Читать книгу "Рыба для кота"

– Убирайся, – сказала отчётливо. Лучше сразу. Лучше хлоп, как инфаркт. И тут же хлопнула дверь. Зашумел лифт. Кот продолжал отчаянно мяукать. Она его выпустила, кот побежал в кухню и вспрыгнул там на подоконник, лицом на улицу, как будто хотел посмотреть Диме вслед. Что, он не мог посмотреть из спальни?

Она подошла к окну, прижала кота к животу. Мусорная машина погрузила баки, развернулась и уехала. За колесами крутился пёстрый обёрточно-бумажный вихрь. На клёнах набирала силу коричнево-серая весенняя дымка. По двору уходил Димка. Она отстукала СМС.

«Прости! – Непослушные пальцы делали ошибки в простых словах. – Вернись. Я никогда больше ничего не спрошу!»

Через некоторое время пришел ответ. Рисунок домика, шагающий кот и поднятый кверху большой палец. «Я не сержусь», – было написано словами.

– Боже! – сказала она, вернулась к раковине и зачем-то стала драить кастрюльку.

* * *

По двору со стороны магазина к обшарпанному «Хёндаю» шёл худощавый мужик с двумя огромными пакетами. За ним косолапила Оксана в леопардовых легинсах. Леопард на попе выглядел виновато.

– Арсен! – выбежала из магазина Светлана. – Рыбу не забудь привезти! Минтай закончился, ещё надо хек и треску.

Мужик хотел обернуться, но пакеты мешали, поэтому он только тряхнул узкой головой и стал укладывать пакеты в багажник. Оксана с потухшим видом стояла рядом.

Дима шёл по весенней улице с рюкзаком за плечами. В рюкзаке лежал ноутбук, а во внутреннем карманчике ключи от дома. Дима шёл и думал, что его однокомнатная студия заросла пылью, что в крошечном коридоре ещё стоят зелёные Юлины тапки. Детская пустая кроватка у окна, новая, без подушки, накрытая простынёй, тоже мысленно мозолила глаза. Какие ещё вещи кроме этих оставались в комнате, было неважно. Вообще, всё уже было неважно, даже воспоминание о том, что когда он вернулся из роддома, в комнате никого не было, на столе валялись ампулы, оставленные врачом «Скорой», и он стал мыть пол, чтобы убить время. «Скоротечные роды, кровотечение, ничего не успели сделать, ребёнка спасти тоже не удалось». Теперь эти слова звучали в его голове, как из когда-то увиденного тяжёлого фильма. А тогда он ушёл из этой комнаты и скитался по знакомым.

Через некоторое время он познакомился с Мариной.

На развилке улиц, одна шла к метро, а другая к «Перекрёстку», он машинально свернул к магазину. В витрине, напоминающей ледяной саркофаг, сквозь стеклянную сдвигающуюся крышу, просвечивали пакеты с минтаем и хеком. Не совсем понимая, что он делает, и действуя по привычке, он взял и того, и другого и пошёл к кассе. На улице постоял немного и вдруг очнулся, решил, что глупо везти упаковки с рыбой домой, и повернул к Марининой многоэтажке. Он нёс пакеты с рыбой в руке, и на внутренних их стенках уже стали образовываться противные холодные капли. Он подумал, что Марина положит один пакет в раковину, а другой в холодильник, и завтра Рыжий опять будет мурчать и тереться об её ноги. Ей надо бы ребёнка, думал он, тогда её ревность и неуверенность в себе не переносилась бы на мужчин. Но он ей материнство не предлагал, а она ни о чём таком не упоминала. Может, надо было рассказать ей о Юле, но он не мог. Слова цеплялись бы друг за друга, а за ними пряталось то, о чем лучше молчать. Нет, Юля была только его, он не мог ни с кем ею делиться.

Он достал телефон и ткнул в выделенный номер.

– Мам. Это я.

Он слышал, как настороженно звучала в трубке тишина.

– Не пугайся. Ничего не случилось.

– Ты где?

– Иду по улице. Несу мороженую рыбу.

– Неси её домой, я пожарю.

– Не сегодня. Я уже ел.

– Митенька… – Он знал, что она боится спросить и боится его ответа. – Ты… не зайдешь?

– В другой раз, мама.

Она опять помолчала.

– Ты не звонил целый год.

– Год и четыре месяца, мама. И еще четыре дня.

– Хорошо считаешь. – Её голос наполнился иронией. – Это Юлия Николаевна тебя научила считать? Ну, конечно, она же математику у тебя в восьмом классе преподавала.

– Мама, ты ведь прекрасно знаешь, что Юли нет уже год, четыре месяца и четыре дня.

– Это Бог её наказал за мои мучения. И вообще, что это за манера, вечно находить женщин старше себя. Я ведь видела твое фото в «В контакте». Снова с какой-то дамочкой, явно не первой свежести.

– Мам, пока.

– Митя! Может, эта тётка к тебе вообще не имеет отношения? Вы, наверное, просто работаете вместе?

– Господи, какая разница.

– Ну, скажи, это так?

– Если тебе от этого легче – так.

Интересно, это Марина выложила их совместное фото в «В контакте»?

Он вошёл в подъезд, поднялся на лифте, аккуратно поставил пакет возле двери. Туда же в пакет положил ключи от Марининой квартиры. Позвонил, прислушался и, как мальчишка, выскочил на «чёрную» лестницу. Запасная дверь подъезда выходила на другую сторону дома, и он обрадовался, что Марина не сможет увидеть его в окно.

* * *

Арсен грузил в багажник то, что забрал в магазине. Погрузив, он выпрямился, достал из кармана телефон и показал экран стоящей рядом Оксане.

– Что это такое, а?

– О чем ты говоришь, Арсенушка, дорогой?

– Ты на домовой чат этого дома подписана?

– Да на фиг он мне сдался, какой-то там чат.

– А надо понимать, чем живут наши клиенты. – И он сунул телефон под самый нос Оксане. – Читай!

– Да не вижу я ничего, зачем я буду читать… Мало ли что там написано.

– Написано. «Сегодня купила рыбу хэк, – Арсен всегда так выговаривал, жёстко. – Заплатила как за килограмм двести граммов». Он спрятал телефон назад. – Оксана, совесть у тебя есть? Когда она её взвесила, оказалось всего семьсот граммов. Ты клиентов не видишь, что ли? Не понимаешь, как с кем себя вести?

– Да ладно, Арсенушка, чё сразу на меня? – Оксана покрылась пятнами. Блин, думала ведь, что переборщит. И переборщила. И дело ведь всё-таки было не в деньгах, и не в том, что просто хотелось наказать заносчивую бабёнку. А в чём?

– Почему ты веришь, Арсенушка всему, что покупатели говорят? Она же не в магазине покупку перевешивала, а дома! Сожрала сама пару рыбёшек, а теперь жалобы пишет. А я ведь ей дала, как себе. Рыбу свежую, вкусную. А написать и я могу!

– Ээээ, не то говоришь. Меня подставляешь. Но я добрый человек. Хороший. Я тебя не увольняю. Дело есть. На соседней улице в пекарне будешь работать. У меня там новая точка. Пирожки, булочки печь будешь. Продавать штуками. Помогать будешь, двоюродная сестра моя там хозяйка.

– Ой, Арсенушка! Золотой ты человек, а не просто хороший! – Она благодарила, а слёзы кипели внутри и испепеляли душу, и в их истовой накипи мелькали где-то в глубине образы бабушки и деда, непутёвой матери у моря в своем гараже, и стрижка волосок к волоску у покупательницы хека с минтаем, похожей на ту, беременную библиотекаршу с недоверчивыми глазами. И так глубока была эта тьма, и так толста накипь жизни, что Оксана всего этого даже не понимала. Зато хорошо она поняла другое.

Она зашла в подсобку, где с озабоченным видом перекладывала что-то с полки на полку Светлана.

– Это ты ему про чат рассказала?

– Какой чат? – Светка сделала наивные, невинные глаза.

– Можно подумать, я не знаю, что ты каждую свободную минуту в разных чатах сидишь. Так я и поверила, что Арсен сам там что-то читает. – Оксана швыряла в клетчатую сумку из дешёвой рогожки свои немудрёные вещи, как когда-то швыряла в дешёвую косметичку косметику мать. – Не думай, что останешься здесь полновластной хозяйкой. Он и тебе наверняка какую-нибудь родственницу приведёт. Чтобы смотрела тут за тобой.

– Ой, Оксаночка, неужели он тебя… того? Куда ж ты пойдёшь? – Притворно-жалостливо причитнула Светка.

– Куда, куда… С тебя десятка на квартиру. Давай из кассы. Потом отдам. И только попробуй сказать Арсену, что у меня недостача. Убью.

– Может, больше? – заторопилась Светлана, открывая ключиком кассу. – Ты скажи, я сама вложу.

– Вот видишь, беру две по пять. – Оксана сама вытащила из подвального отделения кассового аппарата пятерки. – Вложит она. Сама верну с зарплаты. – Она забросила в сумку поверх своего барахла бутылку красного сухого вина из коробки, что стояла в углу. – Это в качестве компенсации. – Посмотрела на Свету. – Счастливо оставаться, подруга. Удачно ты меня подставила. Но жизнь ведь круглая, Светка. Да? Встретимся ещё, не боись. – Оксана пошла с сумкой к выходу.

Света выглянула в окно. Удаляющиеся леопардовые леггенсы забавно колебались и блестели на свету. Приближалось время закрытия. Она достала из укромного ящика детский металлический совок на короткой деревянной ручке, надела плотные резиновые перчатки и вышла на улицу. К вечеру выглянуло солнце. Вдоль бордюра торчали кинжальные лезвия молодых ирисов. Света поддернула дешевенькие шаровары и принялась за работу. Она ловко орудовала совком и мечтала, что через месяц на грядке распустятся желтые и сиреневые пузыри цветов, а она, поливая их, будет чувствовать себя настоящей хозяйкой своего магазина, этого крыльца, этой грядки и, пожалуй, всего этого громадного дома, в чате которого она иногда тоже писала под псевдонимом «Светлая Мечтательница».

* * *

Услышав звонок, Марина вышла и увидела пакет. Она заглянула, увидела рыбу и ключи. Она занесла в квартиру пакет, положила в тумбочку ключи, оставленные Димой. Как автомат она разделала рыбу, дала коту и вдруг решила пожарить хек. Сто лет она его уже не жарила, и вообще ненавидела готовить и запах еды. В детстве, когда мать или старшая сестра готовили что-то в кухне, Марину сильно тошнило. Тогда она убегала в туалет, закрывалась там и читала что-нибудь, чтобы отвлечься. Иногда это помогало, иногда не очень. Посуду мыть она тоже отказывалась, потому что остатки еды на тарелках вызывали ужасные спазмы, и её могло тут же вырвать, прямо в кухонную раковину.

– Белоручка наша Маринка! – говорила мать. – По врачам ходить с ней замучишься, если на её выкрутасы внимание обращать.

Почему она почти целый год готовила Димке, она сама не понимала. Она готовила, её не тошнило, она этому радовалась. Сейчас Марина жарила хека, и её снова рвало, она бегала в туалет, возвращалась в кухню, перевертывала тушки на сковородке и снова бежала в туалет. Рыжий смотрел на всё это без сочувствия.

Когда рыба была готова, Марина сложила её в глубокую тарелку, поставила тарелку на подоконник и стала есть, стоя, глядя в окно. Рыжий вспрыгнул рядом и стал коситься в сторону хека, несмотря на то, что уже был сыт. Марина дала ему.

Хек казался Марине невкусным, сухим, противно пах, но она ела и думала обо всём, что с ней случилось. Нет, думала она, я ведь на самом деле не ревнивая, не истеричка. Это Димка меня сделал психопаткой. Это его вечное спокойствие. Я слишком боялась его потерять. Тот, кто всегда спокоен, не любит. И не волнуется.

Марина закрыла форточку, машинально глянула вниз. Женщина в розовых шароварах возилась в клумбе. Марине ужасно захотелось на улицу, на солнце. Она взяла ключи и пошла из дома. Высокая, красивая, стройная. У неё ещё всё впереди. Ещё будет кому жарить рыбу. Не только коту.

Светлана, закончив грядку ирисов, готовилась к штурму землицы напротив. Куплю в садовом центре красивый кустарник и розы, думала она. Буду за ними ухаживать, поливать… Сергей-то Викентьевич, выписывая её после операции, правильно сказал, что жить она теперь может в полную силу, не нужно ей ничего бояться, во всём для неё полное раздолье, там-то теперь ничего уже у неё нет. Хороший он был гинеколог, женщин жалел, относился к ним нежно. Только ошибся он в главном. Он ведь имел в виду жизнь половую, а ей теперь это совершенно не надо. И это так здорово оказалось, что она даже не ожидала. Полная свобода! Плевать она хотела на этих мужиков, пошли они куда подальше… Ей бы вот этот магазинчик да маленький домик с садом.

Света разогнула спину, подняла глаза и увидела, как та самая женщина с удивительной стрижкой, что вечно покупала рыбу для кота, вываливается из подъезда и с воплем падает в только что вскопанные, нежные ирисы.

– Охерела совсем?

– Я сейчас сдохну, – сказала женщина и перевернулась на спину.

– Ни хрена себе, – обалдела Света. – Обкололась, что ли? Или обнюхалась?

Марина лежала в клумбе, не в силах вздохнуть. На грудь будто навалилась громада дома, и весь мир представал перед ней опрокинутым в каком-то фантастическом свете. Перевёрнутый дом, синенький магазин, зелёного цвета помойка, на асфальте разводы от дворницкой метлы и кучки прелых листьев, машины вверх ногами и посторонняя женщина в розовых шароварах перед ней на корточках. Но вот как будто кто-то поднял изнутри её грудную клетку, и в ушах бешено заколотилось сердце.

– Что со мной? – спросила Марина.

– Не знаю. Я тут была, ты вышла из подъезда и прямо вниз, рыбкой на землю. «Скорую» вызвать?

Марина почувствовала внутри себя странную пустоту, как будто она, лежа на земле, одновременно летит по небу. Одна. Без Димки. А кот за ней, вытянув лапы и хвост. Подошли несколько прохожих. Вышла чья-то бабушка с внуком, посмотрела на Марину, взяла внука за руку и увела. Какой-то мужчина с криком выскочил из подъезда и стал стучать в окно первого этажа палкой.

– Сволочи! Уроды! Обесточивать надо подъезд, когда с электричеством что-то делаете! Разложили провода на полу! Меня из-за вас током дёрнуло! Я на вас в суд подам!

– Точно, – сказала Марина. – В подъезде провода были, а свету не было. А я и не поняла. Это у меня будто озарение наступило.

– Выпить хочешь? – спросила Света.

– Ага, – кивнула Марина.

– Тогда пошли. У меня сегодня праздник. Я хозяйкой осталась. Может, и ненадолго. Но хоть на сколько, а всё равно моё.

Марина попыталась встать и встала сначала на четвереньки. Света помогла ей и подтащила к лестнице.

– Напьются же тётки, хуже мужиков, – сказал кто-то из прохожих.

Марина взялась за перила, и они со Светой, медленно ступая обеими ногами на каждую ступеньку, вошли в магазин.

Хиханьки да хаханьки

После похорон мы приехали на поминки. Это были уже не первые поминки в нашем классе. На дни рождения мы не собирались лет двадцать, а вот на поминки в третий раз. С другой стороны, дни рождения что отмечать? А поминки… Ещё и повод собраться, как ни смешно, как ни грустно.

Умер Витька Жуков, наш одноклассник. Ещё молодой, как теперь говорят. Генерал. На самом деле он был уже то ли генерал-полковником, то ли генерал-лейтенантом, я не очень разбираюсь в званиях, но мы все про Витьку так и говорили: «Витька-генерал». Головокружительная карьера.

Генералом был и его отец, и Витька со своей семьёй жил всё в том же доме, где жили его родители, и я сегодня, когда украдкой осматривала комнату, где мы собрались, никак не могла понять, та ли это самая комната, в которой Витькина мать когда-то накрывала нам стол с чем-нибудь вкусным, или другая. Витькина мать идеально вела хозяйство. А теперь квартира у них вообще занимала целый этаж.

Народу было много. Витькиной жене, а теперь вдове, было не до нас. К ней все время подходили какие-то солидные дядьки, кто в военном, кто в штатском, а мы сидели в своём углу и тихонько разговаривали под закуску и водку. Вспоминали не только Витьку, но и других. Якубовский в Америке, Любочка в Израиле, Петя крутой бизнесмен, а ты, Танька, всё кропаешь там чего-то для своего издательства?

– Все кропаю.

– Слушайте, а помните Соколову? Она ушла после восьмого. Кто-нибудь знает что-нибудь про нее?

Кто-то сказал: «Да, по-моему, она и живет, где жила».

– А как ее звали? Маша?

Я сказала: «Женя».

Оборачиваясь назад во время уроков, я видела на предпоследней парте Женю Соколову. Женя обладала совершенно греческими, классическими чертами лица. Про её греческие черты нам сказал пожилой учитель рисования – Женин тёзка, Евгений Палыч. Он, по-моему, к грекам и к Соколовой неровно дышал, поэтому на уроке в качестве модели вместо пирамид и кубов выставлял нам Артемиду в короткой тунике, а когда Жени не было, то гипсовый бюст Платона с отбитым носом.

Фигура у Женьки тоже была почти как у Артемиды, но её лицо с закрытыми глазами (а на уроках они почти всегда были закрыты, потому что Женька на занятиях элементарно спала) точно просилось в наши ученические альбомы. А спала Женя на уроках, потому что осталась жить одна с братом, сильно моложе её, в крошечной однокомнатной квартирке недалеко от школы. Никто не знал подробностей, но поговаривали, что их родители-алкоголики куда-то сгинули, а скорее всего, были посажены.

Мы, конечно, не представляли себе, что значит пятнадцатилетней девчонке одной воспитывать и кормить маленького брата.

Класс у нас был дружный.

«Жень, пойдёшь вечером на дискотеку в «Орбиту»? Или: «Женька, у Смирновой днюха. Приглашает всех на мороженое. Гони деньгу на подарок, но лучше в баксах, не в деревянных».

Как я заметила, греческие богини в музеях никогда не улыбаются, но Женька часто смеялась, простовато прикрывая ладошкой рот, и это сильно портило её образ.

– Да ну вас, девки, – отвечала Женька. – Баксы на подарок это вам не хиханьки да хаханьки. Мне тётка лавэ раз в месяц присылает. А брат вчера что учудил. С почты пришла, на стол пачку положила, на кухню только вышла, вернулась – не хватает. Ох, добьётся он у меня. – И Женька при этом покатывалась со смеху. – Представляете? Сам малец, а курить уже начал. Мамка бы его до смерти излупила, но я не бью, он же маленький.

Как мы понимали, Женька даже гордилась братом и тем, как его воспитывает. «Женька – молоток», – говорили мы и с чистой совестью шли без неё в кафе и на дискотеку. «Ну, да, вот так получилось, а что сделаешь? Мы-то разве виноваты? Каждому своё». И когда Женька ушла после восьмого, незаметно исчезнув из наших повседневных забот, мы про неё практически не вспоминали. А училась она совсем не плохо, особенно по математике, некоторые из нас даже у неё списывали.

Несколько раз после окончания школы я видела её по вечерам с Витькой Жуковым, когда он из своего военного училища приходил домой в увольнительные, и это было для меня удивительно. Потом я их встречать перестала, а через некоторое время была приглашена в числе других одноклассников к нему на свадьбу. Витькина невеста, кстати, показалась мне в сравнении с Женькой сушеной воблой, но, вероятно, у него был свой взгляд на эти вещи. Сейчас тёмный траурный платок делал её лицо бледным и строгим, а возраст смягчил рыбьи кости лица, так что Витькина вдова показалась мне ныне даже не некрасивой. Но к нам она ни разу не подошла. Впрочем, за что её осуждать?

– Пора идти, ребята. – Мы выпили в последний раз за землю, которая воображаемым пухом покрыла Витькин гроб, и подошли к вдове попрощаться.

На улице было хорошо, как-то по школьному, будто мы вышли после уроков и захотелось оглянуться и посмотреть, где, в какой куче собранной палой листвы валяются наши сумки. Не хотелось расходиться, но меня ждали дела, и я, обнявшись по очереди со всеми, быстро пошла по дорожке к метро.

Район остался прежним, его не коснулись ни реновация, ни какие другие события, только пара новых одноподъездных башен воткнулась между моим бывшим домом и школьным стадионом. Теперь стадион оградили забором, а раньше мы бегали прямиком через футбольное поле. Я пошла по новой дорожке мимо забора, а незнакомая девочка с белой кудлатой собачкой, поравнявшись со мной, почему-то поздоровалась, а я умилилась. За стадионом выстроили загородку для мусорных баков, теперь она была выкрашена в симпатичный зелёненький цвет. Раньше баки были ободранные, тёмные, ржавые, и бывало, что летели в них вырванные страницы из моего дневника. Сейчас в кармане у меня скопились испачканные бумажные салфетки, мокрый носовой платок, какие-то ненужные чеки. Вытащив мусор из кармана, я подошла к помойке.

Какая-то женщина в старой вязаной шапке стояла у одного из баков ко мне спиной и что-то складывала в чёрный пластиковый пакет. Под ногами у неё валялись затоптанные капустные листья, картофельные очистки, ещё какая-то дребедень. Я выкинула свой немудреный хлам и повернулась, чтобы уйти.

– Ёкалэмэнэ! – сказала она. – Кого я вижу!

Настоящие греческие боги не только никогда не улыбаются, но и не стареют. На меня же из-под нелепого головного убора уставилось старое, морщинистое лицо.

– Извините, – сказала я и сделала шаг, чтобы пройти.

– Танька, это ведь ты? Чё притворяешься?

Теперь уйти стало неудобно.

– Женя… Слушай, мы о тебе только сейчас вспоминали…

– Кто это вспоминал?

– Семь человек из нашего класса. Тебе никто не сообщил? Витю Жукова сегодня похоронили.

– Витька умер? Пипец. – Она засмеялась легко, как раньше, запрокинув лицо и открыв рот. Вот теперь-то ей точно было зачем его прикрывать, но она этого не сделала. Мне были отчетливо видны несколько металлических зубов и в дырках между ними голые десны.

– Не думала я, что он так рано Богу душу отдаст. Правду говорят, что каждому своё.

Мы все ещё стояли у помойки. Пластиковый пакет Женя так и держала в руках.

– Ты идешь? – спросила я. – Мне в сторону метро.

Она поколебалась. Сначала двинулась, будто тоже хотела идти, но остановилась. Видно было, что что-то её удерживает у этого контейнера.

– Тогда… пока? – Я пошла вперёд по узкой асфальтовой дорожке. Она неловко заложила руку с пакетом за спину и пошла за мной. Потом остановилась.

– Таньк, погоди!

Я обернулась. Она смотрела на меня и как-то нехорошо улыбалась. Прежде русые волосы, теперь плохо выкрашенные в какой-то несуразный чёрный цвет, выбились из-под шапки. И улыбка была уже не прежняя, а какая-то злая.

Боже, – подумала я, что же с ней стало?

– Здесь постой, – сказала она. – Я сейчас. – И она быстро вернулась к баку, наклонилась, извлекла из его парного нутра обкромсанный кочан капусты и стала обдирать его цепкими кривыми пальцами. Складывала обрывки листьев в свой старый пакет и поминутно заглядывала, достаточно наполнился или нет. Оборвав весь кочан, она выхватила из бака еще что-то похожее на морковку, отправила туда же, закрыла пакет и пошла ко мне.

– Ну, вот, – сказала она. – Теперь расскажи, чё там с Витькой случилось?

– Рак, – сказала я и пожала плечами. – Теперь у многих. Говорят, рак очень помолодел. На работе, наверное, нервничал много.

– На работе, да… – повторила она. – Я часто видела, как к его подъезду машина за ним приезжала. А жена его на «Тойоте Сamry» ездит. Иногда его самого видела.

– Подглядывала, что ли?

– Чего мне подглядывать. Вон мой подъезд, первый этаж. Из окошка и так все видно. Если хочешь знать, не он мне отказал, а я ему.

– В смысле, отказал?

– В том самом и смысле. Замуж звал. А я не пошла. – И она равнодушно, но с достоинством шмыгнула носом. – Не веришь?

Я молча пожала плечами.

– Разве мой брат его матери был бы нужен? – Я опять промолчала, а Женя по-бабьи опечалилась. – То-то я смотрю у их подъезда сегодня много машин… Я ведь внука в нашу школу вожу. Каждое утро мимо Витькиного дома гуляем туда-обратно.

Я удивилась:

– У тебя внук?

– А что?

Мне в общем-то не было никакого дела до перипетий Жениной жизни. Я уже приготовилась окончательно распрощаться, но она остановилась.

– В принципе, малой мне как бы не совсем внук. На самом деле я ему тётка. Он сын брата моего. Но для школы проще – бабка и бабка, меньше расспросов.

– А мать ребёнка где? – не удержалась я.

– А что мать, – Женька вздохнула. – Ребёнка растить это ведь не хиханьки да хаханьки. Сама, наверное, уже знаешь. Невестка честно попробовала, даже старалась. Но не выдержала, уехала от нас через месяц, как родила. Сказала, что родителей повидать, а я и искать не стала. Старшего вырастила и этого не брошу.

– Брат-то хотя бы помогает?

Она вздохнула.

– Ну, помогает, конечно, когда не пьёт. Главное, чтобы домой не водил, пускай бы сам к бабам шёл. А то ведь комната одна, малой всё видит. Мы с ним тогда в кухню уходим. В кухне лучше, теплее, диванчик. Мы на нём вместе спим. И еда всегда есть. Я щи наварю – капуста, крупа. Если ещё сметана да хлеб, вообще хорошо. Малой там и уроки делает, при мне. Сам-то отвлекается, задачки не может решать.

Я вспомнила капустные листья у неё под ногами.

– Слушай, у тебя карта есть? Давай я тебе денег переведу.

Она удивилась, но не так, чтоб сильно.

– А давай. По номеру телефона. – Она никогда не была «душной», вот и сейчас спокойно залезла куда-то под пальто, под кофту, пошарила где-то на животе. – Если не спрятать, так ничего не найдёшь. Или продаст, или бабе какой подарит.

Она всё ворчала, пока я делала перевод. Когда телефон тренькнул, она проверила.

– Дошло. – Оценила сумму. Казалось, только теперь в первый раз на меня внимательно посмотрела, но не поблагодарила. Только хохотнула как-то странно. – Вот и жизнь прошла. И у всех пройдёт. А пока-то смейтесь, девки. Всё хаханьки.

Она снова полезла под пальто, спрятала телефон в штаны, повернулась и пошла, неся свой пакет. И дождик пошёл. И стало совсем темно. Я постояла ещё немного, глядя ей вслед, и побежала к метро.