Читать книгу "Американские историки. Учебное пособие"

Неоднократно упоминаемое нами деление американской историографии на «донаучную» и «научную» достаточно условно, однако требует разъяснения того, как в США происходили формирование и эволюция истории как научной дисциплины.

Американские историки XVIII в., в творчестве которых можно обнаружить следы т. н. «критического подхода» (Т. Принс, В. Стит, Т. Хатчинсон), были прекрасно знакомы с современной европейской исторической литературой и явно многое оттуда заимствовали в плане методологии. Начиная с середины XIX в. огромное влияние на американских историков стала оказывать немецкая школа во главе с Л. фон Ранке. Практически все американцы, получившие образование в немецких университетах, становились ярыми приверженцами строгих методов работы с источниками, видели основной смысл занятий историка в том, чтобы «показать, как все происходило на самом деле» (выражение Ранке).

Однако вплоть до 1870-х гг. исторические исследования оставались в США делом одиночек-непрофессионалов. Истории как университетской дисциплины не существовало. Существенное влияние на возрождение интереса к национальному прошлому оказал столетний юбилей независимости США в 1876 г. В 1880 г. в американских университетах насчитывалось всего 11 профессоров истории, но в последующее десятилетие произошел настоящий прорыв, историческая наука укрепилась и обрела организационные основы. В 1884 г. была создана Американская историческая ассоциация, которая по сей день остается главной профессиональной организацией историков США. Начали издаваться исторические журналы, в том числе «Американское историческое обозрение» (с 1886 г.) В нескольких университетах были введены научные семинары, как особая, опять же заимствованная из Германии, форма подготовки специалистов-историков. В обществе и университетской среде широко обсуждались перспективы распространения естественнонаучных методов на социально-гуманитарное знание. Позитивизм О. Конта и Г. Спенсера, цивилизационный подход Г. Бокля стали оказывать существенное воздействие на интерпретации американской истории.

На этой стадии среди все умножающегося числа историков-профессионалов преобладал методологический оптимизм, уверенность в неумолимом прогрессивном развитии общества и познаваемости исторического прошлого. Из представителей первого поколения «научных» историков разве что Генри Адамс в поздних работах отказался от оптимистического взгляда на мир и подверг жесткой критике наступление «машинной цивилизации».

В начале XX в. американскими историками стали предприниматься коллективные исследования, самым известным из которых считается серия «Американская нация» под редакцией А. Харта. С 1904 по 1908 гг. было опубликовано 27 томов, каждый из которых был написан историком-профессионалом, специалистом по своей теме. Стремление разобраться в прошлом общими усилиями имело для историографии много важных последствий – научный уровень рассмотрения практически всех исторических сюжетов значительно возрос, написание многотомных историй США одним автором стало быстро выходить из моды, так как соответствовать академическим стандартам при таком подходе теперь было практически невозможно.

1910 – 1920-е гг. можно считать временем расцвета истории как университетской дисциплины в США. Однако уже с 1930-х гг. появились первые признаки кризиса, монополии историков в изучении прошлого был брошен вызов.

В 1930 – 1940-е гг. в нескольких американских университетах были организованы программы «Американских исследований» (American Studies), с целью объединить достижения различных дисциплин – истории, лингвистики, социологии, экономики, психологии в деле изучения американской цивилизации. Сторонники нового подхода констатировали, что стадия становления и роста отдельных дисциплин близка к завершению, для движения вперед необходимо отходить от методологической замкнутости в пользу междисциплинарного синтеза. Как ни странно, но продвижению новой парадигмы чрезвычайно способствовала внешнеполитическая ситуация конца 1940 – 1950-х гг. В этот период из государственного бюджета на создание позитивного образа Америки за рубежом стали выделяться немалые суммы, а чиновникам госдепартамента и конгрессменам показалось, что именно American Studies как обобщающая, синтетическая дисциплина лучше всего подходит на роль научно-организационной основы пропагандистских усилий.

Однако не только политические обстоятельства способствовали кризису исторической методологии. При всех серьезных позитивных изменениях в организационной структуре и исследовательских подходах, историческая наука к середине XX в. по-прежнему опиралась на анализ и описание как базовые методы изучения и репрезентации исторических фактов. Параллельно же развивающиеся социальные дисциплины, типа социологии или экономики, подошли в своей методологии гораздо ближе к «точным» наукам, и вовсю оперировали понятием «доказательство» там, где историки ограничивались «иллюстрациями» или «аргументами» в пользу тех или иных неоднозначных (и «произвольных») выводов. Многим ученым стало казаться, что дело тут не в специфике истории как научной дисциплины, а в отсталости методологии, используемой историками. Наиболее очевидным вариантом решения этой проблемы была сочтена интеграция современных, прежде всего количественных, методов социальных наук в исторические исследования.

Результатом распространения в научном сообществе подобных идей стал заметный крен американской исторической науки в 1960 – 1970-е гг. в сторону «клиометрики» и исторической социологии. Как раз в это время появилась возможность использовать для расчетов ЭВМ и это, вроде бы, открывало совершенно новые горизонты. Но при всех несомненных достижениях клиометрики и количественного анализа исторических явлений, следует признать, что качественного прорыва в знаниях о прошлом они не принесли. Точно также, интеграционный мотив, движущий сторонниками American Studies, дал не только положительные плоды, но и немало способствовал противоположной тенденции – распаду, дезинтеграции единого образа прошлого, который когда-то присутствовал в трудах классиков американской исторической литературы, но стал стремительно из нее исчезать по мере внедрения междисциплинарности и количественной методологии.

Впрочем, в рамках American Studies «количественные» подходы никогда не были доминирующими. Здесь преобладало стремление представить американскую историю как историю культуры, в широком понимании этого слова, как единый процесс с взаимозависимостью самых разных сфер, таких как политика и кинематограф, экономика и экология, урбанизация и литературное творчество. Главная методологическая идея заключалась в том, что надо искать связи между явлениями, которые никогда не привлекли бы внимание представителя узкой традиционной дисциплины. Этот посыл оказался довольно мощным и заставил историков пересмотреть многие представления, хотя, будучи доведенным до логического завершения, он требовал признания факта, что все зависит от всего, и поэтому придти к каким-то определенным выводам о причинах исторических событий не представляется возможным.

Более продуктивным методологическим направлением последних десятилетий, оказывающим серьезное воздействие на историографию следует признать культурную антропологию. Не претендуя на всеобщность в духе American Studies, представители этой дисциплины, такие как К. Гирц (1926—2006), призывали изучать социум как совокупность субкультур, создающих особые «системы смыслов», которые исследователь должен расшифровать и представить читателю (согласно Гирцу, в форме т. н. «плотного описания»)2222
  См.: Geertz C. The interpretation of cultures. New York, 1973.


[Закрыть]. Антропологи, в основном, занимались исследованием современных субкультур, историки начали использовать этот подход для изучения прошлого. Много общего можно обнаружить между идеями культурных антропологов и историками французской «школы Анналов», которые еще в середине XX в. начали изучать «ментальности» людей европейского Средневековья.

Нетрудно заметить, что большая часть методологических новаций в американской историографии имела европейское происхождение. Несмотря на внушительное развитие институциональной и финансовой базы исторической науки США в XX в., из ее недр не вышло заметного числа оригинальных методологических разработок. Это лишний раз подтверждает известное представление об американцах как жестких прагматиках, не склонных заниматься абстрактным теоретизированием, но быстро и эффективно заимствующих перспективные идеи.

Пожалуй, нигде в мире исторические исследования не ведутся так интенсивно, как в современных США. Достигнутый уровень знаний о национальном прошлом, и прошлом отдельных институтов и социальных групп, вызывает восхищение и «белую» зависть. Разработанность ключевых сюжетов американской истории является настолько детальной, а поле интерпретаций настолько широким, что неподготовленному читателю разобраться в них довольно сложно. Для облегчения этой задачи мы попытаемся дать обзор наиболее значимых для американской историографии тем, показать как менялась их трактовка историками в разные эпохи.

Глава 3. Интерпретация ключевых проблем

События, положившие начало существованию США как независимого государства, всегда находились в центре внимания американских историков. Каждое поколение подходило к революционной эпохе по-разному, формулировало свой набор вопросов и соответствующих им интерпретаций. Некоторые проблемы приобретали фундаментальный характер, и занимали историков на протяжении многих десятилетий, некоторые довольно быстро разрешались и утрачивали актуальность.

Пожалуй, самый заметный интерес у первых поколений историков американской революции вызывал вопрос о том, как мог произойти разрыв между колониями и метрополией, которые всего за несколько десятилетий до революционных событий сосуществовали вполне мирно и даже не помышляли о ссоре. Все авторы конца XVIII – первой половины XIX вв., за исключением историков «лоялистского» лагеря (таких как Т. Хатчинсон), приходили к выводу, что причины ссоры следует искать в «тиранической» политике Лондона, именно английские политики, стремясь подчинить себе свободолюбивых американцев, спровоцировали конфликт и просто не оставили колонистам иного выбора кроме провозглашения независимости. Поколение историков-романтиков, в лице Дж. Бэнкрофта, подтвердило эту трактовку, и дополнило ее провиденциальным смыслом – американцы не только сражались с тиранической Англией, но и решали универсальную общечеловеческую задачу расширения зоны свободы, воплощали в себе неумолимые силы прогресса цивилизации.

Первая существенная корректировка ответа на «главный вопрос» американской революции произошла в конце XIX в., как считается, из-за изменения обстановки в мире и внутри американского общества. Англия и Соединенные Штаты все больше сближались на почве антигерманских настроений, а в самих США произошло много событий, которые заставили усомниться в однозначно-позитивных оценках национального прошлого. Историки так называемой «имперской школы» (Г. Осгуд, Дж. Бир, Ч. Эндрюс)2323
  Osgood H. L. The American colonies in the seventeenth century. New York, London, 1904; Beer G. L. British colonial policy, 1754—1765. New York, 1907; Andrews C. M. The colonial period of American history. New Haven, London, 1934.


[Закрыть] предложили взглянуть на события второй половины XVIII в. с позиции Великобритании, рассмотреть американскую войну за независимость как одно из проявлений кризиса Британской империи, приведшего в конце концов к ее упадку. Получалось, что причиной американской революции были объективные, системные явления, колонии рано или поздно должны были отделиться от метрополии и стать независимыми государствами, а «тирания» и «любовь к свободе» тут совершенно не причем. Окончательно, как казалось, миф о великих и благородных отцах-основателях США развеяли историки-прогрессисты, причислившие их к протокапиталистической элите, движимой жаждой личного обогащения.

Из своеобразной «историографической ямы» отцов-основателей после окончания второй мировой войны извлекли представители «школы консенсуса», для которых либерализм американских лидеров XVIII века был важен в качестве исторического ориентира для выстраивания стратегии противостояния «мировому коммунизму». При всех своих частнособственнических инстинктах, Вашингтон, Гамильтон и Мэдисон были искренне преданы «делу свободы», и это, по мнению Д. Бурстина, Э. Моргана или Л. Харца,2424
  Boorstin D. J. The Americans, the colonial experience. New York, 1958; Morgan E. S. The birth of the Republic, 1763—89. Chicago, 1956; Hartz L. The liberal tradition in America. New York, 1955.


[Закрыть] являлось самым существенным. Следующее поколение историков консенсусного направления, таких как Б. Бейлин, Г. Вуд и Дж. Покок,2525
  Bailyn B. The ideological origins of the American Revolution. Cambridge, 1967; Wood G. S. The creation of the American Republic, 1776—1787. Chapel Hill, 1969; Pocock J. G. A. The Machiavellian moment: Florentine political thought and the Atlantic republican tradition. Princeton, N. J., 1975.


[Закрыть] продолжило поиски позитива в действиях ранних американских лидеров, и выдвинуло концепцию «республиканского синтеза», согласно которой главная республиканская ценность «самопожертвования во имя общего блага» была осознана и сформулирована именно в ходе конфликта с Англией, а затем доминировала в представлениях американской элиты до середины XIX в. Продвигая подобную идеологию, американцы действительно олицетворяли собой силы прогресса, т. к. движение к республиканизму и демократии было отличительной чертой развития политической культуры Запада в этот период.

Надо сказать, что данная формулировка стала одной из последних попыток ответа на вопрос о «правых и виноватых» в ссоре колоний с метрополией. Разве что т. н. «психоисторики» в 1980 – 1990-е гг. предлагали иную интерпретацию, основанную на приложении идей Фрейда к международным отношениям. Они обнаруживали у обитателей колоний проявление эдипова комплекса по отношению к Георгу III, воспринимаемому в качестве «отца», и Англии, воспринимаемой в качестве «матери»2626
  См., например: Jordan W. D. Familial politics: Thomas Paine and the killing of the king, 1776 // Journal of American History. 1973. Vol. 60, No 2. P. 294—308.


[Закрыть]. В целом, вопрос о причинах Войны за независимость перестал приковывать к себе первоочередное внимание, в связи со смещением интереса к другому сюжету – проблеме внутренней сущности американской революции – была ли она только войной за независимость, или сопровождалась серьезными социальными сдвигами внутри страны.

Одним из первых этим вопросом задался в 1909 г. историк-прогрессист К. Беккер, который ответил на него знаменитой фразой: «американцы сражались не только за управление страной (home rule), но и за то, кто будет ею управлять (who should rule at home).2727
  «Becker C. L. The history of political parties in the province of New York, 1760—1776. Madison, Wis., 1909. P. 22.


[Закрыть] В дальнейшем, практически все историки-прогрессисты так или иначе обосновывали тезис о социальном характере революции (один из них, Дж. Джеймсон, так и назвал свою книгу 1926 г.: «Американская революция, рассмотренная как социальное движение»2828
  Jameson J. F. The American revolution considered as a social movement. Princeton, 1926.


[Закрыть]).

В 1950-е гг. сторонники школы консенсуса, отстаивая свое понимание американской истории как относительно бесконфликтной, опровергли доводы прогрессистов. Они доказывали, что в колониальной Америке было достаточно демократии и социальной справедливости. Если что-то и заставляло обитателей колоний браться за оружие, так только посягательства Лондона на американское благополучие, предпринимаемые после 1763 г. Все к чему стремились американцы во время революции – это к независимости и восстановлению «старых добрых порядков», что превращало ее в революцию консервативную, а не радикальную.

«Бурные 1960-е» привели к очередному повороту в американской историографии. «Неопрогрессисты», «ревизионисты» и «новые левые» историки (С. Линд, Дж. Лемиш и др.2929
  Lemisch J. Jack Tar in the streets: merchant seamen in the politics of revolutionary America // William and Mary Quarterly. 1968. Vol. 25, No 3. P. 371—407; Lynd S. Intellectual origins of American radicalism. New York, 1968.


[Закрыть]) не просто вернулись к прогрессистскому пониманию революции как противостоянию «верхов» и «низов», они сопоставили события конца XVIII в. с современными, дополнив исторический дискурс такими актуальными понятиями как «класс», «раса» и «гендер». Обнаружилось, что по всем этим направлениям лидерам рабочих, чернокожих, женщин и даже сексуальных меньшинств есть чему поучиться у предшественников – они еще в период борьбы с Англией пытались воспользоваться ситуацией и отстаивать свои права.

Если в первом вопросе («кто виноват в конфликте колоний и метрополии») последнее слово в историографии пока остается за либеральной историографией, в ответе на второй («сопровождалась ли революция социальными конфликтами») оспаривать огромный массив аргументов, собранных ревизионистами сегодня практически невозможно. Более того, в последние десятилетия место этого вопроса как наиболее актуального занял другой: в какой мере события революционных лет повлияли на судьбу многочисленных и разнородных социальных групп – городских ремесленников, фермеров, черных рабов, индейцев, женщин, религиозных диссидентов, лоялистов и т. д. Американским историкам уже не интересны общественные классы, они не верят в возможность узнать чаяния, к примеру, купцов, не разбив их предварительно по роду занятий, этнической принадлежности, срокам жизни в США и т. п. Революция перестает рассматриваться в плане ее глобальных последствий, влияния на судьбы страны и мира, исследователи обсуждают такие темы как психология чернокожих рабов, сражающихся на стороне короля Георга III за свою свободу, или социальное происхождение лоялистов (выясняется, что большая их часть принадлежала к среднему и низшему классу, а не к колониальной элите, как считалось ранее). Однако бесконечное и никем не координируемое умножение исследовательских перспектив уже неоднократно вызывало критические реплики специалистов – пока совершенно не понятно, на какой основе можно будет собрать результаты многочисленных разрозненных изысканий в некую синтетическую схему, представить читателям американскую революцию как сложное, но вместе с тем единое историческое явление.

Еще одним вопросом, связанным с американской революцией, но выходящим за ее пределы, является проблема оценки сущности федеральной конституции 1787 г. Первыми ее критиками стали историки антифедералисты рубежа XVIII – XIX вв., однако затем целое столетие в историографии доминировали позитивные и даже панегирические оценки. Кульминацией подобного отношения можно считать книгу Дж. Фиске «Критический период американской истории», вышедшую в 1888 г.3030
  Fiske J. The critical period of American history. Boston and New York, 1888.


[Закрыть] Согласно Фиске, США были просто спасены в результате разработки и принятия конституции. Если бы не она, кризис 1780-х гг. мог привести к дезинтеграции страны и коллапсу государственности.

Для историков-прогрессистов конституция стала одним из важнейших объектов критики. А. Шлезингер-ст. уподобил ее принятие контрреволюционному «термидорианскому перевороту», приведшему к власти финансовую олигархию3131
  Schlesinger A. M. The colonial merchants and the American revolution, 1763—1776. New York, 1918.


[Закрыть]. Ч. Бирд уличил инициаторов и разработчиков конституции в стремлении к личному обогащению и игнорировании интересов простого народа. Для Бирда куда более привлекательной выглядела первая американская конституция, Статьи Конфедерации, действовавшая с 1781 г. и отражавшая чаяния широких масс (прежде всего, в силу обеспечения более комфортных условий жизни не кредиторам, а должникам, мелким, а не крупным собственникам). Аргументация в пользу Статей конфедерации стала одной из основных тем творчества историка-прогрессиста М. Дженсена3232
  Jensen M. The founding of a nation: a history of the American Revolution, 1763—1776. New York, 1968.


[Закрыть].

Практически во всем не согласные с прогрессистами, историки консенсусного направления подвергли сомнению и их интерпретацию конституции. Такие авторы, как Роберт Э. Браун доказывали, что в ходе ратификации конституции широкие слои американского общества имели возможность высказаться, и отдали свои голоса за новое федеративное устройство3333
  Brown R. E. Charles Beard and the Constitution, a critical analysis of «An economic interpretation of the Constitution». Princeton, 1956.


[Закрыть]. Г. Вуд в книге 1969 г. «Создание американской республики» попытался обосновать тезис о том, что авторы конституции 1787 г. действовали не из корыстных интересов, а как раз наоборот, рассчитывали, что сильная центральная власть поможет взять эти интересы под общественный контроль3434
  Wood G. S. Op. cit. P. 606.


[Закрыть].

Историки-ревизионисты снова начали конституцию критиковать, но никаких особенно оригинальных аргументов при этом не выдвинули, оставаясь в рамках прогрессистского дискурса.

Дискуссии о взаимоотношениях черной и белой рас, белых и индейцев, также можно отнести к числу наиболее важных сюжетов американской историографии. Как могло случиться, что именно в США, где со времен обретения независимости свобода всегда признавалась высшей ценностью, сформировалась развитая система рабовладения, ликвидированная позже, чем в любой другой стране Запада? Американские историки уже более века пытаются найти ответ на этот вопрос, и каждое продвижение вперед в его разрешении открывает перед исследователями серию новых проблем и противоречий.

Первые анти– и прорабовладельческие концепции были сформулированы в США перед Гражданской войной. Одна из них, вышедшая из недр аболиционистского движения, провозглашала рабство абсолютным злом, рабовладельцев – аморальными, скверными людьми, однако, что любопытно, многие аболиционисты были одновременно и откровенными расистами, и не желали жить в одной стране с чернокожими после их гипотетического освобождения. В связи с этим разрабатывались различные варианты избавления от освобожденных рабов, в том числе вариант переселения афроамериканцев обратно на историческую родину. В ответ на критику аболиционистов, южные плантаторы разработали свою интерпретацию рабовладения в США, в которой отрицательные оценки были заменены на положительные, а рабство объявлялось позитивным социальным феноменом, единственной разумной альтернативой бесчеловечному капитализму, с его «каменными джунглями» городов, нищим, доведенным до отчаяния и поэтому воинственным пролетариатом.

Победа Севера в Гражданской войне, вроде бы, показала «историческую правоту» аболиционистов, но довольно быстро выяснилось, что проблема взаимоотношений черных и белых американцев вовсе не разрешилась с отменой рабства, а лишь вступила в свою новую фазу. Соответственно, и вопросу о происхождении и сущности системы рабовладения в США не суждено было уйти в прошлое.

Первым из историков-профессионалов к теме рабства обратился У. Филлипс, опубликовавший в 1918 г. книгу «Рабство американских негров»3535
  Phillips U. B. American negro slavery. New York, London, 1918.


[Закрыть]. Считается, что на его взгляды огромное влияние оказала волна романтизации довоенного Юга, которая прокатилась по США в начале XX в. Поколение ветеранов войны ушло, взаимное ожесточение сменилось осознанием национальной общности, и американский Юг часто стали представлять как жертву алчных северных капиталистов, использовавших антирабовладельческие настроения простых северян для расширения сферы своего экономического господства. Филлипс доказывал в своей книге, что черная раса в силу естественных причин стоит ниже белой, что чернокожие рабы не страдали от своего приниженного статуса, так как в большинстве были грубыми, инфантильными созданиями, способными лишь на выполнение грубой физической работы. Система рабства сохранялась в США так долго лишь в силу благородных патерналистских усилий белых хозяев, которые поддерживали мир и социальную гармонию на юге, часто в ущерб собственным экономическим интересам. Филлипс был уверен, что южное рабовладение было экономически неэффективно, неприбыльно и поэтому обречено на естественное умирание. Гражданская война и ее жертвы были совершенно напрасными.

Книга Филлипса представляла собой обстоятельное исследование различных аспектов жизни довоенного южного общества, и на несколько десятилетий заняла в историографии доминирующее место. Опровержения базового тезиса Филлипса о естественном неравенстве рас появлялись в трудах различных историков, в основном чернокожих, но академическое сообщество не принимало их всерьез. Историков-прогрессистов такое положение дел, в целом, вполне устраивало, т. к. им импонировала идея Филлипса об экономических причинах Гражданской войны, об использовании антирабовладельческих настроений элитой Севера в качестве прикрытия своих корыстных замыслов в отношении Юга.

Новые глубокие исследования и интерпретации проблемы рабства стали появляться лишь после Второй мировой войны. Расизм из доминирующего представления стал стремительно превращаться в маргинальную и повсеместно осуждаемую концепцию (по крайней мере, в интеллектуально-университетской среде). Наиболее заметную роль в этом процессе сыграли такие исследователи как К. Стамп, С. Элкинс, Дж. Франклин3636
  Stampp K. M. The peculiar institution: slavery in the ante-bellum South. New York, 1956; Elkins S. M. Slavery: a problem in American institutional and intellectual life. Chicago, 1959; Franklin J. H. From slavery to freedom: a history of American Negroes. New York, 1956.


[Закрыть]. Но, отвергнув расизм, историки оказывались в сложном положении: им предстояло объяснить, откуда же взялись неравенство и рабство, если они не были предопределены самой природой. В статьях и монографиях стали появляться различные версии. Э. Морган заметил, что вплоть до конца XVII в. черные и белые работники трудились на южных плантациях рука об руку, и никто не делал особых различий по цвету кожи (хотя белые, в отличие от черных, работали по контракту и по истечении его срока обретали полную свободу). По мнению Моргана, южная элита приняла решение полностью перейти на использование рабского труда чернокожих лишь после череды серьезных социальных конфликтов, таких как восстание Бэкона 1676 г., которые были спровоцированы освобожденными контрактниками, не знающими, что и как им делать со своей свободой. Пока бывшие контрактники бунтовали, черные рабы продолжали работать, и тем самым показали (на свою голову), что их использование в качестве рабочей силы является более эффективным и безопасным3737
  Morgan E. S. American slavery, American freedom: the ordeal of colonial Virginia. New York, 1975.


[Закрыть].

Другие историки усматривали момент перехода к расизму в иных событиях, от революции до аболиционистского движения. Согласно последней интерпретации, классический южный расизм, представления о черных как низшей категории людей, сформировались лишь в ответ на аболиционистскую пропаганду. До возникновения движения за отмену рабства (сначала в Европе, затем в США) у обитателей южных плантаций просто не было повода всерьез задуматься о статусе своих рабов и причинах существующего положения дел.

Так или иначе, в послевоенной американской историографии закрепилось представление о расе как социальном конструкте, идеологическом штампе, никак не связанном с биологическими особенностями людей с разным цветом кожи, а лишь отражающим историческое понимание их взаимного статуса и социальных ролей.

Однако конструктивистский тезис не давал прямого ответа на вопрос, почему же эта искусственная система рабства и расового неравноправия была настолько стабильна и потребовала кровопролитнейшей войны для своей ликвидации?

Большинство историков в 1950—1960-е гг. были уверены в том, что система держалась лишь на страхе и силовом доминировании класса белых плантаторов. С. Элкинс даже сравнивал южные плантации с нацистскими концлагерями периода Второй мировой войны. Затем было высказано несколько новых толкований, из которых наиболее интересными представляются два: идея патернализма (в его ином понимании, нежели у Филлипса), и идея «демократии для белых».

Идею патернализма отстаивал в своих трудах историк-марксист Ю. Дженовезе. Отталкиваясь в своем анализе от тезиса о классовой борьбе, он пришел к выводу, что отношения между антагонистическими классами пролетариата и буржуазии на Севере, и рабов и плантаторов на Юге развивались по-разному. Главное отличие – рабы являлись частной собственностью плантаторов, из-за чего последние не могли относиться к ним так жестоко и бесчеловечно, как владельцы северных фабрик к рабочим. Плантаторам нужно было беречь своих рабов, не высокая мораль, а экономический интерес заставлял их быть относительно гуманными. В результате возникала система патернализма, в которой рабы не были совершенно бесправными, но обладали рядом негласных привилегий. Эти привилегии рабами чрезвычайно ценились и позволяли им видеть в системе некую справедливость, что весьма способствовало сохранению стабильности3838
  Genovese E. D. Roll, Jordan, roll: the world the slaves made. New York, 1974.


[Закрыть].

Еще одно объяснение того, почему система была стабильной, опирается на представление о «расовом союзе» плантаторов и белых фермеров, к которому, возможно, присоединялись даже самые низы белого населения Юга. Насколько можно судить по сохранившимся источникам, в довоенный период многими белыми южанами разделялась идея о том, что именно рабы обеспечивали своим трудом общественное благосостояние, стабильность и демократию в южных штатах. Они удерживали южное общество от классовых конфликтов, ведь даже самый бедный белый фермер, сравнивая свое положение с положением чернокожего раба, мог придти к выводу, что его дела не так уж и плохи.

В последние годы одной из самых модных историографических тем стало выяснение того, насколько тесно взаимодействовали друг с другом черные рабы и простые южане, действительно ли классовые барьеры, разделяющие белых обитателей Юга, были слабее расовых предрассудков, и способен ли тезис о «демократии для белых» объяснить длительное и стабильное существование в США плантационного рабства.

Следует заметить, что здесь, как и во многих других случаях, переход историков на микроуровень, изучение отдельных эпизодов и регионов, привело к полной разноголосице и невозможности дать однозначный ответ на поставленный вопрос. Ситуация менялась от района к району, где-то чернокожие были почти полностью интегрированы в жизнь белых общин и даже, оставаясь рабами, могли приобрести определенное влияние на белых (например, в случаях со «смешанными» приходами, когда черный проповедник обслуживал и белую, и черную паству), а где-то действительно существовал «расовый союз» белых верхов и низов.

Одновременно с вопросом о рабстве, американским историкам второй половины XX века необходимо было ответить на другой, тесно связанный с ним вопрос: почему только через 100 лет после ликвидации рабовладения черное население Америки смогло решительно и эффективно выступить в защиту своих гражданских прав?

Вплоть до середины XX в., в рамках доминирующих расистских представлений, мало кого удивляло то, что на Юге существует сегрегация, чернокожие ограничены в правах, обладают низким социальным статусом. На что большее могли рассчитывать бывшие рабы, чей интеллект и гражданские добродетели абсолютно атрофировались за столетия жалкого существования? К тому же, целенаправленная сегрегация, разделение рас, многим казались традиционным и единственно верным решением проблемы межрасовых отношений.

Эпоха борьбы за гражданские права, начавшаяся в середине ХХ в., породила тысячи памфлетов, статей и книг, в которых обосновывалась совершенная «дееспособность» чернокожих, демонстрировались их достижения в сферах культуры, науки и политики. Но, пожалуй, самым значимым историческим исследованием этого сюжета стали труды К. Ван Вудварда, специалиста по послевоенному Югу. Важнейший вывод Вудварда – политика сегрегации и соответствующие общественные представления сформировалась на Юге лишь через несколько десятилетий после Гражданской войны, разделение рас не существовало в США исконно, следовательно сегрегация это не данность, а уродливое социальное явление, которое должно быть уничтожено3939
  Woodward C. V. The strange career of Jim Crow. New York, 1955.


[Закрыть].

Согласно еще одному устойчивому историографическому представлению, которое разделялось большинством историков первой половины XX в., освобожденным рабам был дан шанс показать себя, продемонстрировать, на что они способны, в ходе т. н. «радикальной реконструкции Юга» сразу же после Гражданской войны, когда армии Севера оккупировали южные штаты и обеспечили избрание негритянских представителей в органы власти. Результат этого «эксперимента» был признан совершенно неудачным, чернокожим не удалось решить ни одной из актуальных общественно-политических и экономических задач, и лишь т. н. «правительства искупителей», состоящие из белых политиков, смогли исправить ситуацию.