Читать книгу "Улитка на склоне Фудзи"

* * *

 
Тсс… Хоть на миг
Замолчите, сверчки луговые, —
Начинается дождь.
 

* * *

 
На циновку
И прилечь не успел – засверкали
Капли дождя.
 

* * *

 
Ради людей
Под зимним дождиком мокнет
Великий Будда.
 

Пути мирские опаснее горных и водных…

 
Холодный ветер.
Ночь на скрещенье дорог встречает
Нищий певец.
 

* * *

 
Первый иней.
С прошлого года не по зубам
Соленая редька.
 

* * *

 
Беспокойно-тревожно
Зачирикали градом захваченные
Воробьи.
 

* * *

 
Ну и дела —
Засияла луна. А ведь только что
Дождь моросил.
 

* * *

 
Первый снежок.
Родную деревню увидел
Сквозь дырку в стене.
 

* * *

 
Первый снежок.
С веранды упали на землю
Старые дзори*.
 

* * *

 
Первый снежок.
На старых мешках валяется
Дорожный фонарь.
 

* * *

 
Падает снег.
Вчера еще не было здесь таблички
«Сдается внаем».
 

* * *

 
Легкий снежок
Кружится-мерцает. Прекрасна
Снежная ночь.
 

* * *

 
Снег Синано
С тихой лаской ложится
На плечи мои.
 

* * *

 
Ночью под снегом
Спят, прижавшись друг к другу,
Горы Синано.
 

* * *

 
Пышными шапками
Снег укутал домишки
В деревне моей.
 

* * *

 
Не здесь ли
Мой последний приют в этом мире?
Лачуга под снегом.
 

* * *

 
К задней стене
Прильнули – авось не прогонят —
Нищенки-снежинки.
 

* * *

 
В спальню влетая,
Снежинки ложатся клином
У изголовья.
 

* * *

 
Круглится
Ямка от струйки мочи.
Снег у ворот.
 

* * *

 
Наперегонки
Одна за другою снежинки
Влетают в окно.
 

* * *

 
Ну и слуга!
Снег сметает бесплатно
В соседнем саду.
 

* * *

 
По льду на реке
Цок-цок – стучит копытами
Вьючная лошадь.
 

* * *

 
Долетев до ворот,
Застывает льдинками звон
Колокола Мии*.
 

* * *

 
Всю ночь напролет
Спиной ощущаю холод.
Щели в стене.
 

* * *

 
Зимняя стужа.
На все колодцы в деревне
Навешены замки.
 

На собственную глядя фигуру…

 
Взгляд благосклонный,
И тот заметит мгновенно:
«Продрог до костей!»
 

* * *

 
В пустую книгу*
Имя свое вписываю.
Холода!
 

* * *

 
Вечерние сумерки.
О чем-то с землей шепчутся,
Падая, листья.
 

* * *

 
Котенок-шалун
Тихонько трогает лапкой
Упавший листок.
 

* * *

 
К костру моему
Ветер принес откуда-то
Горстку листьев.
 

* * *

 
Будто бы крылья
Вырастают вдруг у монет —
Кончается год.
 

* * *

 
Клюв свой раскрыв,
Запеть не успел крапивник.
Кончился день.
 

* * *

 
Редьку достав,
Прохожему этой же редькой
Путь укажу.
 

* * *

 
Зимнее одиночество.
Ночью невольно прислушиваюсь
К шуму дождя в горах.
 

* * *

 
Случайно сойдясь,
Перемываем соседям косточки.
Зимнее одиночество.
 

* * *

 
Тлеют угли.
Вода – тин-тин – в котелке.
Ночной дождь.
 

* * *

 
Будто от каждого взгляда
Все меньше и меньше становится
Мешок с углем.
 

* * *

 
Вспыхнут вдруг жарко —
Будто в гостях я, не дома —
Угли в очаге.
 

* * *

 
До нитки промок
Даймё*. Гляжу на него, сидя
У теплой жаровни.
 

* * *

 
Умиротворенно
Сияют после большой уборки
Вечерние фонари.
 

* * *

 
Новогодняя ярмарка.
«Ну, а ты-то чего здесь забыл?» —
Удивляются люди.
 

* * *

 
Луна, цветы…
По жизни вот уже сорок девять лет
Шагаю бесцельно.
 

* * *

 
Птенец журавля!
И у тебя из сотен веков
День позади.
 

Последние дни отца
Дневник

23-й день 4-й луны*

Сегодня над головой сияет ласково-чистое безоблачное небо, а в горах кричат первые кукушки. Отец поливал ростки баклажанов, потом, видно о чем-то задумавшись, прилег, да так, что оказался на самом солнцепеке.

«Зачем вы здесь лежите?» – сказал я и, обняв отца, помог ему подняться. Позже я понял: это был первый признак того, что скоро отец станет землей под кустами полыни. Возможно, день тот вообще был несчастливым, отцу все что-то неможилось, его била лихорадка, тело горело, как в огне, и, когда подали рис, он не мог проглотить ни зернышка. «К чему бы?» – испугался я, и сердце у меня упало, но никаких средств помочь отцу не было, оставалось только растирать его.

24-й день

Ясно. От своего друга Тикуё принес лекарство и дал отцу.

25-й день

То облачно, то ясно. Отцу с каждым днем все хуже. Нынче утром не мог проглотить ни ложки рисового отвара, только и остается надеяться, что на лекарство, которое он принимает ежедневно по капле. Целый день отец пролежал в расслабленности чрезвычайной, временами корчась от невыносимой боли. Право, куда легче болеть самому, чем находиться рядом с больным.

26-й день

Ясно. Пригласил к отцу Дзинсэки из деревни Нодзири. Тот и не пытался обнадеживать. «Пульс весьма слаб и неровен, – сказал он. – Боюсь, что это скрытая форма кишечной горячки, и благоприятный исход возможен лишь в одном случае из тысячи».

Сердце у меня оборвалось, я ощутил такое отчаяние, словно попал в пустую ладью, несущуюся куда-то по воле волн, но не время было предаваться унынию, и я стал насильно поить отца лекарством.

Сегодня у нас будет ночевать тетка из Нодзири.

27-й день

День еще более унылый, дождь льет такой, что и жить не хочется. Вот что прислал мне мой друг Тикуё:

 
Летний ливень.
«Ну и льет!» – вздыхаю, на небо
Глядя из-под руки.
 

28-й день

Ясно.

Сегодня день поминовения Учителя*, и утром отец принялся полоскать горло*. Я просил его не делать этого, ведь у него мог снова подняться жар, но он упорствовал и, как обычно, обратившись к Будде, начал читать сутру. Голос его звучит еле внятно. Больно смотреть на него, так он ослаб.

29-й день

Чем хуже становится отцу, тем, очевидно, больше тревожит его мое, сироты, будущее, во всяком случае, он возымел намерение разделить владения свои между обоими сыновьями, и тут же, с трудом переводя дыхание, объявил, что поля в Накадзима и в Кавара оставляет младшему сыну. Однако Сэнроку это пришлось не по нраву, и он воспротивился воле отца. Кончилось ссорой. Глаза людей застланы туманом алчности, коварства, лести, потому-то и возникают меж ними раздоры. Право, дурно устроен мир людей, он загрязнен пятью сквернами*, живущие в нем пекутся лишь о собственных благах, пренебрегая заботами о родителях.

Вечером у отца был особенно плохой пульс, и, не желая оставлять его одного, я попросил лечь с ним младшего брата, ибо, хотя Сэнроку и воспротивился воле отца, он все-таки его сын, в его жилах течет отцовская кровь, и теперь, когда отец подошел к своему пределу, брат не может не испытывать сожаления, и я хорошо представляю себе, каково у него на душе. Посмотрев на отца, который лежал, отвернув лицо от света лампы, я понял, что он всю ночь будет мучительно задыхаться и кашлять, и сердце мое болезненно сжалось, но я постарался обрести утешение в мысли, что отлив уже кончается*.

Отец сказал, что не прочь попробовать медвежью желчь, которая, как говорят, есть у лекаря из Нодзири, но идти туда не меньше ри*, и я побоялся оставлять отца одного, тем более что мать* с ним в ссоре. Тайком послал в Нодзири младшего брата, но случилось так, что как раз сегодня ночью дождь перестал лить и небо прояснилось, поэтому отец, охваченный беспокойством о затопленных полях, спросил о Сэнроку. Пришлось рассказать все как есть, ибо средства скрыть правду не было. Отец был вне себя от ярости, стал браниться: «Зачем ты послал его за медвежьей желчью, неужели и ты против меня?»

Тут мать, воспользовавшись случаем, завопила из спальни, да так, будто в доме никого больше не было, – что, мол, этот бездельник Исса послал Сэнроку, даже не дав ему позавтракать, ему, мол, все равно, что у брата во рту маковой росинки не было.

Горько мне стало чрезвычайно, но – делать нечего – ударился головой о пол, сложил руки и, обливаясь слезами, стал просить прощения за все прегрешения. Мало-помалу отец сменил гнев на милость.

Ободряет ли отец меня лаской или уничижает презрением – любое наставление его за счастье почитать должно, и смею ли я выказывать недовольство? К тому же, когда он гневался, голос его то и дело прерывался, с трудом повинуясь ему, – как было не пожалеть его?

Вчера вечером я приготовился к долгой разлуке с отцом, а сегодня утром, испытав на себе его гнев, радовался так, как не радуется и слепая черепаха, вдруг наткнувшаяся на плывущее бревно. Но вот солнце поднялось высоко, и вскоре приплелся брат.

1-й день 5-й луны

Небо безоблачное, в поле злаки суетливо шелестят колосьями, бутоны лилий внезапно обнаруживают алость и белизну лепестков, а люди шумят, сажая и пересаживая рис. В эту пору особенно нестерпимо смотреть на отца: обыкновенно такой бодрый и деятельный, теперь он почти не поднимается с постели. Дни стоят долгие, и уже с полудня он начинает маяться и то и дело спрашивает: «Ну как, не смерклось еще?» Сердце сжимается, когда представляешь себе, каково у него на душе.

2-й день

Отцу стало гораздо хуже, он очень страдает, мать же по-прежнему дуется и даже смотреть на него не хочет. Брат после раздела земли тоже злится. Пусть мы и не родные братья, но питать друг к другу такую черную злобу могут только давние, еще с прошлых рождений враги. Когда отец, жалея меня, ночью не сомкнувшего глаз, обращает ко мне ласковые слова: мол, поспи, отдохни немного или выйди, проветрись, – мать становится особенно груба со мной, начинает придираться по пустякам, совершенно забыв о правиле подчинения троим*. И что самое нелепое, она так мучает отца не иначе, как в отместку за то, что нелюбезный ее сердцу пасынок неотлучно находится подле его ложа. Но куда мне деваться, ведь не могу же я бросить его?

3-й день

Ясно.

Дзинсэки заявил, что у него нет больше лекарств, способных помочь отцу. Видя, что даже лекарь, на которого я уповал наравне с богами и буддами, отступился от нас, я вознамерился было, прибегнув к тайным обрядам и заклинаниям, просить о помощи небесных богов-защитников, но отец запретил мне пользоваться приемами приверженцев тайных учений. И что мне остается теперь? Сидеть сложа руки и ждать конца? Одна мысль о том противна мне, и я решил обратиться к лекарю по имени Дою из монастыря Дзэнкодзи и тотчас послал за ним. А сам считал минуты, уповая на то, что Дою удастся вернуть отца к жизни, ведь и у этой драгоценной нити бывает запас. Но Дою все не ехал, и, только когда зашло солнце и у ворот зажгли фонари, наконец появился его паланкин. Я сразу же провел лекаря к больному, но совершенно так же, как прежде Дзинсэки, он заявил, что нет даже одного шанса из десяти тысяч, что отец снова станет человеком этого мира.

Так оборвалась последняя нить, за которую я цеплялся, и я стал ждать рассвета, утешая себя тем, что, по крайней мере, отец еще может глотать.

4-й день

Сегодня отец выглядит совсем по-другому – у него прекрасный цвет лица, утром он просил есть. «Неужели вчерашнее лекарство вернуло его к жизни?» – подумал я и безмерно обрадовался.

Приготовив крахмальную пасту, поднес отцу, и он сделал из чашки три или четыре глотка. Тут даже Дою сказал, что ежели не будет резкого ухудшения, то через несколько дней больному может стать лучше, и у меня на душе полегчало. Дою собрался уезжать, и я проводил его до деревни Фурума.

Дождевые тучи разошлись к западу и к востоку, небо было изумительно прекрасным, вдалеке звонко и уверенно куковала первая кукушка. Возможно, она куковала и раньше, но с тех пор, как отец заболел, я, забывая обо всем на свете, денно и нощно ухаживал за ним, душа моя пребывала в смятении, и мне казалось, что сегодня я слышу ее впервые.

 
О, кукушка,
И у меня сегодня
Легко на душе.
 

* * *

 
«Проветрись!» —
Отец отпустил. Над воротами
Сияет луна.
 

Сегодня день посадки риса, он бывает раз в году, поэтому все домашние вместе с нанятыми ради этого случая работниками и слугами ушли в поле, и у ложа больного остался один я. Когда солнце скрылось за стеной и пришло время обеда, отцу подали еду в спальню, ведь люди обыкновенно сторонятся тех, кто страдает каким-нибудь недугом. Брат сказал, что умри отец сегодня, ему было бы обеспечено удачное перерождение. Он едва не добавил, что глупо так задерживаться в этом мире. А ведь родители и дети не встречаются дважды, поэтому даже сто лет прожить рядом – и того мало. Дикие свирепые тигры – и те не пожирают своих родителей, а столь нелюбимые людьми вороны в течение пятидесяти дней кормят отца и мать в благодарность за прежние заботы. От человека же мы вправе ожидать еще большего. Можно ли так беспощадно, с такой жестокой уверенностью говорить подобное? Мне стало жаль отца, и, повесив фонарь, я принялся растирать ему голову и ноги.

5-й день

Лекарство очень помогает отцу, и я полагаю давать его еще некоторое время. Сегодня, раздувая огонь, я время от времени взглядывал на спокойно спящего отца и, радуясь прекрасному цвету его лица, поздравлял себя с тем, что девять из десяти – за полное выздоровление. Позже-то я понял, что мне просто слишком хотелось видеть его в добром здравии.

 
Когда же
К моим ногам подползла
Эта улитка?
 

6-й день

День выдался ясный. Подумав, что отцу надоело все время лежать, я свернул ночное платье, подложил ему под спину и предложил сесть. Он сел и заговорил со мной о прошлом:

– Тебе едва исполнилось три года, когда скончалась твоя мать. Чем старше ты становился, тем меньше ладили вы с мачехой, дни множили взаимные обиды, вечера разжигали пламя неприязни в ваших сердцах, и покоя в доме не было. Однажды мне подумалось: «Если и далее будут они жить вместе, во что может перерасти подобная неприязнь? Если же удалю сына из родного дома, то, возможно, со временем сердца их смягчатся». И вот весной твоего четырнадцатилетия я отправил тебя в далекое Эдо. Отец, жалея сына, думал: «Пройдет года три или четыре, я передам ему дом, и он заживет в покое и довольстве, а мы будем радоваться внукам». Ты же, верно, полагая меня бессердечным, пенял мне за то, что я тебя, совсем еще слабого, малолетнего, отдаю в услужение чужим людям. Но увы, таково, видно, наше предопределение, остается лишь смириться. В нынешнем году я тоже покинул свое жилище и отправился по следам «двадцати четырех»*. Встретив же тебя в Эдо, подумал, что, если суждено мне умереть в пути, я, по крайней мере, умру на твоих руках. И вот ты приехал издалека и ходишь за мной, заботишься неустанно… Право, если в самом деле пришла пора мне переродиться, я и в ином рождении буду мучиться раскаянием…

Так говорил отец, заливаясь слезами, а я лежал, не в силах произнести ни слова. Любовь отца глубже вечных снегов на вершине Фудзи, прочнее самой яркой краски, а я жил вдали от него, и двадцать пять лет нашей разлуки пронеслись, словно быстрые облака, о которых только подумаешь: «На востоке», – глядь, а они на западе; годы сменяли друг друга, словно дневное и ночное светила, вершащие свой привычный путь над вершиной холма. Право, человек, не возвращающийся в отчий дом до тех пор, пока иней не ляжет на его виски, совершает преступление большее, чем все пять прегрешений* вместе взятые. С этой мыслью я пал ниц и тоже горько заплакал. Потом, испугавшись, как бы не повредить отцу, отер глаза и, улыбнувшись, сказал: «Не стоит думать о неприятном. Лучше поправляйтесь быстрее», – и дал ему лекарство. «Очень скоро вы выздоровеете, – сказал я, – а я стану прежним Ятаро, буду косить траву, копать землю и обрету душевный покой. Простите мне мою прежнюю вину». И отец возрадовался.

7-й день

Ясно. Сэнроку отправился в монастырь Дзэнкодзи за лекарством. Летний день тянулся уныло. Отец сказал, что поел бы чего-нибудь, и я подумал, что хорошо было бы угостить его грушей, ведь он так не любит мучное, но здесь, в нашей бедной деревушке в краю Синано, где режут бамбук драгоценный*, под зеленой листвой еще белеет снег, а по лугам и горам гуляет холодный ветер. Внезапно за воротами послышался голос торговца сливами, и отец стал просить: «Хочу зеленую сливу!» Но я не дал ему, опасаясь, что это ему повредит. Скорее бы приходил день, когда ему можно будет есть все, что он пожелает! О если б я мог разом исцелить его! Больно смотреть, как он с трудом сидит, то и дело задремывая, и голова его тяжело клонится на грудь.

8-й день

Ясно.

Сегодня день отдыха от полевых работ, поэтому в доме много гостей: приходят и родственники, и просто знакомые, обмениваются новостями. Одни, желая порадовать отца, приносят сакэ, другие – гречневую муку. Отец, довольный, приподнимаясь на изголовье и складывая руки, благодарит каждого. И то – лучше при жизни выпить одну чарку вина, чем после смерти получить гору денег, даже если эта гора так велика, что упирается вершиной в Большую Медведицу, – видно, не зря так считают и в Китае, и в Ямато.

Самые щедрые приношения, самые пышные обряды не заменят нескольких ласковых слов, сказанных при жизни. Все в мире меняется к худшему, нынче люди, замечая соломинку в чужом глазу, в собственном не видят и бревна.

Все суетятся и хлопочут с утра до вечера, никому и в голову не придет, что он совершает грех сыновней непочтительности.

 
Если на свет
Ты явился в столь редком обличье*,
Пусть дорога твоя
Будет всегда прямою,
Как ствол молодого бамбука.
 

В эту ночь, начиная с первого часа Крысы*, отец мучился бессонницей, ночь казалась ему бесконечной, и он то и дело – раз семь, а то и девять – спрашивал: «Не рассвело ли? Не кричал ли еще петух?» Однако только звезды мерцали в небесах, за домом под кленами сгущались черные тени, а совы воспевали ночной мрак. Бывали случаи, когда ворота распахивались от ложного петушиного крика*, но я был бессилен – окрестности неуклонно погружались во мрак, а я, не зная тайных магических приемов, не умел развести огонь в мешке* и заставить солнце вернуться на небо*. Оставалось только, засветив лампу поярче, сидеть, вглядываясь в лицо лежащего отца.

10-й день

Ясно.

Отец, своенравничая, просит груш, и я обошел всю округу: заходил к родственникам и к чужим людям, к богатым и к бедным, ко всем, кого только знал и на чью помощь надеяться имел основание. Но увы, ни у кого не сохранилось ни одной – в нашей горной глуши и лето не бывает щедрым. Сегодня лекарств давать не надобно, поэтому решился я наведаться в Дзэнкодзи и, собравшись, на рассвете отправился в путь. Тускло светилось чистое небо Пятой луны, на вершине Мияма белел снег, но цветы под сенью зеленой листвы напоминали об ушедшей весне. Повсюду, засевая поля, трудились селяне – картина, истинно отрадная сердцу. Вдалеке – один раз, другой – уверенно и звонко прокричала кукушка. Вряд ли кого-нибудь оставила бы равнодушным эта прекрасная рассветная пора, но мое сердце ныло от безотчетной тревоги. Ко второй половине часа Зайца* я добрел до станции Мурэ. Когда-то именно до этой станции старик-отец проводил направлявшегося в Эдо сына. Это было двадцать четыре года тому назад. Плеск волн в реке, изгибы холмов возбуждали в душе моей смутные и милые воспоминания, однако мне не встретилось ни одного знакомого лица.

Я поспешал как мог, располагая застать врачевателя дома, и уже к часу Дракона* добрался до Дзэнкодзи. Из внутренних покоев доносился голос старца Дою, похоже было, что врачеватель как раз вкушает утренний рис. Немедля поведал я ему о состоянии отца, и он, взяв ложечку в форме ухочистки, принялся готовить лекарство.

О местности этой издавна слава идет как о Чистой земле Великого Будды, поэтому крыши лавок теснят одна другую, полотнища палаток развеваются на ветру. Сюда стекаются паломники со всех уголков страны, и нет среди них ни одного, не питающего надежды стать когда-нибудь Буддой.

Один я явился сюда сегодня, дабы раздобыть лекарство и груш для отца, и, покуда готовилось снадобье, с ног сбиваясь, обегал все окрестные лавки сушеных фруктов и зеленны`е, употребил все средства, чтобы отыскать хоть одну грушу: взывал к Будде, пронзал небеса и проходил сквозь землю, но увы, старания мои были напрасны: ни в одной из лавок груш не оказалось, они были слишком бедны.

Известны примеры, когда почтительный сын выкапывал из-под земли росток бамбука или извлекал из-подо льда рыбу, мне же не удалось достать даже какой-то груши. Видно, оставил меня Небесный Владыка. Видно, будды и боги отказались от меня, и мне суждено и в грядущих рождениях остаться непочтительным сыном. А ведь отец так ждет груши! Неужели даже такой малостью я не сумею порадовать его? Словом, я был в отчаянии, и, как ни пытался сдерживаться, слезы, к превеликому моему смущению, падали на дорогу, так что некоторые прохожие смеялись, принимая меня за помешанного. Постояв некоторое время со сложенными руками и опущенной головой, я вновь обрел душевное равновесие. Где искать то, чего нет даже здесь? Рассудив, что лучше побыстрее вернуться и дать отцу лекарство, я так и побрел восвояси с пустыми руками. Когда же добрался до деревни Ёсида, сидевшие на деревьях вороны, – а было их три, четыре или пять, – увидев меня, подняли крик. Меня охватило неизъяснимое беспокойство, ускорив шаг, я пошел так быстро, что трудно стало дышать, и к тому времени, когда, судя по горному солнцу, наступил час Овцы*, был уже дома. Отец встретил меня улыбкой и казался гораздо бодрее обыкновенного. Опасаясь, что состояние его снова ухудшится, ежели он узнает о моей неудаче с грушами, я мялся, не зная, с чего начать. Но отец сам завел о том разговор, и я принужден был рассказать все без утайки. Потом, желая утешить его, я стал твердить в свое оправдание зыбкие, как белые облака, ненадежные уверения, что, мол, завтра отправлюсь в Таката и уж там-то непременно… Да, невеселый выдался вечер.

11-й день

Утром все – кто с серпом, кто с мотыгой, кто с молотком – ушли на полевые работы, и я остался вдвоем с отцом. Отец спокойно спал, а я готовил лекарство, то и дело взглядывая на спящего и отгоняя от него мух. Пробудившись, отец заговорил о будущем:

– Как ни плох я стал, мысли о будущем не оставляют меня. Наши домашние не терпят нас обоих и целыми днями бранятся. Мне удается защищать тебя от нападок, и, пока я жив, ты не покинешь меня. Но сумеешь ли ты устоять, оставшись один? Распри будут сотрясать этот дом и днем и ночью, боюсь, что, пренебрегнув моей последней волей, ты убежишь отсюда, куда глаза глядят. Будущее видится мне так же ясно, как если бы оно отражалось в этом зеркале. Все живое, все живущее в этом мире подвержено мукам болезней и страданиям смерти.

Когда-нибудь хромой и согбенный ты возвратишься домой, и домашние, злорадствуя: «А ведь мы говорили!» – станут глядеть на тебя свысока и обращаться с тобой хуже, чем с собакой или кошкой. Каково мне будет тогда под сенью трав! Как я буду горевать, как досадовать!

Так говорил он, проливая горькие слезы, и, растроганный до глубины души, я тоже заплакал и повалился на пол, обливаясь слезами.

– Ах, отец, – возопил я, – яви отцовскую милость, сжалься над глупым сиротой!

Слезы лились бесконечным потоком, но по прошествии некоторого времени я сумел оторвать голову от пола и проговорил:

– Не омрачайте своего сердца горестными мыслями, вы же знаете – ради вашего выздоровления я не пожалел бы и собственной жизни. Поправляйтесь скорее. Я сделаю все, что вы желаете, я женюсь и буду всегда рядом с вами.

Довольный, отец рассмеялся. Но вот наступил полдень, и скоро все вернулись домой.

12-й день

Больной все время просит воды, а так как врач строго-настрого запретил ему пить холодную воду, я ее подогреваю, прежде чем дать, и тогда он начинает упрямиться и брюзжать – мол, слишком теплая. Боюсь, что у него снова поднялся жар. Но не могу же делать то, что ему повредит? А он и слушать ничего не хочет, дескать, мало ли что скажет врач, нечего подчиняться всяким глупым предписаниям. Тут вмешалась мать, до вчерашнего дня бывшая с отцом в ссоре, и дала ему выпить колодезной воды, да еще три или четыре чашки подряд, не желая понимать, что, потворствуя его прихотям, причиняет ему немалый вред.

– Вот это вода, – снова принялся брюзжать отец, – а все, что я пил до сих пор, и не вода вовсе. Исса все время меня обманывал.

Би Гань осудил князя Чжоу, и ему вырвали сердце*. Живя в окружении мошенников, мудрено исполнять свой долг. Теперь отец требует более двух сё* воды в день. Увы, так бывает всегда. Неотлучно находясь у ложа больного и зная, что именно может дурно сказаться на его состоянии, оказываешься не в силах защитить его. Говорят: «Хорошие лекарства дурны на вкус», – но ведь они-то и помогают справиться с недугом. Некоторые советы противны слуху, но благодаря им в доме воцаряется мир. Больной же благодарно улыбается человеку, предлагающему ему что-нибудь вредное, и сердится на того, кто принуждает его принимать лекарство. Если бы жена отца так же, как и я, желала ему добра, разве стала бы она предлагать то, отчего ему наверняка станет хуже?

Увы, мир устроен совсем не так, как хотелось бы.

13-й день

Утром отец сказал, что чувствует себя бодрее обыкновенного, и попросил вина, а поскольку это было строго-настрого запрещено врачевателем, я наотрез отказал ему, полагая, что одна капля может отдалить выздоровление. Однако кто-то из гостей сказал: «Стоит ли запрещать? Ведь когда он умрет, ты сам будешь раскаиваться, что не исполнил его просьбы. Да и желаний у него осталось так мало. Необязательно давать ему много вина, довольно одного-двух глотков, вреда от этого не будет, скорее наоборот». Те, кто только и ждал подходящего случая, чтобы впустить в дом демонов вражды и раздоров, с удовольствием слушали такие речи и тут же стали исполнять все прихоти отца, давая ему все, чего бы он ни потребовал. Больной ощутил себя путником, получившим на переправе лодку. Он пил с таким видом, будто исполнилось наконец самое заветное его желание, он был похож на кита, выбравшегося наконец на океанский простор. За одно только утро он выпил около пяти го* вина. Так резко нарушать порядок питания больного, который более двадцати дней не ел даже мучного, – услышав об этом, и трехлетний ребенок укоризненно нахмурил бы бровки. А я, не смея пойти против матери и брата, лишь сжимаю кулаки в бессильной ярости. Убедить же их тем более невозможно. Самое ужасное, что они только напускают на себя вид, будто жалеют отца, втайне-то они желают ему смерти.

14-й день

Утром я заметил, что у отца сильно отекло лицо, и очень встревожился, ведь вчера этого отека не было. Подозревая, что это результат вчерашнего возлияния, я внимательно осмотрел его тело и обнаружил, что все члены его отекли более обыкновенного. Хорошо бы достать лекарство, устраняющее вред, нанесенный вином, но разве найдешь что-нибудь подобное в нашей глуши? Остается только терзаться.

Отец стал недоверчив, ему кажется, что от него все прячут, он постоянно требует запретного и, что хуже всего, снова просит вина. Рискуя навлечь на себя его гнев, я отказал ему, пытался спорить с ним, и, в конце концов, он рассердился и стал кричать: «Ты ведь не врач, что ты можешь знать? Вчера я пил, и ничего со мной не случилось, почему же надо мучить меня сегодня? Не тяни же, давай скорее!»

Не умея прекословить отцу, я сдался, взяв с него обещание, что он выпьет только одну чарку. Прищелкивая языком, он пил, и по его лицу я видел, что он попросит еще. Так оно и случилось, но я больше не дал ему, сказав: «Довольно и этого».

Окружающие говорят, что я заставляю отца томиться от жажды, но ведь вино для больного – то же, что искра для хвороста.

15-й день

Меня чрезвычайно беспокоит состояние от– ца, поэтому сегодня я просидел возле него всю ночь до самого рассвета, утром же, осмотрев его, увидел, что у крыльев носа появилась неприятная чернота. Мне хотелось как можно быстрее показать больного врачевателю, но до него пять ри пути, да и жена отца против, поэтому я только промучился весь день от собственного бессилия, – спорить с ней все равно, что размахивать бумажным мечом.

С самого начала, с того дня, как слег, отец ни на миг не забывал о сутрах, читал их и днем и ночью, но теперь он не может вставать и ложиться, когда его душе угодно, а потому ограничивается тем, что, лежа при слабом свете фонаря, возносит хвалу Будде. Его голос очень изменился, и у меня больно сжимается сердце всякий раз, как я его слышу.

Я мечтаю лишь о том, чтобы он поскорее поднялся, ночи и дни кажутся мне бесконечными. Вот и сегодня я с нетерпением ждал рассвета и, когда наконец к радости больного закричали петухи, тоже вздохнул с облегчением.

16-й день

Ясно. Более всего беспокоит меня отек на лице больного. Однако некоторые говорят, что, если больной пережил двадцатый день своей болезни, самое страшное позади, с каждым днем жизни его угрожает все меньшая опасность. Одни говорят: «Получше ходите за больным», – другие напоминают: «Не забывайте и о том, сколь важно готовить больного к новому перерождению», – требуют, чтобы отец почаще обращался к будде Амиде, причем сами тут же начинают громко возносить молитвы. Людям, которые упорно твердят, что отец наверняка выздоровеет, я очень благодарен, пусть даже это всего лишь пустые слова. А вот те, кто предлагает подумать о новом перерождении, скорее раздражают меня, хотя, возможно, они-то и правы. Впрочем, чего ждать от жителей глухой деревеньки, куда не доходят учения святых отшельников! Жена отца и все ее родственники, начиная с моего младшего брата, украдкой судачат о том, что вряд ли когда-нибудь у отца будет более благоприятный миг для перехода в мир иной. Никто из них не желает отцу выздоровления. Они говорят с такой жестокой уверенностью, что невольно вспоминаешь о старом обычае отвозить стариков в горы и оставлять их там на верную смерть.

17-й день

С каждым днем отек на лице у отца увеличивается, а кроме того, в его горле постоянно клокочет мокрота, что меня тоже очень беспокоит. Что-то вроде мокрого кашля было у него с самого начала, но при недугах подобного рода всегда бывают мокрота и отек, к тому же мокроту удавалось уменьшить с помощью сахара, и до сего дня она не вызывала особенного беспокойства, но вчера я понял, что самому мне с ней не справиться, и срочно отправил письмо Дзинсэки в Нодзири, после чего стал с нетерпением ждать его приезда, но, очевидно, что-то помешало ему выехать сразу же, во всяком случае, наступил вечер, а он так и не появился. К счастью, стоит Пятая луна, поэтому ночи коротки. И тем не менее каждую ночь я неизменно тороплю рассвет, сегодня же, после того как целый день напрасно прождал врача, ночь показалась мне особенно долгой. Только к завтраку мне удалось немного успокоиться.

18-й день

На рассвете отцу стало вроде бы немного лучше. Он даже пожелал сесть. Возрадовавшись, я, как обычно, укутал его, и некоторое время он сидел, прислонившись к изголовью, но потом стал задыхаться и сказал, что хочет снова лечь. Тут как раз явился Дзинсэки. Немедля осмотрев отца, он сказал, что пульс у него хороший, опасения вызывают только отек и мокрота. Посоветовав давать отцу лекарство, уничтожающее мокроту, немедля занялся его приготовлением, приготовив же, подогрел и дал отцу. Очевидно, под воздействием этого лекарства, отец стал часто мочиться. Он явно почувствовал себя лучше и вскоре спокойно уснул. Я, как обычно, принялся растирать ему ноги, и вдруг отец открыл глаза.

– Ты ухаживаешь за мной так долго, – растроганно сказал он, – не отлучаешься от меня ни днем ни ночью. Право же, я этого не заслуживаю. Наверное, родители и дети действительно связаны крепкими узами, потому-то ты и вернулся ко мне теперь и заботишься обо мне.