Читать книгу "Стимул"

– Нет, замёрзло.

Борис еле слышно шептал что-то, а Павел смотрел в небо и думал. Его переполнял стыд. Злость. Отчаяние. Снова стыд и совесть. Жгучая совесть вспыхивала в голове, бередя чувство долга и требуя от него героического поступка. Тогда Павел нагнулся и схватился Бориса за капюшон. Потянул тело. Протащил его метр и упал сам.

И тут же осознал, что попал в западню. Он копошился в снегу и никак не мог подняться. С каждым мгновением он всё глубже увязал в желании махнуть рукой и остаться на месте, перестать бороться и отдаться на волю стихии. Ноги отказывались держать его, тело казалось огромным, неповоротливым и безумно тяжёлым. Такую многотонную тушу и краном не поднять, куда уж самому справиться. Он не дойдёт.

Ему приснился сон. Дети сидели на сочной зелёной лужайке и выглядели очень грустными. Оля плакала, да и у Никитки глаза покраснели. А потом угол зрения сместился и стало видно небольшое гранитное надгробие, на котором значилось имя и дата смерти.

Павел проснулся резко, как от удара, и принялся подниматься.

– Сука, – прохрипел он. – Ленивая тварь! Слинять захотел… Вставай… Падла! Нельзя… Нельзя бросать…

Ощущая боль и усталость во всём теле, он перевернулся на бок, подтянул ноги и встал на колени.

– Папа! – закричала Оля.

Павел вздрогнул и заставил себя подняться.

Дикий ветер вырывал из него тепло, дыхание тут же стыло, снег колол глаза. Лес трещал и стонал под напором снежной бури. И где-то далеко плакали три родных человека, которых он собирался бросить на произвол судьбы.

Павел стиснул зубы до хруста, потёр руками онемевшее лицо.

– Борис, – позвал он.

Коллега еле слышно промычал что-то в ответ.

– Надо идти, Борис, – пробормотал Павел, трогаясь с места.

– Пойдём, Борис, – приказал он еле слышно, переставляя ноги через мучительную боль.

– Не отставай, Борис, – прошептал Павел, и лес проглотил его прощальные слова.

Поднявшись на вершину гряды, Павел попытался сориентироваться. Бесполезно. Чёрно-снежная пелена давала обзор в пару метров, где уж тут разглядеть горное озеро и домик на его берегу. Павла шатало от усталости и порывов ветра. Он пытался понять, в какую сторону направиться.

Так, ладно, для начала надо хотя бы спуститься с горы, а там видно будет. Точно, тут осталось-то километра три, это ж совсем пустяк. Он к Ире шёл от электрички километров пять, когда тайком навещал её на семейной даче. И тогда ему эти километры казались сущим пустяком, он пролетал их в один момент, стремясь увидеть любимые глаза и услышать самый красивый на свете голос. А что такое три километра… Так, ерунда… Как два пальца…

Павел шагал между деревьями, склонив голову, чтобы защитить глаза от колючего снега. Он не чувствовал ног и рук, лицо пугало каменной твёрдостью, а лёгкие горели от ледяного воздуха. Тепло окончательно покинуло его, даже под несколькими слоями футболки-кофты-куртки его не осталось. Тело безнадёжно остыло и уже не могло сопротивляться морозу, проникающему всё глубже. Нужно было как можно скорее добраться до домика, развести огонь, отогреться, напиться горячей воды.

Постепенно Павел так устал, что провалился в какое-то забытье. Он уже не понимал, куда и зачем идёт. Мысли стали шершавыми и отрывочными. Всё его существование свелось только к необходимости переставлять ноги. Снова и снова. Вытаскивать их из снега, протягивать вперёд и опять погружать в снег. И так снова и снова. Снова и снова. Без счёта и конца. Вся жизнь превратилась только в череду шагов, которые он совершал на автомате, преодолевая усталость и боль.

Где-то там его ждали жена и дети. И он должен был дойти до них. Обязательно. Непременно. Другого исхода увлекательной прогулки просто не существовало.

Он не заметил, как спустился со склона и пошёл по более-менее ровной местности. Деревья вокруг вдруг закончились, слой снега стал толще, а ветер принялся дуть так сильно, что грозился выдуть не только последние остатки тепла, но и саму душу.

Павел поскользнулся и упал. И падение вдруг подействовало на него отрезвляюще. Словно кто-то встряхнул его и заставил проснуться. Он обнаружил себя лежащим на льду, припорошенном снегом. И он обрадовался. Он так отчаянно обрадовался, что беззвучно засмеялся, запрокидывая лицо в небо. Чёрт возьми, но он же дошёл! Он на месте! Осталось только найти сам домик.

Он еле поднялся на ноги. И пошёл обратно по своим следам. Вышел на берег и огляделся. Где же дом? Неужели это какое-то другое озеро? Нет, к чёрту сомнения! Он на месте. Иди уже, идиот!

Он тронулся с места. Шатаясь и смеясь, Павел прошёл несколько шагов. И уткнулся в редкий частокол, окружающий домик. Калитка. Где-то тут калитка, чёрт бы её побрал. Он двигался вбок, стараясь не потерять тонкое горизонтальное брёвнышко на уровне груди. И через несколько бесконечных метров наткнулся на калитку. Потянул на себя. Потом ещё. Сильнее. Калитка не поддавалась и Павел вдруг рассердился. Волна злобного жара придала ему сил – он рванул сплетение древесины и получил узкий проход, через который с трудом протиснулся.

Здесь снега было гораздо больше, словно природа специально навалила его во двор домика, чтобы не дать никому подойти к вожделенной двери. Мелькнула было ужасающая паническая мысль, что дом могли запереть на замки, но Павел затоптал её, мотая головой. Да нет же, домик всегда ждёт гостей. Всегда открыт.

Ручка двери оказалась слишком маленькой и у Павла никак не получалось схватиться за неё. Не чувствуя пальцев, он не мог схватиться покрепче. И он заплакал. Уткнувшись лбом в дверь, он плакал навзрыд от бессилия и обиды. Нет, ну это надо же, пройти такой сложный и долгий путь и в итоге подохнуть на пороге дома только из-за того, что не смог открыть дверь. Вот же будут спасатели насмехаться над этой тупостью, когда найдут его. Борис хоть в лесу помер, не так обидно.

Слёзы тут же замерзали на лице. И это почему-то испугало Павла. Он ухватился за ручку и дёрнул. Снова дёрнул. И дверь вдруг поддалась. На какой-то миллиметр, но она сдвинулась, и Павел засмеялся от радости. Издавая отрывистые хриплые звуки, означающие смех, он дёргал дверь и торжествовал от каждого сдвига.

И он открыл её. Тяжёлую неповоротливую дверь из толстых дубовых досок. Она распахнулась и, подхваченная ветром, ударилась об стену. Павел махнул на неё рукой и сделал шаг на ступеньку. Ещё один. И снова. Поднялся в небольшую прихожую и пошарил рукой в поисках выключателя. Потом запоздало сообразил, что никакого электричества тут нет и в помине.

Снег заметало внутрь, но он уже ничего не мог с этим поделать. Затворить дверь, прижимаемую к стене ветром, было выше его сил. Ничего, внутренняя стена не менее толстая. Он и так не замёрзнет. Ничего страшного.

Павел ввалился в комнату и упал на колени. Снег! Эту дверь обязательно закрыть! Мыча и кряхтя, он снова поднялся, развернулся и закрыл дверь. И сразу отрезал себя от свиста ветра и шелеста снежных кристаллов.

Он шарил глазами в темноте и пытался вспомнить, где в единственной комнате находится металлическая печка-буржуйка, старая, пузатая и очень надёжная. В центре комнаты. Точно, она где-то в центре из соображений безопасности. Стоит на большом металлическом листе, а труба уходит на чердак и наружу. Вытянув руки перед собой, он сделал пару шагов. Потом ещё пару. И уткнулся в трубу. Стуча по ней, он опустился ниже и нащупал обрубками рук саму печь. Безумно холодную и твёрдую.

Нужно отогреть руки, иначе он не сможет зажечь огонь. Павел задрал куртку и кофту и приложил кисти к животу. Ну же, давай, кровь! Разогревайся! Беги по венам и капиллярам! Давай же, чёрт возьми!

Интересно, осталась ли в домике еда? Последними тут были ребята из охраны. Жарили шашлыки уже на исходе осени, когда листва легла на землю и озеро покрылось тонкой прозрачной коркой льда. Тогда сюда прилетал кто-то из Москвы, какой-то начальник, чтоб их всех разорвало. И они его кормили и развлекали. Хоть бы они оказались настолько пьяными, что забыли что-нибудь. Хоть бы.

Руки постепенно отогревались. И вместе с чувствительностью пришла боль. Она усиливалась, охватывая палец за пальцем, заползая под рукава и отдаваясь в локтях. Мучительная, тягучая, выкручивающая, невыносимая боль. Павел не выдержал и заплакал. Он стонал и всхлипывал, качался из стороны в сторону и умолял неизвестно кого, чтобы они не отрезали ему обе руки. Оставьте хотя бы одну, пожалуйста, иначе как же он будет гладить по голове своих деток. Пожалуйста. Пожалуйста.

Пальцы начали сгибаться, тогда Павел отнял их от живота и посмотрел на термометр. Минус тридцать пять внутри дома. Понадобится протопить дом как следует, понадобится чертовски много дров.

Он снова прильнул к печке и стал ощупывать её в поисках дверцы. Он отчётливо помнил её – это была не какая-нибудь там допотопная буржуйка, а добротная дизайнерская печь, выполненная каким-то мастером по металлу за большие деньги. А вот и дверца. Он радостно ухватился за ручку и повернул её. Засунул внутрь руку – пальцы болезненно наткнулись на аккуратно сложенные дрова и мелкие щепочки вперемешку с бумагой, которая настолько промёрзла, что хрустела и рассыпалась словно тонкий ледок. Павел мысленно поблагодарил человека, который по всем правилам оставил печь полностью готовую к использованию следующими гостями.

Осталось найти спички. Или зажигалку. Иначе он так и помрёт тут, в обнимку с печью. Это было бы вдвойне иронично и обидно, после такого-то пути.

Он привстал и ощупал верхнюю крышку печки. И вскрикнул от радости, когда пальцы наткнулись на картонную коробку.

Руки дрожали от холода, боли и волнения. Они буквально ходили ходуном. Непослушные пальцы уронили первую спичку, вторую сломали. Павел разозлился и злость снова помогла ему собраться и взять себя в руки. Он чиркнул спичкой и засмеялся, когда головка зашипела, выбрасывая едкий дым, и занялась голубовато-жёлтым огоньком. Он смотрел на неё как зачарованный, не в силах отвести глаз. Она почти догорела до пальцев, когда он спохватился и быстро сунул её в топку. Естественно, ничего зажечь она не успела.

Ругая себя последними словами, Павел снова зажёг спичку и сразу поднёс её к краю газеты. Сначала язычок пламени слегка лизнул газету и даже как будто собрался потухнуть, но потом бумага занялась. Она разгоралась очень неохотно, словно собиралась в любой момент погаснуть, хороня надежды на тепло. Миллиметр за миллиметром огонь расползался по газетному листу, постепенно набирая силу и разгораясь всё увереннее. Вот уже первые робкие языки лизнули мелкие щепочки и комочки сухого мха. Павел засмеялся. Он не отрывал взгляда от робко разгорающегося огня и смеялся что есть силы. Он смеялся так, что заболел живот и начался резкий кашель, выворачивающий внутренности. Стоя на четвереньках, Павел кашлял, ронял слёзы и слюни на металлический лист, и его переполняло счастье от осознания того, что он выжил несмотря ни на что.

Огонь лениво поедал щепочки и уже начинал облизывать крупные поленья, лежащие на самом верху заклада топки. Павел наконец-то перестал кашлять, вытер кулаком рот и сел на пол. Он протянул руки к огню и застонал от удовольствия, ощутив долгожданное тепло. Да, теперь всё будет хорошо. Сейчас он прогреет комнату, согреется сам, найдёт пункт связи у изголовья кровати, вызовет помощь и тогда поест.

Его беспокоили ноги ниже щиколоток, которые он не чувствовал совсем, но Павел упорно отгонял недобрые предчувствия и убеждал себя, что скоро всё вернётся в норму. Надо всего лишь прогреть комнату.

Чтобы иметь хоть какой-то мало-мальский источник света, он не стал пока закрывать дверцу. Его пронзила острая неприятная мысль, что в доме могло больше не оказаться дров, но тут же отлегло – целая куча колотых чурок высилась на безопасном расстоянии от печки, этого хватит на несколько дней, даже если пихать в топку не переставая.

Жутко хотелось спать. Его всё сильнее клонило в сон, но он понимал, что это западня – засни он сейчас и больше не проснётся. Как бы ни хотелось спать – он должен сначала как следует протопить бревенчатый дом и только потом прилечь, чтобы хоть немного набраться сил.

Но прежде другое.

Он встал и побрёл на ощупь к кровати, которая располагалась возле маленького двуслойного окошка. Сбоку от неё на невысоком столике стояла аппаратура экстренной связи.

Павел пошарил по корпусу радиоустановки и нащупал кнопку включения. Его окатила волна счастья, когда аппарат заработал и мягкий голубоватый свет озарил изнутри панель управления. Повозившись с кнопками, он надел наушники на голову и включил передачу.

– Алло! – послал он в ночь и неизвестность. – Это станция «Чёрный прыжок». Нужна помощь! Станция «Чёрный прыжок» на горе Кублык! Приём! Нужна помощь! У нас авария! Нужна помощь! Это «Чёрный прыжок»… Есть кто? На помощь. Это «Прыжок».

Он безуспешно передавал снова и снова, меняя волну и бормоча слова о помощи. Потом спохватился, кинулся к печи, засунул в неё пару поленьев, посмотрел на термометр (минус двадцать восемь) и снова вернулся к аппарату. Прошло, наверно, не меньше получаса, как вдруг кто-то ответил, с шумом ворвавшись в эфир:

– «Чёрный прыжок»! Приём! Кто говорит?

– Павел Лазарев, учёный!

– Что случилось на станции?

– Взрыв, – коротко ответил он, не уверенный, что может рассказывать о подробностях неизвестному лицу. – Все погибли.

– Как только закончится буран, мы вышлем вертолёт. Площадка возле станции сохранилась?

– Нет! – закричал Павел в панике, а сердце заколотилось как сумасшедшее. – Нельзя на станцию! Излучение! Я не на станции! Я в домике! В охотничьем домике у озера! Вы слышите?!

Ему показалось, что связь прервалась, но потом человек ответил:

– Поняли, уточняем координаты домика и сразу же вышлем помощь, как только позволит погода.

– Заберите меня! – закричал он в панике. – Я в домике! Как поняли?! Заберите меня! У меня, наверно, обморожение! Пожалуйста, поскорее! Заберите меня!

Ему что-то отвечали, но он даже не слушал, а продолжал выкрикивать, словно боялся, что если он замолчит, то его не поймут и никогда не найдут. Поэтому далеко не сразу он заметил, что связь оборвалась и на том конце никого уже нет.

Павел снял наушники, положил их на аппарат и вернулся к печке, где полыхал благодатный огонь – единственный залог его выживания до прилёта спасательной команды.

Следующие несколько часов он засовывал поленья в топку, отмечал неуклонное повышение температуры, пел и смеялся, разговаривал то с самим собой, то с детьми, которые ему охотно отвечали. Иногда жена довольно сносно шутила, и Павел опять смеялся, отмечая, что её чувство юмора стало гораздо лучше с момента знакомства. Ему удалось разыскать в шкафчике две упаковки старого печенья, он жадно сжевал его, словно не ел в жизни ничего вкуснее, а жена призывала его поскорее вернуться домой и обещала устроить пир из десяти коронных блюд.

Только когда температура в доме поднялась до плюс пятнадцати, Павел наконец-то позволил себе провалиться в сон. Раскинувшись прямо на полу, он видел яркие праздничные сны, в которых присутствовали жена и дети.

Павел спал урывками, то час, то полтора, просыпался в страхе, подбрасывал дрова в печь, пел и разговаривал с любимыми людьми. И так повторялось снова и снова.

Спасательная команда прибыла только спустя двое суток, но ему не было скучно и одиноко. Его любимая семья была с ним.

***

Евгений смотрел на пациента и с трудом сохранял на лице спокойное безмятежное выражение.

– Это невероятно, Павел, что вы смогли пройти такое расстояние. Я… я даже не представляю всей мощи вашей силы воли. Четырнадцать километров в буране, в темноте, наугад… У меня мурашки бегут по телу, когда я пытаюсь представить себя на вашем месте.

– Лучше и не пытайтесь, – глухо откликнулся учёный, лежащий на кровати. – Я сам теперь вспоминаю как страшный сон…

Они помолчали. Евгений делал вид, что читает личное дело больного, которое принёс с собой, а Павел угрюмо смотрел в окно. Его глаза сверкали на фоне лица, замотанного в бинты.

– Почему вы пришли ко мне? – спросил учёный.

– Вы проходите комплексную терапию после тяжелейшего стресса, – бодро начал Евгений, но Павел тут же его перебил.

– Нет, я всё понимаю. У меня обморожены ступни, руки, нос и щёки. Я потерял шесть пальцев на ногах и два на руках, нос отрезали, щёки обезображены, правая проморозилась насквозь, и я буду уродом до конца жизни… Плюс истощение и всё такое. Но зачем ко мне подослали психиатра?

– Павел Иннокентьевич, ваш лечащий врач обратился к нам…

– Что он сказал? – резко и зло спросил учёный.

– Когда вас доставили в город, вы бредили. Всё время звали своих родных. Жену… Детей… Вы разговаривали с ними. Порывались им звонить. И в первый день пребывания здесь продолжали звать свою семью и требовали, чтобы их пустили к вам.

– Да, я уже третий день прошу, чтобы мне дали телефон, чтобы я мог позвонить Ире и сказать, что со мной всё в порядке! – раздражённо выпалил Павел. – Или чтобы кто-нибудь позвонил ей вместо меня! Но мне отказывают в этом! Никто как будто не слышит меня!

– Но, Павел Иннок…

– Я хочу поговорить со своими родными! – Павел снова разозлился. Он кричал на всю больницу и ему было наплевать на это. Повязки на носу и щеках зашевелились и боль охватила всё лицо, отдаваясь в шею и плечи. – Я хочу видеть их! Хочу, чтобы хотя бы жену допустили ко мне в палату!

– Но это невозможно! – врач тоже повысил голос.

– Почему?! – истошно закричал Павел,

– Потому что нет у вас никакой жены!

В палате установилась неприятная тишина. Павел сощурил глаза и чуть наклонил голову, рассматривая врача словно какую-то диковину.

– Я так думаю, что вам самому нужен психиатр, – наконец-то сказал он.

– Павел…

– Нет, я даже не хочу ничего слышать. Это всё бред! Зачем вы пытаетесь убедить меня в том, что это неправда?! Зачем вам это, я не пойму?! Или это они вам велели так сделать? В Центре совсем с ума все посходили? У меня есть семья! И я никогда не поверю в обратное! У меня есть жена и чудесные дети, Олюшка и Никитка. Мы живём с ними по адресу Волгоград, улица Морская, дом семь, квартира четырнадцать! И если вы позвоните по номеру, который я продиктую…

– Павел, остановитесь, – Евгений демонстративно помахал тонкой папкой, которую держал в руке. – У меня ваше личное дело, которое прислали из Центра.

– И что?! – агрессивно спросил учёный.

Евгений открыл папку и передал её больному. Павел неуклюже взял папку забинтованными руками, он смотрел на неё с осторожностью и даже опаской, словно она могла взорваться.

– На первой странице ваши личные данные… – сухо пояснил врач, внимательно следя за теми частями лица, которые не были скрыты бинтами. – И там есть такие графы как семейное положение, имя жены, наличие детей…

Павел не сразу смог сосредоточиться на мелких буквах. Он глянул на свою фотографию со странной причёской, которой у него никогда не было. Потом скользнул взглядом по фамилии и имени. А потом посмотрел на слово «холост». И поднял голову.

– Что это? – спросил он. – Зачем ты притащил мне это?

– Вы не женаты, Павел, – врач говорил спокойным убеждающим тоном. – И никогда не были. Я уточнял у вашего руководства. И, соответственно, у вас никогда не было детей.

Павел снова посмотрел на надписи: вместо жены и детей стояли прочерки. Словно их никогда не существовало в его жизни.

– Зачем они это затеяли? – недоумённо спросил он. – Зачем?

– Павел, я сделал даже больше. Я позвонил вашей матери.

– Зачем?

– Я спросил её. И она ответила, что у вас нет никакой жены. И детей.

– Что? Я вам не верю… – растерянно возразил Павел. – Мама никогда не сказала бы такого. Она обожает своих внуков… – на него навалилась дурнота. Мир вокруг поплыл. Он откинулся на подушку и закрыл глаза. В голове глухо бухало.

– Павел, послушайте меня внимательно, – врач торопился донести нужную информацию, пока больной находился в состоянии покоя и был способен воспринимать информацию. – Вы придумали себе семью. Это была защитная реакция вашей психики. Сначала шок от аварии. Потом огромный стресс во время прохождения по горам. Ваша психика создала стимул, который побуждал вас двигаться дальше. Только благодаря этой фантазии вы не погибли, а смогли преодолеть нечеловечески сложный маршрут.

– Что? – учёный как будто не понимал, что ему говорят. Он болезненно морщился и отворачивался.

– Ваш мозг придумал жену и детей, чтобы вам было к кому выбираться из смертельной ловушки, – на какое-то мгновение Евгению даже стало жалко несчастного больного. Но опасную иллюзию нужно было как можно скорее развеять, пока она не перешла в патологическое состояние. – И этот защитный инструмент выполнил свою работу на отлично – вы выжили. Но теперь пора возвращаться в реальность. А в реальности у вас нет жены и детей.

Павел хихикнул. Потом ещё раз. Засмеялся во весь голос, запрокинув голову и глядя в потолок. Психиатр смотрел на него нахмурившись, готовый к любой реакции.

– Ты сам чокнутый! – выкрикнул Павел сквозь смех. – И все эти уроды чокнутые! Зачем вы пытаетесь убедить меня в том, что у меня нет семьи? Я не понимаю, зачем это нужно вам всем. У меня есть жена!

Он перестал смеяться и теперь снова разозлился.

– У меня есть жена! Слышишь, ты?! Её зовут Ирина, она родилась пятого января восемьдесят пятого года в Краснодаре! Её девичья фамилия Михайленко! Она работает учителем истории в школе номер тридцать девять города Волгограда! По понедельникам она ходит на плавание в бассейн, а по субботам посещает благотворительный фонд «Добрые руки», который собирает пожертвования для сирот! Я что, всё это придумал?

– Признаться, очень убедительная иллюзия, – кивнул Евгений. – Я прямо живо представил себе эту женщину.

– А мне и представлять не надо! Потому что она есть! – Павел заорал так, что поперхнулся и согнулся пополам, пытаясь унять раздирающий кашель.

– Павел, вы должны успокоиться, – Евгений встал и поднял с кровати папку. – Если вы будете продолжать упорствовать в своей фантазии, то попадёте в специализированное учреждение. И там вам будет гораздо хуже, сумасшедшие дома не лучшее место на земле. Одумайтесь и перестаньте цепляться за эту фантазию.

– У меня была фотография, – прохрипел Павел, глядя на врача с мольбой. – В нагрудном кармашке футболки. С женой и детьми. Посмотрите и убедитесь, что я не вру.

– Павел, я вернусь к вам после обеда, – Евгений еле заметно вздохнул. – А сейчас отдыхайте и приходите в себя.

– Это вы все не в себе, – пробормотал учёный, без сил падая на подушку. – Вы сумасшедшие… Все вы… А я не сумасшедший…

Когда Евгений выходил из палаты, больной продолжал бормотать обвинения и оправдания.

– Ну что? – спросил Данила, глядя с интересом. Он сидел на кресле возле двери и грыз ногти.

– К сожалению, наш клиент, – вздохнул психиатр, уже мысленно составляя перечень документов, которые нужно будет оформить для перевозки пациента в психиатрическую лечебницу.

– Кукушечка поехала, – усмехнулся терапевт. – Но это и не мудрено, такой-то стресс.

– Да, стресс, – машинально откликнулся Евгений, думая ещё кое о чём.

Он собирался проверить кое-что. Бред, конечно… Но если…

***

– Данила, у меня к тебе дело, срочное! – Евгений ворвался в ординаторскую словно вихрь.

Терапевт с интересом посмотрел на его бледное перекошенное лицо.

– Что-то случилось? – он отхлебнул чая.

– Да, случилось. Павел убеждал меня, что его семья реальна, – психиатр пытался перевести дух, потому что бежал как бешеный.

– Так-так, – Данила откусил от мятного пряника и поморщился.

– И он сказал, что в его вещах была фотография с семьёй, – глаза Евгения походили на белые пятна с крошечными точечками зрачков, и терапевт с удивлением понял, что коллега очень испуган.

– Но ты же знаешь, что у него нет никакой семьи.

– Я знаю! – с раздражением махнул рукой Евгений. – Ты мне лучше скажи, чем они там занимаются в горах, в этом своём секретном НИИ?! Что у них там происходит?

– Без понятия, – мотнул головой терапевт. – А что?

– Я постарался найти его вещи.

– Что?! – Данила вылупился на психиатра. – Неужели ты поверил ему?

– Он… он поколебал мою уверенность… в том, что он сумасшедший… – Евгений помялся, пряча глаза. – Да, понимаю, это звучит странно. Не надо так на меня смотреть. Но на какую-то секунду я усомнился в информации, поступившей из Центра…

– И что? – теперь бледность коллеги ещё больше насторожила Данилу.

– И я пошёл к главврачу и выяснил, куда они дели одежду, которую сняли с Павла… – Евгений сглотнул с усилием. – Они всё отправили в подвал, чтобы потом сжечь…

– И ты попёрся в подвал? – Данила нахмурился.

– Да… Я спустился в подвал… Нашёл мешок с его одеждой… – Евгений говорил так, как будто каждое слово доставляло ему боль. – И обыскал её… И вот…

Он вытянул руку и разжал кулак. На потной ладони лежала небольшая помятая фотография с оторванным уголком. Рука заметно дрожала – Данила вскинул глаза и тогда увидел, что Евгения трясёт всего, с ног до головы.

Волнение и нервозность передались и ему. Охваченный странным предчувствием, Данила взял фотографию и присмотрелся. Он сразу узнал Павла, одетого в яркую летнюю одежду. Рядом с ним стояла молодая красивая блондинка. И двое детей… Мальчик и девочка, как две капли похожие на отца.

– Может быть, это его сестра и племянники? – как-то жалобно спросил Данила, отказываясь верить в очевидное. – Но как такое может быть?

– Да чёрт с ними, с детьми! – воскликнул Евгений на грани истерики. – Ты посмотри на задний план!

Данила сфокусировался на здании, стоящем за спиной Павла. Моргнул. Зажмурился. Снова посмотрел и не поверил своим глазам. Он захихикал, мелко и неудержимо. А потом резко замолчал, роняя фотографию на пол. Посмотрел на Евгения и воскликнул в ужасе:

– Это же Собор Василия Блаженного на Красной Площади! Но ведь это невозможно! Ведь большевики взорвали его в тридцать шестом году!