Текст книги "Фаина Федоровна"
![](/books_files/covers/thumbs_240/faina-fedorovna-287524.jpg)
Автор книги: Ирина Степановская
Жанр: Современная русская литература, Современная проза
Возрастные ограничения: +18
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 3 (всего у книги 5 страниц)
– Что случилось?
– А я знаю? – Женщина мотает головой, пытаясь перекричать сына. Она тоже красная, потная и какая-то оголтелая. – Я ещё вчера заметила, что у него из носа слизь идёт.
– Вчера заметили и сутки ждали?
– А вы меня не учите! Я думала, пройдёт… Может, просто так, поцарапал чем…
– Сколько ему?
– Год и семь.
Младенец опять успевает пнуть меня.
– Ноги его зажимайте между своих коленей. – Я помогаю матери заталкивать эти беснующиеся и ужасно сильные для такого маленького ребёнка ноги между её ногами. Впечатление такое, будто дикий ор исходит не только из лёгких ребёнка, не только из его гортани, глотки и рта, а от всего его тела, включая одежду.
– Крепче держите его! Не позволяйте драться! И не отпускайте!
– А осторожней нельзя!? – орёт мать. Можно подумать, что это я колочу её ненаглядного, а не он меня.
Но я уже влипла. Я разрешила ей сесть на стул. Я взяла в руки инструмент, я спросила её, что случилось. Я влипла в эту ситуацию, как жвачка влипает в кожаное сиденье автомобиля. И не отцепишь, не ототрёшь, так и будет сиять грязным перламутровым пятном, пока не поедешь в химчистку.
И вот этот парнишка в синих штанах и красной кофте (а ведь я даже не успела спросить, как его зовут) – он из списка Гингемы, из тех, о которых помнят. И как обидно, что я совершенно не помню сотни других, у кого всё прошло быстро, благополучно и, может быть, даже виртуозно.
Сначала Даша заглядывает в дверь:
– Ольга Леонардовна, к заведующей!
Потом Олег зачем-то заскочил. Буркнул:
– Всем велели собраться.
Не дали мне посмотреть моих больных. Боксёру только закончила перевязку.
– Идите в палаты пока. Освобожусь, снова всех позову.
В коридоре меня обгоняет заведующая.
– Мы ненадолго.
Это она всегда так говорит. Но как начнёт о чём-нибудь… Не меньше чем минут на сорок.
Нашей начальнице – тридцать восемь. Она пришла, когда я уже проработала в этом отделении лет пятнадцать. Она считается креативной женщиной. Любимая её идея – монетизация медицинской помощи. Я всегда молчу, когда она доносит до нас свои мысли. Жизнь научила меня тому, что, если ты хороший врач, твоя помощь и так монетизирована. Но мне никогда даже не приходит в голову каким-то образом требовать деньги за то, что полагается делать бесплатно. Любимый конёк нашей заведующей – «Перечень платных медицинских услуг». Он постоянно расширяется и пополняется новыми графами. Конечно, утверждает этот список не она и даже не главный врач, а кто-то там, о ком я никогда не думаю, но сам этот перечень мне мешает. Я, конечно, знаю, никто не имеет права требовать с больного деньги. А я и не требую, я не хочу ходить к следователю. Я не ставлю никому никаких условий, никогда ни у кого ничего не прошу. Но больные раньше сами клали мне конверты. Теперь я должна не только лечить, я должна помнить, что сколько стоит, заполнять какие-то квитанции, думать о каких-то процентах… Я теперь постоянно слышу разговоры о финансировании, закупочных аукционах – да, теперь вата и марля закупается на аукционах, кто не знает. И не только. Кстати, в далёкие времена самая лучшая вата была узбекской – из настоящего хлопка. Сероватая на вид, она впитывала превосходно. Фаина Фёдоровна каждый месяц выдавала мне большой пакет на мои ежемесячные нужды. Но я и об этом её не просила.
– Берите, берите… Зарплата у вас – кот наплакал. И в аптеке такую не купишь, в аптеке наполовину синтетика…
Но меня, в общем, не очень волнуют закупочные аукционы. Было бы где посмотреть больного. Больные сами всё купят, а я сама себя прокормлю. Но, конечно, операционная нужна. И перевязочная. Но разве я виновата, что больные хотят попасть ко мне, а не к кому-то другому? Я уже столько всего насмотрелась за свою жизнь, что уже не хочу ничему удивляться. Оставьте меня в покое, дайте полечить кого-нибудь.
Кабинет у заведующей небольшой. Мы сидим кучно, греем друг другу бока.
В отличие от Даши, наша заведующая не красавица. Но она берёт хайпом. Она не вылезает из кабинетов начальства, она большая модница, у неё ультракороткая стрижка в четыре цвета и серьги длиной от мочек до ключиц, как у немолодой байкерши. Сейчас заведующая вдруг начинает нам рассказывать про стоимость койко-дня в отделении. «…Койко-день обходится непомерно дорого для бюджета города, а эффект лечения не оправдывает затраченные средства. Необходимы перемены».
Про перемены я слышу уже давно и научилась не обращать внимания на их необходимость. Что в качестве перемен нам могут предложить? Не кормить больных? Организовать дневной стационар, а на ночь – по домам? Во-первых, всё это уже предлагалось, а во-вторых, по опыту я знаю, что именно по ночам чаще всего случаются осложнения – кровотечения, подъём температуры и прочие гадости. Кроме того, ну как это, каждый день ездить после операции на перевязку, когда больному нужен покой?
– …К тому же сейчас сложилась многолетняя практика не делать вечерних обходов больных. – Серьги заведующей качаются в такт её словам.
Это правда. Насколько я знаю, мои коллеги не очень-то ходят на дежурствах по палатам. Во-первых, некогда. Поток бумажной работы всё возрастает. Во-вторых, действительно пропал интерес к больным. Да и сами больные встречают меня на вечернем обходе так, будто я вторгаюсь в их частную жизнь. Впрочем, я думаю, это от того, что каждый больной плотно сращивается именно со своим врачом, который его положил. И другой врач уже не помощь ему, а помеха. Те же, кому действительно становится плохо по ночам, зовут медсестру, а та уже нас.
Я снимаю рефлектор со лба. У меня на коже за много лет работы образовалась от него небольшая вмятина. Глазом не видно, но, если потрогать лоб, она вполне ощутима. Непроизвольно я разглаживаю кожу.
– Что с вами, Ольга Леонардовна? Вам плохо?
– С чего бы мне было плохо? Нет, всё в порядке.
– Но в вашем возрасте…
– Что-что?
– Нет, ничего.
Заведующая поворачивается к Павлу и продолжает говорить, обращаясь уже как бы к нему:
– Мы должны внедрять больше новых методов исследования…
– Так мы и внедряем, – отзывается Паша.
Пожалуй, это первое упоминание о моём возрасте со стороны кого-либо из нашего коллектива.
Вообще-то я очень слежу за своей внешностью. Я не толстая и не из тех красавиц, которые при всей неотразимости их черт к сорока годам покрываются крупной сетью глубоких морщин. Я была довольно невзрачной в молодости, но с возрастом и появлением хорошей косметики и аппаратных косметологических процедур выгляжу лучше, чем наша заведующая. Ну и потом, я не курю, много не пью, не нервничаю по пустякам, не переживаю из-за мужчин и детей…
Интересно, заведующая в отделе кадров, что ли, справлялась о моём возрасте?
Я давно уже замечала, что как бы хорошо ни выглядел собеседник, но если между ним и мной разница больше восемнадцати лет, диалога обычно не получается. Меня выслушивают, коротко отвечают и тут же отходят. Это нормально. Это интуитивное уважение к разнице поколений. Я сама вела себя точно так же тридцать лет назад. Каким бы умным и привлекательным ни казался мне человек намного старше меня, дружбы между нами не получалось. Так и к Фаине я относилась с симпатией, но и снисходительно. Те, кто моложе, всегда в душе считают себя более правыми, хотя потом, возможно, и понимают, что правота их оказывалась справедливой лишь для короткого отрезка времени.
Все эти: «Ну, успокойся, ну что ты кричишь?» – не работали совершенно. Я думала, с чего же мне начать осмотр? К носу он просто не давал подступиться, однако рот прекрасно открывал. Но только до тех пор, пока я не подносила шпатель к его орущей пасти с новёхонькими белоснежными зубами. Тогда он рот тут же захлопывал, зубы смыкал, надувался, махал кулаками, рвался из рук в точности, как поросёнок, к которому подступают с огромным ножом. И из носа и рта у него всё больше выбухали огромные красноватые пузыри, смешанные со слизью и слюной. Но всё-таки рот мне казалось осмотреть проще, чем нос.
Мужик на кушетке крякал при каждом моём неудачном подходе. Каждый раз в самый последний момент, когда я уже всовывала шпатель младенцу между зубами, мать почему-то переставала его держать, и всё начиналось сначала.
Фаина Фёдоровна пришла мне на помощь. Тут уж не до разногласий по поводу краковской колбасы. Она достала из шкафа непонятно откуда взявшийся рулон белой ткани. (Он, как я потом узнала, был предназначен для новых простыней на кушетку.) Фаина с треском оторвала приличный кусок. Подошла к женщине и ребёнку и неожиданно набросила на них ткань, ловко обмотала несколько раз наподобие смирительной рубашки. Мальчишка был не дурак. Он сразу понял, что его обхитрили, и завизжал троекратно сильнее. Однако рот у него при этом широко открылся. Мне только этого и надо было. Я тут же прижала его к матери и надавила шпателем на его язык.
Ну вот, я так и думала. В ротовой полости было всё чисто, но в носоглотке я увидела алый ручеёк.
Так он эту кровь ещё и глотает?
– Фаина Фёдоровна, где у нас самое маленькое носовое зеркало?
Она уже добыла детский инструмент где-то в своих беспредельных запасах. Протирала его спиртом, когда я спросила.
Тут вступила мамаша:
– Ой, а ребёнок от спирта не задохнётся?
Её сыночек в отместку за то, что его связали, начал плеваться. Мать сделала вид, что этого не замечает.
Вот всё-таки гадёныш!
– В ясли, что ли, он у вас ходит?
– Бабушки у нас нет. Дома не с кем оставлять.
Удивительно, но, попав мне на лацкан халата и, возможно, смирившись, парнишка дал осмотреть нос. То ли пары спирта подействовали на него расслабляюще, то ли просто измучился и устал.
Вот оно что! Глубоко в носу, в пузырящемся комке розовой слизи виднелось что-то инородное – оранжевое, круглое. И слизистая оболочка кровоточила из этого места.
– Пинцет, Фаина Фёдоровна.
Снова безумный визг и мотание головой.
«Взрослый» пинцет слишком толстый, я не могу развести его бранши в маленьком пространстве детского носа.
– Дайте ушной пинцет. Самый тонкий!
Чёрт, ушной пинцет без цапок. Им не захватывается инородный предмет.
Парень извивался даже под простынёй.
– Да крепче же держите ребёнка!
Нет, не захватывается! Концы пинцета скользят и впустую клацают друг о друга.
Кто это придумал, что врачи должны любить пациентов? А лётчики обязаны любить пассажиров самолётов? А сантехники ЖЭКа должны обожать жителей домов? Или патологоанатомы любить трупы? За столько лет прошедших в медицине я убедилась: самое главное в профессии врача – это предвидеть. Предвидеть то, что должно случиться, если ты что-то сделаешь. Или то, что случится, если не сделаешь. Или сделаешь не так, а по-другому…
Удивительно, но рядом с ними, то есть с Дашей, Олегом и Павлом и уж тем более заведующей, я не чувствую себя старой, я чувствую себя другой. Они-то, наверное, считают, что я далека от «современной» жизни, как ребёнок с отставанием в развитии. Они с удивлением наблюдают, что я не доверяю интернету и, когда мне что-то не ясно, лезу в книжки или в медицинскую энциклопедию. Интернет – штука полезная, я не отрицаю, у меня дома он тоже подключён.
– А почему вы им не пользуетесь?
– Я пользуюсь, Даша. Но вы не поверите, у меня стойкое ощущение, что статьи в энциклопедии полнее и систематизированы лучше.
– Да ну… Просто вы к бумаге привыкли. В интернете всё короче и понятнее.
Я пожимаю плечами. Возможно. Но я уже не люблю короче. Хотя… Есть у меня одна книжка. Учебник. Уже старый-старый. С одной вырванной страницей. Если бы вместо него был у меня интернет…
В круглое отверстие моего лобного зеркала аккуратно входит кончик моего указательного пальца. Зеркало для того, чтобы фокусировать свет в проблемном месте. Когда я сижу на таких вот заседаниях, я снимаю эту штуку с головы и машинально верчу в руках. Это началось ещё с поликлиники.
Кончик пальца погружается в отверстие, чуть не доходя до конца конечной фаланги. Ноготь – ненакрашенный и коротко обрезанный – высовывается с другой, незеркальной стороны, на которой выцарапаны три буквы – О Л Г. Это сделала Фаина Фёдоровна на всякий случай, чтобы зеркала не перепутать.
Вообще-то эта штука называется лобный рефлектор, но мне больше нравилось говорить проще.
– Фаина Фёдоровна, вы не видели моё зеркало?
Может быть, мне нравится до сих пор так называть рефлектор и потому, что я его часто использую для себя вместо зеркальца из пудреницы. Зеркальная поверхность вогнутая, так лучше фокусируется свет. Это позволяет мне подробнее разглядеть какой-нибудь случайный прыщик на своей щеке, метку от больного – капельку крови около глаза, размазавшийся след от карандашика на веке. У Фаины было точно такой же рефлектор, только старый, поцарапанный. И она в него точно так же смотрелась, когда пудрилась.
Пудриться тогда было в моде. Особенно ценились компактные пудры в чёрных коробочках с тонкой золотой розой «Ланком». Такие штуки продавались у нас только на толкучке, но Фаина Фёдоровна пользовалась отечественной пудрой «Рашель» – цветом крем-брюле и густой, как пыльца. Было забавно наблюдать, как она пудрилась во время нашего приёма. Отойдёт к окну, повернётся ко мне спиной, достанет из кармана свою любимую картонную коробочку, а из ящика – свой рефлектор. Попудрится, дунет на ватку – будто молочное облако ложится на подоконник. Потом посмотрится в зеркало и слегка морщится. Держит его одной рукой, а другой летуче хлопает по лбу, по щекам – смахивает лишнюю пудру. У неё и тряпочка сбоку у окна была припасена. Попудрится, дунет, посмотрится в зеркало, уберёт его назад в ящик и тряпкой смахнёт с подоконника следы пудры. И опять ко мне. Не надо ли чего?
Отверстие в центре зеркала сделано, чтобы врач мог смотреть больного двумя глазами. Круглая дырка довольно узкая, мой кончик пальца краснеет, набухает, а ноготь, наоборот, белеет, но я, сидя в кабинете заведующей вместе с остальными, упорно повторяю раз за разом это мазохистское движение. Теперь такие зеркала почти никто из врачей не носит, а мне эта дырка представляется порталом. Я и чья-то болезнь – на одной прямой, пролегающей сквозь дырку моего зеркала. А ещё это круглое отверстие в лобном рефлекторе может быть порталом из прошлой жизни в настоящую.
Качание серёг заведующей становится интенсивнее.
– …И таким образом сформировалось решение объединить два бренда – наше отделение и такое же в 5-й больнице. Количество коек остаётся прежним. То есть столько, сколько было у них, а мы просто переезжаем на их базу.
Конечно, когда по молодости тебе кажется, что ты можешь перепрыгнуть любую лужу, протанцевать всю ночь, съесть невероятное количество еды и запомнить весь словарь латинских слов вместе с их падежными окончаниями, то ты, вероятно, думаешь, что лечить людей – это очень благородно, прекрасно, денежно, заманчиво… Что тебя будут любить, ценить, уважать за то, что… ты… не… щадя… себя…
Какая ещё чепуха приходила мне в голову, когда я несла документы в приёмную комиссию?
– Так наше отделение закрывается? – спрашивает Олег.
– Я же сказала, что мы переезжаем. – Тон у заведующей недовольный.
– А кто будет заведовать этим объединённым отделением?
– По предварительной договорённости – я.
– А количество ставок как-нибудь изменится?
Заведующей явно не хочется отвечать на этот вопрос.
– Ещё ничего не решено, но… Понятно, что в таких случаях предстоят сокращения. Нам всем предстоит пережить нелёгкие времена…
А когда это времена были лёгкими?
Совсем недавно моя теперешняя коллега по больнице – врач из реанимации рассказала мне просто так, к слову, что после девятого класса ещё не знала, куда поступать.
– Сын у меня сейчас тоже в девятом классе. И тоже не знает, куда поступать. Я говорю – куда угодно, только не в медицинский.
– А ты сама почему медицинский выбрала?
– Да мне отец посоветовал. Будешь, говорит, всегда в тепле и в белом халатике.
Мы с ней сидели тогда в больничном буфете. Я пришла после операции, а она перевела наконец-то стабилизировавшегося больного в его отделение. Одна брючина её зелёной медицинской пижамы завернулась почти до середины икры, а она этого не замечала. Она пришла после ночного дежурства и жадно пила компот. Она выпила сразу стакана три. Она пахла потом, не спала больше суток и сидела злая и наполненная тревогой и за больного, которого перевела, и за собственного ребёнка.
– У мальчишки бронхит, а пропускать школу нельзя. Кто его знает, пьёт ли он лекарства? А мне ещё после ночи пахать и пахать.
– Зато в тепле, – сказала я.
Она поперхнулась. Я не сказала ей про брючину. Она допила компот и ушла, а я съела тарелку супа и выпила стакан чаю с булочкой. Я тоже не сказала ей, что моего больного после операции как раз и увезли к ней в реанимацию, на место того самого переведённого пациента. Но вообще-то мой больной был не очень тяжёлый, так что моя совесть была в какой-то мере чиста.
Когда перехватывает дыхание – противное состояние. Со мной бывало так в жизни всего несколько раз. Ты будто замираешь, чувствуя опасность. Не можешь вдохнуть полной грудью. Раньше говорили: «Ударили тяжёлым пыльным мешком по башке». У меня другое ощущение. Я превращаюсь в тонкий звенящий стержень. Снаружи оболочка из кожи, а внутри как будто ничего нет. Ни крови, ни мышц, ни костей. Звенящая пустота.
Мои коллеги сидят, опустив глаза. Это редкий случай, когда у них выключены телефоны. Впрочем, телефон сейчас звонит у самой заведующей.
– Слушаю! – говорит она в телефон и смотрит на нас со значением. Мы понимаем, что можем разойтись.
Вообще-то я почти всегда практически спокойна. Я не смотрю телевизор и не читаю яндекс-новости. У меня есть радиоканал в машине, мне этого хватает с утра и вечером, когда я возвращаюсь с работы. Иногда я смотрю какие-нибудь иностранные сериалы. Я даже не знаю, куда уходит моё свободное время. Мне не о ком заботиться, не надо проверять уроки, разговаривать с мужем, лечить кота или выгуливать собаку. У меня нет домашних животных и нет в них потребности. Недавно я прочитала заинтересовавшую меня статью: зачем люди заводят детей. Автор утверждал, чтобы заполнить образовавшуюся пустоту. Я прикинула на себя: в моей жизни не было пустоты, и я никогда не хотела ребёнка.
Я выхожу от заведующей, как всегда, последней. Обычно Даша, Олег и Павел вместе идут впереди меня. В эти редкие минуты единения они разговаривают о чём-то, иногда смеются. Я не принимаю участия в их разговорах. Они прекрасно обходятся без меня.
– …Мне мой френд щас перепостил, что Елену Мишулину всё-таки посадили. Как ни писали петиций…
– Я тоже подписал на Change.org.
– Мы все подписали.
– Ну и?..
– Ну и.
– Да выпустят, наверное. Чё она сделала-то?
– Вообще какие-то странные цифры мелькают. Десятки тысяч дел на врачей.
– Уголовных?
– Ай донт ноу.
– Профессиональные нарушения – это разве уголовка?
– По ходу, да.
– А я думала – административные.
– В интернете надо посмотреть.
– Пипец.
Я слушаю и молчу. Я не подписывала петицию в защиту доктора Мишулиной. Я совершенно не знаю и не понимаю, что такое произошло с её больным, который умер и из-за которого завели уголовное дело. Я даже не определилась, как мне к этому относиться. С одной стороны, жалко доктора. С другой – больной умер. И толком никто ничего не знает, всё непонятно, но все о чём-то судят и подписывают петиции.
Я иду по коридору самая последняя и кричу в свои палаты:
– Подходите в смотровую! Я освободилась.
Внезапно мне приходит в голову, что я освободилась, чтобы выполнять свою работу. Вся жизнь моя подчинена работе. «Естественно, предстоят сокращения». Чёрт возьми, для кого это естественно? Для больных? Они и так не очень свободно могут к нам попасть. Для врачей?
Внутри меня звенит и дрожит мой стержень. Это тревога. Так во мне всё звенело, когда умирали родители.
Я мою руки в смотровой.
– Заходите по одному!
Я сажусь на своё место, включаю лампу, привычно убираю в сторону свои колени. Жаль, что во времена моей работы с Фаиной Фёдоровной не было медицинских пижам. Я сберегла бы уйму колготок.
Как всё-таки сказала наша реформаторша?
«…Количество коек остаётся прежним».
Прежним – это те койки, которые есть сейчас в пятой больнице. Ставки рассчитываются из количества коек.
Замечательная реформа!
Я осматриваю и перевязываю своих больных, но во мне не унимается внутренняя дрожь. Хочется попить чего-нибудь горячего и съесть кусок мяса. После перевязок надо сходить в буфет. Неужели я так разнервничалась, что мне нужен белок? Не помню, когда в последний раз такое случалось. Противное ощущение.
Отпустив последнего больного, я выхожу в коридор. Кабинет заведующей заперт. Медсёстры о чём-то болтают возле своего столика. Их, наверное, тоже будут сокращать.
Когда я увидела эту оранжевую штучку в носу у мальчишки, я сразу поняла, во что я вляпалась. В любой момент она могла проскользнуть вниз, в гортань, и попасть в дыхательные пути.
У меня даже изменился голос. Я сама знаю, насколько это противно, когда у тебя заискивающие интонации. Но я заискивала не перед ребёнком и не перед его матерью, а перед всей ситуацией, которая обрушилась на всех нас.
– Так, так, так… давайте теперь осторожнее. У вашего ребёнка инородное тело в полости носа. Похоже на бусинку. – До этого я ещё никогда не извлекала инородные тела. – Пересаживайтесь на кушетку, мы сейчас вызовем «скорую помощь»… – Ища поддержки, я повернулась к своей медсестре.
– Фаина Фёдоровна, идите в регистратуру и вызывайте ноль три. Скажите, чтобы приезжали, как можно быстрее.
– А здесь это инородное тело удалить нельзя? – Мать явно не ожидала такого поворота.
– Нельзя. Не давайте ребёнку бегать и активно шевелиться. (Я даже вспоминать не хочу, с какой прытью он только что извивался и дёргался передо мной.) Приедете в больницу – вам извлекут инородное тело под кратковременным наркозом.
– Я никуда не поеду! – говорит женщина. – Я не хочу, чтобы моему сыну давали наркоз.
– Не собираюсь с вами это обсуждать. Я не детский врач. У меня нет специальных инструментов. Все дальнейшие действия только в стационаре.
Мужчина с больным ухом уже встал с кушетки и тяжело протопал к моему столу.
Думаю, если бы не он, мамаша бы не пересела. Но он навис над ней, со всем его массивным лицом, грузной фигурой, мешковатыми брюками и больным ухом. Женщина нехотя освободила стул, перетащилась вместе с ребёнком на кушетку.
Я опять беру в руки ушную воронку, чтобы заняться мужчиной, как вдруг ко мне подходит Фаина Фёдоровна. Её розовый сухой носик нервно подёргивается около моего лица. И горячий шёпот в моё ухо:
– Зондом можно протолкнуть! Ватку намотаю на ушной зонд и…
Какого чёрта она вмешивается?
– А если эта штука соскользнёт вниз? Прямо в гортань.
– А вы её поймаете.
– Пальцем?
– Вашей же ложкой для тонзилэктомии.
Я сама принесла после интернатуры эту ложку, изобретение грузинского отоларинголога, академика Хечинашвили. Мне её подарили на память. Для тонзилэктомии лучше этой вещи и быть не может. Она куда удобнее, чем кривая лопатка знаменитого хирурга и тоже академика – Вишневского. Но я вовсе не собираюсь играть с ней в баскетбол в глотке младенца.
– А если ребёнок в этот момент дёрнется и я не поймаю?
– Мы мальчишку покрепче замотаем.
– Не буду я ничего ловить! У ложки острые зазубренные края. Ребёнок дёрнется, и я пораню ему нёбо.
Я оборачиваюсь, смотрю на младенца. Сейчас он молчит, посматривает по сторонам, только продолжает дуть пузыри. Давай-ка, дружок, ещё посиди тут немного, а потом на машинке: «ту-ту-у-у!»
Мужчина поворачивается ко мне своим ухом. Достаточно беглого осмотра, чтобы понять: у него классический наружный отит. Ничего, в принципе, страшного.
– Фаина Фёдоровна, турунду с мазью Вишневского и идите, вызывайте «скорую».
Завоняло мазью на весь кабинет.
«Ту-ту-у-у» – это не на машинке, это на паровозе, мелькает в голове. Да хоть на самолёте. Только пусть у меня в кабинете он ещё немного посидит вот такой вот розовый и живой, а не синюшный и мёртвый.
– Поедешь сейчас кататься на машинке! – говорю я младенцу.
Мать кривится и фыркает.
– Может, всё-таки попробуете… – горячий шёпот мне в ухо.
– Вы ещё здесь?!
Фаина выметается в регистратуру. Малец, похоже, сообразил, что сейчас ему предстоит что-то необыкновенное, но ещё не понимает, что именно, и поэтому одновременно пытается накукситься и разулыбаться.
– Всё будет хорошо! – говорю я. Голос у меня звучит фальшиво.
– Так! – вдруг вскакивает женщина. – Мы уходим!
– Конечно, идите! – рычу я вполголоса. – Только если с ребёнком что-то случится – отвечать будете вы!
Я отворачиваюсь и краем глаза вижу, что она в растерянности останавливается.
Господи, хоть бы «скорая» уже скорее приехала! Конечно, это плохой каламбур, но до шуток ли мне сейчас?
Что и говорить, но наружный отит, который я сейчас наблюдаю у мужчины во всей его яркой и безупречно понятной клинике, кажется мне чуть не верхом счастья для врача. Мазь я уже поставила, закрываю больное ухо ваткой. Рассказываю, как менять турунду.
– И всё лечение? – недоверчиво спрашивает мужчина.
– Да.
– И таблеток не надо?
– Не надо. Вот рецепт на мазь. Можете идти.
Я предвкушаю, как сейчас в мой кабинет войдёт в сопровождении Фаины Фёдоровны врач со «скорой», я подпишу ему соответствующую бумагу, он заберёт женщину с ребёнком, и они уйдут… Я проветрю кабинет после их ухода. Боже, каким прекрасным и лёгким кажется мне грядущий приём.
– Ни бусинку удалить не можете, ни таблетки прописать, – вдруг довольно громко говорит мужчина, направляясь в коридор. – Столько времени зря тут прождал.
Я изумлённо смотрю ему вслед. В открытую им дверь заглядывают сразу несколько взволнованных голов.
– Следующий заходите!
Я успеваю принять ещё двух или трёх больных. Ни «скорой», ни Фаины всё нет как нет. Пацан заскучал, обследовал при полном попустительстве матери на карачках весь кабинет и теперь пускает пузыри на брошенную второпях на кушетку простыню. Чтобы ему было чем заняться, я даю ему металлический почкообразный тазик и старый неврологический молоточек с резиновым наконечником. Время от времени он колотит молоточком по перевёрнутому тазику, извлекая из металла тоскливый, глухой и протяжный звук. Не знаю, как у матери, а у меня от этого звука начинает стучать в виске и замирает где-то «под ложечкой».
Кстати, я никогда не понимала, откуда взялось, где находится и что означает это «под ложечкой». Подозреваю, что это – место в средостении, где кончается грудина и где переход области груди в область живота ничем не прикрыт. Здесь, в глубине, в недрах тела располагается «солнечное» сплетение. Как удивительно поэтичны бывают латинские термины, если они не касаются лично тебя.
Громкие голоса в коридоре, и открывается дверь. У Фаины Фёдоровны красный не только кончик носа, но и всё лицо, и вся голова.
– Вот, пожалуйста! – говорит она и пропускает впереди себя какого-то мужичка.
Мужичок в брезентовой синей робе, но без саквояжа, с которыми ездят врачи «скорой», и на врача не похож, больше на водопроводчика. Я встаю ему навстречу.
– Это «перевозка»! – с вызовом поясняет мне Фаина Фёдоровна. – А это водитель.
Как? Как я отправлю такого больного без врача на перевозке?
«А вот так!» – не без ехидства читается в ответ в глазах Фаины Фёдоровны.
– Сидите тут и ни с места! – приказываю я женщине, Фаине и мужичку.
Бегу в регистратуру. Звоню сама в «Скорую».
– У меня все машины на вызове. Вы там сами врачи или кто? – слышится мне надсадный голос из трубки.
Конечно, «или кто». Только у них там великие специалисты.
Три тётеньки из регистратуры смотрят на меня мрачно и с неодобрением. Я снова иду по коридору. Очередь при виде меня недовольно гудит. Так, вероятно, перед революциями в толпе назревает бунт.
Когда я вхожу в кабинет и смотрю на мальчишку, я отчётливо понимаю, что бросить его на произвол судьбы не могу.
– Значит, так, – говорю я, входя, Фаине Фёдоровне. – Я сейчас еду с ними. – Я киваю головой в сторону матери с ребёнком и достаю из шкафа своё пальто. – Вы идёте в коридор и успокаиваете тех, кто там ждёт. Обещаете, что я приму всех, кто останется, хотя бы это было до завтрашнего утра. Остальные, кто не может ждать, пусть переписываются на другие дни.
– Да вы с ума сошли! Вас же растерзают! А заодно и меня!
– Всё объясните, закройтесь в кабинете и не открывайте до моего возвращения. Поехали!
Мать до этого стояла, уже готовая броситься на меня. Но теперь она, оценив мою решимость, безропотно подняла ребёнка на руки и пошла к двери.
– Сапоги-то наденьте! – крикнула мне вслед Фаина Фёдоровна. – И ложку Хачинашвили возьмите! – Она суёт мне в руки операционную ложку, завёрнутую в салфетку.
– Поехали! – растрёпанный перевозчик недовольно крякает. Я иду за ним, так и не надев сапоги.
Однажды напротив одного из кабинетов в той старой моей поликлинике кто-то прикрутил к фикусу в кадке бумажную красную розу. Не иначе как для красоты. Я помню её несуразные гофрированные лепестки. Эта роза была для меня первым цветочком в моём похоронном венке ещё той, советской умирающей медицины. Недаром всё тот же Жванецкий под всеобщий хохот читал с эстрады: «Выпишите лекарство то, которое лечит, а не то, которое есть в аптеке».
– Ну, вы же понимаете… – слышится везде. В коридорах, в ординаторских, в буфете. Все всё понимают, все значительно улыбаются, а иногда иронически подмигивают друг другу. А мои коллеги уже и не подмигивают. Они принимают жизнь такой, какая есть. Да и я принимаю её такой же, просто меня не оставляет ощущение, что я уже знаю что-то такое, до чего им ещё добираться и добираться. А что я такое знаю? Спросите меня, каких таких ценностей я хранитель? А я не отвечу. Да и ценности ли это на самом деле?
Как там сказала заведующая: «В вашем возрасте…»
Чёрт побери, она ведь не зря так сказала. Может, это выглядит странно, но я не могу без работы. Без работы и без денег. Что я буду делать, если не работать? Да и скопить я ничего не успела. Как я буду жить? Я ничего не умею, кроме одного – лечить. А устроиться в новое учреждение, заново, с нуля… Да и откуда в нашем городе возьмётся такое учреждение, если лор-отделений испокон веку было всего два на весь город?
Ладно, ещё ничего не известно. Не надо паниковать.
Господи, какое это странное понятие – молодость. Как его можно определить? По годам? Но какая разница, сколько ты прожил на свете лет, ведь время можно растянуть и сжать. Всё относительно – три часа назад, три дня назад, три месяца назад, тридцать лет назад… За три месяца может развиться опухоль до той стадии, что лечить её уже будет не нужно. За три часа может родиться ребёнок, и тогда начнётся чья-то новая жизнь, которая, может быть, и продлится всего-то тридцать лет. За три минуты останавливается сердце, за пять – погибает мозг. За три недели можно вылечить сепсис, а можно и не вылечить грипп… С медицинской точки зрения время ещё более относительно, чем по Эйнштейну. У каждого своё время. Я не разделяю его на части – вот тогда я была молодая, задорная, красивая, а теперь я стала страшная, старая и унылая. Ничего подобного – я и тогда не была задорной, я и теперь не унылая. Но неужели же я такая же, как прежде? Нет, я другая. А в чём? Я не знаю. И дело не в окружении. Плевать мне на окружение. В детстве окружающий мир меняется ещё быстрее – за год из пелёнок и памперсов, из коляски и с четверенек – на собственные ноги. От грудного молока к двадцати четырём зубам и супу, и котлетам. Мир из горизонтального становится вертикальным, из неосознанных впечатлений проявляется «Я». Ни в какой другой период жизни не бывает больше таких быстрых изменений. Но отчего зависит то, как мы ощущаем себя в разном возрасте? Наверное, до окончания школы мы все ощущаем одинаково свои семнадцать лет. Ну, может быть, до окончания неполной средней школы. Тогда пятнадцать. А дальше? Для меня период взрослости наступил с окончанием института. Думаю, если бы я пошла работать раньше, я раньше бы и повзрослела. Неужели старость к нам приходит с потерей работы? Но множество людей, особенно женщин, теперь и не работают, и не работали никогда, но вовсе не чувствуют себя старыми. Может, я чувствую себя молодой, потому что у меня нет детей? Но сколько людей и выглядят, и чувствуют себя явно моложе своих детей… А влияет ли на ощущение возраста тот факт, что с годами на тебя перестают обращать внимание молодые мужчины? Ну, наверное, в какой-то мере, хотя на меня молодые мужчины обращали внимание чрезвычайно редко. Ну и какой же тогда вывод?
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?