилась?

– Годик вам когда?

– Через месяц.

– Волосы побрейте обязательно!

Я улыбнулась и кивнула – ничего я своей малышке брить не собиралась. Отстояла очередь, сложила покупки в багажник коляски и мы поехали домой. Не спеша, полной грудью вдыхая солнечную весну.

Яська очень рано поползла и видимо считала, что этого способа передвижения ей вполне достаточно. Годик скоро – ни в какую идти не хочет. Это немного меня беспокоило, пусть и наш участковый врач, и мамочки на форумах говорили, что это норма.

В тот солнечный день я посадила Яську в уличный манеж, который соорудила сама, чтобы малышка позволила мне возиться на улице, никуда не уползая. Я же рвала прошлогодние ещё сорняки, что сухими палками торчали к небу, вскопала несколько грядок. Я конечно, совершенно городская, но посмотрим, может получится засадить несколько грядок. Выпрямилась, потерла ноющую спину, полюбовалась трудами рук своих и удовлетворенно кивнула. Удивительно, но мне нравился этот кропотливый труд. От него у меня болело уставшее тело, зато отдыхала душа.

– А! – раздалось сердитое Яськино сзади. – А-а-а!

Я испуганно обернулась. Манеж, который успешно сдерживал Яськин темперамент несколько дней, сдался под её натиском, не устоял. Она перелезла через загородку, свалилась на землю и обиделась. Высота была небольшой, да и упала Яська на попу, паниковать я не стала.

– Иди сюда, – позвала я. – Идём, помогать будешь.

Помощница из Яськи никакая, просто по саду погуляем, и пойдём на тихий час. Между нами было несколько метров. Яська перестала сердиться, оперлась ладошками о землю, чтобы по привычке поползти, а затем передумала. Бог весть, что было в её голове, но она встала придерживаясь манежа, посмотрела на меня с лукавинкой, а затем… руки раскинула в стороны и пошла. Ко мне пошла. И сделала целых пять шагов, а я опустилась на колени, руки ей протянула и даже не сразу поняла, что плачу.

Много всего было замечательного. Яська была очень себе на уме. Все дети говорили мама или дай, первыми словами, а Яська – вот. Она показывала маленьким пухленькими пальчиком на какой либо предмет и говорила – вот. Вот, это вопрос, на который следовало ответить.

– Вот? – спрашивала Яська.

– Мячик, – терпеливо отвечала я.

– Вот?

– Ворона.

Яська важно кивала, принимая информацию к сведению, но разговаривать не торопилась. Долгожданное мама сказала только в год и три, и да, я снова ревела.

К трём годам у неё появились первые друзья, с которыми она под присмотром играла на детской площадке. В четыре я первый, надеюсь в последний раз её потеряла. Это были десять минут дикой паники, я успела сбегать в овраг, обежать весь участок, забежать к соседям, позвонить участковому.

Яська залезла в соседний дом, подумать только, через битое окно. Жила там баба Галя, но её не стало зимой, и теперь у нас с одной стороны дома овраг, с другой – пустой дом.

– Никогда так больше не делай, – просила я, чувствуя, как разжимаются тиски, которые все эти минуты не давали вдохнуть.

– Я близко была, – не понимала моей паники Яся.

– Я разрешаю тебе играть, – напомнила я. – И с Ваней тоже. Главное, чтобы я всегда знала, где ты.

Яська кивнула. А следующим летом уже пятилетняя Яська снова исчезла из поля зрения, слава богу на пару минут только, а потом явилась. С белобрысой косичкой через плечо, загорелая почти дочерна, со сбитыми, как у всех деревенских детей коленками и с котёнком в руках. Котёнку у Яси в руках ничего не нравилось, он извивался и шипел.

– Кто дал? – спросила я.

– Дядя Лёша дал.

Никто из наших немногочисленных соседей этого имени не носил и я напряглась.

– Кто это?

– Это я! – отозвался мужской голос, и из-за угла дома, больше года простоявшего пустым вышел мужчина. – Я сосед ваш новый, Алексей зовут.

Он был красив. Наверное, не стоило об этом думать тридцапятилетней женщине, в одиночку воспитывающей украденное дитя, я отметила просто на автомате. Очень красив и молод, таким в нашей деревне не место.

– Ульяна, – отозвалась я.

– Я коту придумаю имя, – влезла Яська. – И Ване покажу.

И побежала к дому напротив, туда я ходить позволяла, если отпрашивалась. Я снова повернулась к мужчине.

– Котёнка в дороге нашёл, – пожал плечами он. – Бегал, прямо по проезжей части. Жалко стало. Не знал, что с ним делать, привёз сюда, я дом этот неделю купил… только вошёл, смотрю дочка ваша в окно лезет.

– Простите, – извинилась я.

– Ничего страшного, – отмахнулся он. И рассмеялся вдруг. – Зато мохнатого пристроил. А дочка ваша очень красивая. На вас похожа…

В этих словах мне слышался комплимент, на которые я уже отвыкла адекватно реагировать. И возвращаясь в дом, вдруг не к месту подумала – что он потерял здесь, от чего бежит, этот красивый парень?