Текст книги "Вопрос смерти и жизни"
![](/books_files/covers/thumbs_240/vopros-smerti-i-zhizni-212764.jpg)
Автор книги: Ирвин Ялом
Жанр: Психотерапия и консультирование, Книги по психологии
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 2 (всего у книги 13 страниц) [доступный отрывок для чтения: 4 страниц]
Глава 2. Болезнь
Май
Каждый день я, Мэрилин, лежу на диване в нашей гостиной и смотрю в окно на дубы и вечнозеленые растения, которые окружают наш дом. Сейчас весна, и я вижу, как на нашем великолепном дубе вновь разворачиваются зеленые листочки. Сегодня утром я видела сову, сидевшую на елке между нашим домом и офисом Ирва. Еще я вижу кусочек огорода, который наш сын Рид засадил томатами, зеленой фасолью, огурцами и тыквой. Он хочет, чтобы, глядя на него, я думала о спелых овощах и о лете, когда мне, вероятно, «станет лучше».
В течение последних нескольких месяцев, с тех пор как мне поставили диагноз множественной миеломы, назначили агрессивные лекарства и положили в больницу после инсульта, я в основном плохо себя чувствовала. Раз в неделю я получаю химиотерапию; за вливаниями неотступно следуют дни, омраченные тошнотой и другими физическими страданиями, от описания которых я избавлю читателя. Большую часть времени я ощущаю себя неимоверно уставшей и разбитой – мне кажется, будто мой мозг набит ватой или будто между мной и остальным миром возникла туманная завеса.
У нескольких моих подруг был рак молочной железы, и только теперь я понимаю, через что они прошли, сражаясь со своей болезнью. Химиотерапия, облучение, хирургия, группы поддержки – все это стало частью их повседневной жизни. Двадцать пять лет назад, когда я писала «Историю груди», рак молочной железы считался «неизлечимым». Сегодня врачи относят его к категории «хронических» заболеваний, которые поддаются лечению. Честно говоря, я завидую пациентам с раком молочной железы: когда у них наступает ремиссия, они могут прекратить химиотерапию. Больные с множественной миеломой обычно нуждаются в продолжении лечения, пусть даже вливания делаются не раз в неделю, как мне, а реже. Снова и снова я спрашиваю себя: а стоит ли игра свеч?
Мне 87 лет. Восемьдесят семь – подходящее время, чтобы умереть. Просматривая колонки некрологов в «Сан-Франциско кроникл» и «Нью-Йорк таймс», я замечаю, что мало кто доживает до 90. Средний возраст смерти в США – 79 лет. Даже в Японии – в стране с самой высокой продолжительностью жизни – средний возраст женщин составляет 87,32 года. Я прожила долгую и счастливую жизнь и не жаловалась на здоровье; так зачем мне продлевать свои дни, если они не приносят ничего, кроме мучений и отчаяния?
Проблема в том, что легкого способа умереть не существует. Если я откажусь от лечения, то в страданиях умру от множественной миеломы скорее раньше, чем позже. В Калифорнии неизлечимо больные могут добровольно уйти из жизни с помощью врача. Возможно, когда придет время, я тоже выберу ассистированное самоубийство.
Но есть и другой, более сложный ответ на вопрос, следует ли продолжать жить любой ценой. На протяжении всего этого мучительного периода я стала лучше осознавать, насколько тесно моя жизнь связана с жизнью других людей – не только моего мужа и детей, но и многочисленных друзей, которые продолжают поддерживать меня в трудную минуту. Друзья пишут мне ободряющие послания, приносят еду, присылают цветы и растения. Подруга из колледжа купила мне мягкий, уютный халат, а другая связала шерстяную шаль. Какая же я все-таки счастливая, что у меня есть такие друзья! В конечном счете я пришла к заключению, что больной продолжает цепляться за жизнь не только ради себя, но и ради других. Хотя эта идея может показаться самоочевидной, я лишь недавно прониклась ею по-настоящему.
Благодаря моим связям с Институтом исследований женщин (которым я официально руководила с 1976 по 1987 год) я создала целое сообщество женщин-ученых, многие из которых стали моими близкими подругами. В течение пятнадцати лет, с 2004 по 2019 год, я вела литературный салон для женщин-писательниц из Пало-Альто и Сан-Франциско, что значительно расширило круг моих друзей. Более того, как бывшая преподавательница французского языка я часто ездила во Францию и другие европейские страны. Меня утешает мысль, что моя жизнь и смерть небезразличны моим друзьям по всему миру – во Франции, Кембридже, Нью-Йорке, Далласе, на Гавайях, в Греции, Швейцарии и в Калифорнии.
К счастью, четверо наших детей – Ив, Рид, Виктор и Бен – живут в Калифорнии: трое в Сан-Франциско, а один в Сан-Диего. Последние несколько месяцев они постоянно присутствовали в нашей жизни: ночевали у нас дома, готовили еду, старались поднять нам настроение. Ив, которая трудится врачом, принесла мне пастилки с марихуаной. Перед ужином я съедаю половинку, чтобы избавиться от тошноты и вернуть аппетит. Кажется, эти штуки работают лучше, чем другие лекарства, и не вызывают заметных побочных эффектов.
В этом году Ленор, наша внучка из Японии, устроилась в одну из биотехнологических компаний Кремниевой долины и все это время жила с нами. Сначала я помогала ей приспособиться к американской жизни – а теперь она заботится обо мне. Она заведует нашими компьютерами и телевизорами и добавляет японскую кухню в наш рацион. Нам будет очень ее не хватать, когда через несколько месяцев она поступит в магистратуру Северо-Западного университета и уедет в Чикаго.
Но больше всего меня поддерживает Ирв. Из него получилась лучшая на свете сиделка – любящая, терпеливая, понимающая, внимательная. Всеми силами он стремится облегчить мои страдания. Вот уже пять месяцев я не садилась за руль. За исключением тех дней, когда у нас гостят дети, Ирв сам ездит по магазинам и готовит. Он возит меня на прием к врачу и сидит со мной несколько часов, пока стоит капельница. По вечерам он изучает телевизионную программу и терпеливо смотрит передачи, которые выбираю я, даже если сам бы предпочел посмотреть что-то другое. Я пишу эти хвалебные слова не для того, чтобы польстить ему или выставить святошей. Это неприкрашенная истина в том виде, в каком она является мне каждый день.
Я часто сравниваю себя с больными, у которых нет любящего партнера или друга и которые вынуждены бороться с болезнью в одиночку. Недавно, когда я сидела в Стэнфордском медицинском центре в ожидании очередного вливания, женщина рядом со мной сказала, что одинока, но нашла поддержку в христианской вере. Хотя ей приходится записываться на прием и переносить тяготы лечения без чьей-либо помощи, она чувствует, что Бог рядом. Сама я неверующая, но я была рада за нее. Многие друзья говорят, что молятся за меня, и это согревает мне сердце. Моя подруга Вайда, которая исповедует бахаи[7]7
Самостоятельное религиозное течение, зародившиеся в середине XIX века. Объединяет в себе идеи христианства, иудаизма и ислама.
[Закрыть], молится за меня каждый день, и если Бог есть, то ее горячие молитвы должны быть услышаны. Из писем других моих друзей – католиков, протестантов, иудеев и мусульман – я знаю, что и они не забывают меня в своих обращениях к Всевышнему. Писательница Гейл Шихи растрогала меня до слез, когда написала: «Я буду молиться за тебя и буду представлять, как ты лежишь на Божьей ладони. Ты такая миниатюрная, что отлично поместишься».
Ирв и я, будучи евреями по происхождению и культуре, не верим, что после смерти сохраним сознание. И все же слова еврейской Библии поддерживают меня: «Если я пойду и долиною смертной тени, не убоюсь зла» (Псалом 22). Эти слова циркулируют в моем сознании наряду с другими изречениями из религиозных и нерелигиозных источников, которые хранятся в моей памяти.
Смерть! где твое жало? (1-е Коринфянам)
Вещай же нам о бедствии любом: Смерть хуже их, а мы ведь все умрем. (Шекспир, Ричард II)[8]8
Пер. Н. Холодковского
[Закрыть]
Еще есть «Суматоха в доме» – чудесное стихотворение Эмили Дикинсон:
Все эти поэтические слова приобретают новый смысл в моей нынешней ситуации, когда я лежу на диване и размышляю. Конечно, я не могу последовать совету Дилана Томаса: «Борись, борись против умирания света». Для этого во мне не осталось достаточно жизненной силы. Гораздо больше мне импонируют эпитафии, которые попались нам с моим сыном Ридом, когда мы фотографировали надгробия для нашей книги «Американские места упокоения» (2008)[10]10
Ориг.: «The American Resting Place».
[Закрыть]. Одна из них навсегда запечатлелась в моей памяти: «Жить в сердцах тех, кто остается, не значит умереть». Жить в сердцах тех, кто остается… Или как часто говорит Ирв, «оставить след» в жизни тех, кто знал нас лично или через наши произведения. Святой Павел утверждает: «Если имею дар пророчества, и знаю все тайны, и имею всякое познание и всю веру, так что могу и горы переставлять, а не имею любви, то я ничто». (1-е Коринфянам 13).
Слова Павла о первенстве милосердия напоминают нам, что любовь, то есть доброта и сострадание к другим, превосходит все остальные добродетели. (Феминистка во мне всегда теряется, когда в Послании к Коринфянам я читаю, что «жены ваши в церквах да молчат, ибо не позволено им говорить» и что «если же они хотят чему научиться, пусть спрашивают о том дома у мужей своих; ибо неприлично жене говорить в церкви». Читая это, я хихикаю про себя и вспоминаю множество великолепных проповедей преподобной Джейн Шоу в стэнфордской часовне.)
Генри Джеймс переформулировал слова Павла о милосердии и на их основе вывел следующую формулу:
В жизни человека важны три вещи: первая —
быть добрым, вторая – быть добрым
и третья – быть добрым.
Я стараюсь придерживаться этой максимы в любой ситуации.
* * *
Я знаю многих женщин, которые мужественно встретили свою смерть или смерть своих супругов. В феврале 1954 года, когда я вернулась из колледжа Уэллсли в Вашингтоне на похороны отца, первыми словами моей скорбящей матери были: «Тебе понадобится все твое мужество». Мама всегда была образцом доброты. Прощаясь с папой, с которым они прожили в браке двадцать семь лет, она прежде всего заботилась о дочерях. Папе было всего 54 года; он умер от сердечного приступа во время глубоководной рыбалки во Флориде.
Через несколько лет мама снова вышла замуж и в итоге похоронила четырех мужей! Она видела своих внуков и даже нескольких правнуков. Переехав в Калифорнию, поближе к нам, она мирно скончалась в возрасте 92,5 года. Я всегда думала, что умру в ее возрасте, но теперь знаю, что не доживу до девяноста.
Моей близкой подруге, Сьюзан Белл, до девяноста не хватило совсем чуть-чуть. В своей жизни Сьюзан не раз обманывала смерть: вместе с матерью она бежала из нацистской Чехословакии в 1939 году. Ее отец остался и погиб в концлагере Терезиенштадт. Она и ее родители были лютеранами, но нацисты видели в четырех еврейских бабушках и дедушках достаточный повод, чтобы приговорить к смерти всю семью.
За несколько недель до смерти Сьюзан вручила мне драгоценный подарок – английский серебряный чайник девятнадцатого века. Много лет назад чай из этого чайника придавал нам сил, когда мы работали над нашим сборником «Автобиография, биография и гендер»[11]11
Ориг.: «Revealing Lives: Autobiography, Biography, and Gender».
[Закрыть] (1990). Сьюзан стояла у истоков женской истории и продолжила свои исследования в Стэнфордском институте Мишель Клейман, где проработала до конца своих дней. Она скоропостижно скончалась в плавательном бассейне в июле 2015 года. Ей было 89,5 года.
Но, пожалуй, из всех моих знакомых мне больше всего хочется подражать Дайан Миддлбрук. Преподавательница английского языка в Стэнфорде и известный биограф Энн Секстон, Сильвии Плат и Теда Хьюза, Дайан была моей близкой подругой более двадцати пяти лет, вплоть до ее безвременной кончины от рака в 2007 году. Когда мы с Ирвом навестили ее в больнице незадолго до смерти, она сказала, как горячо нас любит, и поцеловала на прощание. Я заметила, как почтительно она обращалась к медсестрам, когда они входили в ее палату. Дайан было всего 68, когда она ушла.
Есть еще один человек, чья смерть произвела на меня неизгладимое впечатление: известный французский ученый Рене Жирар. Рене был моим научным руководителем в конце пятидесятых – начале шестидесятых годов в университете Джона Хопкинса, но я не могла назвать его близким другом и коллегой, пока, несколько десятилетий спустя, он не перевелся в Стэнфорд. Мы подружились с ним и его женой Мартой и поддерживали тесную связь до самой его кончины в 2015 году.
Как ни странно, в последние годы эта связь стала только крепче. Из-за серии инсультов Рене не мог говорить. Я садилась рядом с ним, брала его за руку и смотрела ему в глаза. Ему всегда нравилось домашнее абрикосовое варенье, которое я приносила.
В последний раз, когда я была у них в гостях, Рене увидел в окне кролика и воскликнул по-французски: «Un lapin!» Каким-то образом он смог произнести эти слова, несмотря на повреждение мозга, навсегда лишившее его дара речи. Когда у меня случился инсульт и я несколько минут не могла издать ни звука, я сразу подумала о Рене. Это было очень странно – мозг продолжает думать, но мысли просто не превращаются в слова.
Я так рада, что мои речевые способности полностью восстановились. На самом деле я – прирожденная болтушка. Когда мне было четыре или пять лет, мама водила меня на уроки ораторского мастерства. Мы приседали в реверансе перед мисс Бетти и читали стихи для других детей и их гордых мамочек. С тех пор я всегда получала огромное удовольствие от публичных выступлений, не говоря уже о частных беседах.
Но теперь я устаю от долгих разговоров. Я ограничиваю себя получасом общения с друзьями, которые регулярно приезжают меня навестить. Даже продолжительные телефонные звонки утомляют меня.
Когда меня охватывает отчаяние, я стараюсь убедить себя, что должна быть благодарной. Я по-прежнему могу говорить, читать и отвечать на электронные письма. Я окружена любящими людьми и живу в уютном и красивом доме. Есть надежда, что дозу химиотерапевтических препаратов удастся уменьшить и что я снова смогу жить полунормальной жизнью, хотя прямо сейчас мне не верится, что это когда-нибудь произойдет. Я пытаюсь смириться с жизнью инвалида или, по крайней мере, с жизнью реконвалесцента, как в прошлом вежливо называли таких людей, как я.
Глава 3. Осознание эфемерности бытия
Май
За последние несколько лет я потерял сразу трех очень близких друзей – Херба Коца, Ларри Зароффа и Оскара Додека. Я знал их со старших классов; мы вместе учились в колледже и вместе проводили вскрытия на занятиях по анатомии на первом курсе медицинской школы. Мы были близки всю жизнь. Теперь все трое ушли, и я остался единственным хранителем воспоминаний о нашем совместном прошлом. Хотя я поступил в медицинскую школу более шестидесяти лет назад, они все еще живы в моей памяти. В самом деле, у меня есть странное ощущение, что если бы кто-то открыл нужную дверь и заглянул внутрь, то чудесным образом увидел бы нас четверых. Мы деловито рассекаем сухожилия и артерии. Мой друг Ларри, который уже тогда знал, что станет хирургом, смотрит на результаты моего труда и заявляет, что мое решение стать психиатром – истинное благословение для мира хирургии.
Особенно живо я помню кошмарный инцидент, который произошел в тот день, когда нам предстояло извлечь и препарировать мозг. Сдернув с трупа черный брезент, мы заметили в одной из глазниц большого таракана. Нам всем было противно – но мне больше, чем остальным: я с детства боялся тараканов, которые часто шныряли по полу бакалейной лавки моего отца и нашей квартиры над магазином.
Вернув брезент на место, я уговорил остальных прогулять вскрытие и вместо этого сыграть пару партий в бридж. Мы часто играли за обедом. Следующие две недели наша группа резалась в карты вместо того, чтобы корпеть в анатомичке. Хотя играть я научился неплохо, мне стыдно, что я, посвятивший всю жизнь изучению человеческого разума, прогуливал анатомирование мозга!
Но что действительно меня тревожит, так это то, что эти яркие, осязаемые, насыщенные эмоциями события существуют только в моем собственном сознании. Конечно, это очевидно – все это знают. Но в глубине души я почему-то никогда в это не верил; я не понимал, что никто, кроме меня, не может открыть «нужную» дверь и увидеть анатомичку. В реальности нет ни двери, ни анатомички, ни четверых студентов, склонившихся над телом. Мой прошлый мир сохранился только в нейронах моего мозга. Когда я, единственный оставшийся в живых из нас четверых, умру – пфф! – все испарится, и эти воспоминания исчезнут навсегда. Вдумываясь в это, я чувствую, как земля уходит из-под моих ног.
Но подождите! Вспоминая, как мы играли в бридж в дальнем углу пустого лекционного зала, я вдруг осознаю, что здесь что-то не так. Конечно, это произошло более шестидесяти пяти лет назад! Любой, кто писал мемуары, знает, что память – это непостоянная, неуловимая сущность. Один из нас, Ларри Зарофф, был таким прилежным студентом и так мечтал стать хирургом, что ни за что на свете не променял бы вскрытие на бридж. Я зажмуриваюсь, пристально вглядываюсь в образы и понимаю, что в бридж играли Херб, Оскар, я и Ларри – но не Ларри Зарофф, а Ларри Энет. Я тут же вспоминаю, что на самом деле нас было шестеро: в тот год почему-то возникла острая нехватка трупов, и мы работали в группах не по четыре, а по шесть человек.
Я хорошо помню своего друга Ларри Энета: он был необыкновенно талантливым пианистом, играл на всех наших школьных мероприятиях и мечтал стать профессиональным музыкантом. Однако его родители, такие же иммигранты, как и мои, заставили его поступить в медицинскую школу. Ларри был прекрасным человеком и старался пробудить во мне чувствительность к музыке. К несчастью, все его старания пошли прахом: я был начисто лишен музыкального слуха. Незадолго до того, как мы поступили в медицинскую школу, он повел меня в музыкальный магазин и выбрал для меня шесть классических произведений. Во время учебы я часто слушал эти записи, но, увы, к концу первого курса так и не научился отличать одну от другой.
Ларри решил заняться дерматологией: он рассудил, что именно эта специальность даст ему возможность продолжить музыкальную карьеру. Позже он играл на фортепиано для таких музыкантов, как Диззи Гиллеспи, Стэн Гетц и Кэб Кэллоуэй. Как чудесно было бы предаться воспоминаниям вместе с Ларри! Я ввожу его имя в поисковую строку Google и узнаю, что он умер десять лет назад. Представляю, как бы он веселился, прочитав заголовок своего некролога в «Вашингтон пост»: «Джазовый пианист-виртуоз подрабатывал врачом»!
Шестым студентом в нашей команде был Элтон Герман, которого я знал еще с колледжа, – милый, неуклюжий парень, ходивший на занятия в вельветовых бриджах. Как там Элтон? Где он? Он мне всегда нравился, и я был бы рад снова услышать его голос. Я ищу его в Интернете и обнаруживаю, что и он давно мертв. Его не стало восемь лет назад. Все пятеро моих товарищей мертвы! У меня начинает кружиться голова. Я закрываю глаза, сосредотачиваюсь на прошлом и на мгновение вижу всех нас. Мы стоим рядом и обнимаем друг друга за плечи – умные, сильные, талантливые студенты, которые мечтают об успехе и с надеждой смотрят в будущее. Сегодня пятеро из нас – все, кроме меня, – мертвы и похоронены. От них не осталось ничего, кроме высохших костей. Из нас шестерых я один все еще хожу по земле. Я дрожу, когда думаю об этом. Почему я пережил их? Чистая удача. Я чувствую, что мне несказанно повезло: я по-прежнему могу дышать, думать, наслаждаться ароматами цветов и держаться за руки со своей женой. Но мне одиноко. Я скучаю по ним. Мое время приближается.
* * *
На самом деле у этой истории есть продолжение. Дважды я рассказывал ее своим пациентам и добивался превосходных результатов. Одной из них была женщина, которая за два месяца потеряла мужа и отца – двух самых близких и дорогих ей людей. Она сказала, что уже консультировалась с двумя психотерапевтами, но оба казались такими далекими и безучастными, что она не смогла установить контакт ни с первым, ни со вторым. Я начал опасаться, что скоро она почувствует то же самое ко мне. И действительно, на протяжении всей нашей беседы она казалась сдержанной и недосягаемой. Я ощущал зияющую пропасть между нами. Очевидно, она разделяла это чувство: ближе к концу сеанса она заметила:
– Вот уже несколько недель я чувствую, что все нереально и что я совершенно одна. Мне кажется, будто я еду в каком-то поезде, но все места свободны: других пассажиров нет.
– Я знаю, что вы чувствуете, – ответил я. – Недавно я сам пережил нечто подобное.
И я рассказал ей свою историю: о том, что потерял пятерых друзей, и о том, какое дестабилизирующее влияние эта потеря оказала на мое чувство реальности.
Наклонившись ко мне, пациентка внимательно слушала, и по ее щекам текли слезы.
– Да, да, я понимаю, – наконец сказала она. – Я прекрасно понимаю: я испытываю то же самое. Мои слезы – это слезы радости: оказывается, я в поезде не одна. Знаете, что я сейчас думаю? Что мы оба должны благословлять жизнь и наслаждаться действительностью, пока это еще возможно.
Ее слова ошеломили меня, и мы долго сидели в многозначительной тишине.
Через пару недель я снова рассказал эту историю. Помнится, это была последняя консультация с пациенткой, которая посещала меня еженедельно в течение года. Она жила за полторы тысячи километров от Пало-Альто, и обычно мы беседовали через Zoom. Однако на наш последний сеанс она решила прилететь в Калифорнию, чтобы впервые встретиться со мной лично.
Мы прошли напряженный курс психотерапии, но я так и не смог полностью удовлетворить ее желание отцовской любви. Я старался изо всех сил, но что бы я ни делал, она часто бывала недовольна и критиковала мой подход. Я проводил видеоконсультации много лет и пришел к убеждению, что онлайн-терапия так же эффективна, как очные встречи, но работа с этой пациенткой вызвала у меня определенные сомнения. Спустя какое-то время я узнал, что она осталась недовольна и двумя предыдущими терапевтами, с которыми встречалась лично, причем гораздо дольше, чем со мной. Это принесло мне некоторое облегчение.
Ожидая ее приезда, я размышлял, как это будет. Я не замечу никаких отличий или, наоборот, буду потрясен разницей, увидев ее во плоти? Мы пожали друг другу руки, но наше рукопожатие длилось чуть дольше обычного. Как будто мы оба хотели убедиться в материальности своего визави.
Я сделал то, что обычно делаю на заключительном сеансе. Я просмотрел свои записи и приступил к описанию воспоминаний о наших первых встречах. Я проанализировал основные причины, по которым она обратилась ко мне, и попытался инициировать обсуждение процесса и результатов нашей совместной работы.
Пациентку мало интересовали мои слова. Ее мысли явно занимало что-то другое.
– Доктор Ялом, я тут подумала… мы подписали договор на годовой курс терапии с сеансами раз в неделю, но, по моим подсчетам, мы встречались сорок шесть раз, а не пятьдесят два. Я знаю, что уезжала на месяц в отпуск и вы тоже отсутствовали, но, несмотря на это, мне кажется, что вы должны мне еще шесть сеансов.
Меня это нисколько не смутило. Мы уже обсуждали этот вопрос, и я напомнил ей, что не раз упоминал дату окончания курса.
– В ваших словах я вижу подтверждение того, что наши беседы были важны для вас, и вы хотите, чтобы мы продолжили сотрудничество, – ответил я. – Я уже говорил вам, что восхищаюсь вашим мужеством и упорством, которые вы проявляли даже тогда, когда вам было тяжело. Вы просите о шести дополнительных сеансах; насколько я понимаю, этим вы хотите сказать, как в действительности много я для вас значу. Вы согласны с такой трактовкой?
– Да, вы много значите для меня, и вы знаете, как трудно мне это говорить. Я не хочу вас отпускать. Я знаю, что отныне мне придется довольствоваться вашим образом, который сохранился в моем мозгу. А еще я знаю, что этот образ будет постепенно исчезать. Ничто не вечно, все иллюзорно.
Несколько мгновений мы молчали.
– Все иллюзорно… – задумчиво повторил я. – Ваши слова напоминают мне о моих собственных переживаниях.
Я рассказал о том, как узнал о смерти своих пятерых друзей и как пришел к тому же заключению – что все иллюзорно.
Мы долго сидели в тишине, хотя наш сеанс уже закончился.
– Спасибо, Ирв, что поделились этой историей. Это настоящий подарок.
На прощание она сказала:
– Можно я вас обниму? Пусть это объятие запомнится мне на долгое время. Пусть оно будет неиллюзорным.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?