Текст книги "Пламя мести"

Пожар в степи

Вечером Ваня Никитин попросил сестру Маню сбегать к Мите Поплавскому и Мише Кравченко и сказать им, что он ждет их у себя.

Маня быстро собралась и убежала.

– Ты куда Маню отправил? – неожиданно спросила мама.

– К ребятам попросить одну книгу, хочу почитать вечером.

– Лучше б отдохнул после сегодняшних неприятностей.

– Это не неприятности, мама, это стычка с врагами, которых нам не миновать.

– Ох, Ваня, боюсь я этих стычек. У них сила…

– А у нас правда. Мы на своей земле, мама. Ты не волнуйся, все будет хорошо… Я выйду во двор, подышу.

Ваня вышел, когда во двор вбежала Маня.

– Ребята сказали, что будут через полчаса, – доложила Маня.

– Молодец! Что бы я без тебя делал?

Мане было приятно услышать такие слова похвалы от старшего брата.

– Ты здесь побудь во дворе, а когда придут Миша и Дима, отведи их в сарай. Я их буду там ждать.

– Хорошо, – ответила Маня. – А для чего ты их пригласил?

– Любопытной Варваре нос оторвали. Это пока секрет. Мы же с тобой договорились обо всем.

– Ну, ладно…

Сначала пришел Миша, а потом и Дима. Все трое удобно устроились в углу сарая.

– Как вы думаете, ребята, не пора ли нам заняться конкретным делом… – начал Ваня. – Неужто мы будем спокойно смотреть на то, как здесь хозяйничают румынские оккупанты?

– Что ты предлагаешь, Вань? – спросил Дима. – Нам каждому противно на происходящее смотреть. Вот и сегодня мы все в этом участвовали. Оккупанты почувствовали себя хозяевами вместе с местными прихлебателями.

– Все, что мы сегодня видели и слышали, – омерзительно, особенно для советского человека, – отозвался Миша.

– Мне кажется, мы можем устроить им крупную неприятность и вселить в людей веру, что не все собираются сотрудничать с врагами. Сегодня жандарм сказал, что он собирается посылать наших людей на уборку пшеницы.

– Я, кажется, улавливаю твою мысль, Ваня, – сказал Миша. – Надо сделать так, чтобы пшеница исчезла.

– Ты правильно мыслишь, Мишань, – продолжил Ваня. – Я предлагаю поджечь поле пшеницы, чтобы враг с нашего поля не получил ни грамма хлеба.

– Но тогда делать это надо не откладывая в долгий ящик, – сказал Дима.

– Правильно, я думаю, поджечь надо сегодня ночью, пока румыны не установили посты, – предложил Ваня. – Согласны?

– Согласны, – ответили Миша и Дима почти одновременно.

– Достанется Гросулу и «бульдогу», – тихо рассмеявшись, сказал Миша.

– Это их проблемы. И чем больше, тем лучше. Земля должна гореть под ногами оккупантов, – сказал Ваня. Собираемся в час ночи в посадке, которая подходит к пшеничному полю. Пробираться надо осторожно, огородами и садами, чтобы не наткнуться на жандармов. Не забудьте взять с собою спички. Сигнал – два коротких свиста. Договорились?

– Договорились, – ответили ребята.

– Тогда до встречи!

После ухода ребят Ваня, захватив коробок спичек, отправился в лесопосадку, чтобы там на месте, до прихода ребят, все внимательно посмотреть и продумать, как лучше осуществить их замысел.

Добрался Ваня до лесопосадки без приключений. Кругом было темно и тихо, только звезды светили да цикады нарушали тишину своим непрерывным треском.

Ваня вышел к пшеничному полю. Ветерок принес запах хлеба, сжатой соломы и меда.

«Какое красивое пшеничное поле, какой богатый урожай в этом году, сколько труда вложено в это поле… – подумал Ваня. – И вот все это надо предать огню».

И ему стало жаль этого поля, этой пшеницы с ее колосками, обильно наполненными созревшим зерном.

– Нет, урожай не должен достаться врагу.

Ваня устроился под деревом и стал ждать ребят. Мысли кружились вокруг задания о создании подпольной комсомольской организации: «Нас трое – вот он костяк организации, а дальше других ребят подтянем».

Где-то через час раздались два свиста. Ваня ответил. Первым пришел Миша. Дима почему-то задерживался. Через минут двадцать раздался свист Димы.

– Еле-еле вырвался из дома. Отец за мной следит, – объяснил он свое опоздание.

– Ладно, приступаем к делу. Ты, Миша, уйдешь налево метров на двести, а ты, Дима, вправо на такое же расстояние. Я остаюсь здесь, примерно на середине поля. Когда будете на месте, дадите один короткий свист, и сразу поджигайте. После этого выбросьте спички и возвращаемся в село тем же путем.

– Ваня, тебе не жалко поджигать пшеницу?

– Жалко, Миша, но сегодня нами должна руководить не жалость, а гнев и ненависть к оккупантам, к врагу, который вторгся в наш дом. Пошли, ребята, время бежит быстро.

Миша и Дима разошлись по своим местам. Через несколько минут прозвучал их свист, подтверждая готовность к поджогу.

Ваня собрал пучок сухой соломы, чиркнул спичкой и поднес ее к соломе. Вспыхнуло пламя. Ваня бросил горящий пучок в пшеницу. Высушенная на солнце, пшеница вспыхнула как порох. Такие же вспышки Ваня увидел слева и справа от себя.

«У ребят тоже все получилось, – подумал он. – Пора уходить».

Уходя, он видел, как пламя горящего пшеничного поля озарило небо.

– Это тебе, Гросул, первый подарок от комсомольцев Цебриково, – про себя сказал Ваня.

Добравшись домой, Ваня услышал поднявшийся шум где-то в районе клуба, а потом и крики.

«Опоздал лейтенант Гросул, теперь уже ничего нельзя сделать, все сгорело», – улыбнувшись, подумал Ваня.

Забравшись на чердак, он разделся и лег, намереваясь уснуть. Но сон не шел, он долго ворочался, переживая все случившееся за день…

Утром свирепствовал Гросул. Он собрал у себя всех, кто начал сотрудничать с румынскими оккупантами.

– Семен, все, со всех шкуру спущу, если вы мне не найдете тех, кто поджег пшеницу, – верещал он, бегая по кабинету и грозя кулаком Романенко. – Что я буду докладывать начальству? Ты понял, Семен?

– Понял, домнул локотенент, – мрачно ответил Романенко.

Несколько дней в селе только и говорили о пожаре в поле.

– Придется все же румынам не хлебом нашим питаться, а жевать свою мамалыгу, – шутили цебричане.

Все попытки жандармов найти поджигателей оказались безрезультатными.

Возвращение

В непроглядную августовскую ночь у садовой калитки цебриканской школы оказались две женщины, молодая и пожилая. С ними была маленькая девочка, робко прижимавшаяся то к одной женщине, то к другой.

Долго стояли, чутко прислушиваясь.

Кругом царила такая тишина, будто все было погружено в тяжелое раздумье.

– Что делать, мама? – шепотом спросила одна другую.

– Не знаю, Зина, – горестно вздохнув, ответила мать, – нужно пойти.

– Страшно, мамо.

– Выбирать нам нечего. Куда мы теперь?

Молодая шагнула к калитке, но отшатнулась.

– Иди же, – настойчиво прошептала мать.

– Боюсь я, а вдруг…

– Экая ты!.. Пусти, я сама пойду, – с сердцем произнесла пожилая и, отстранив молодую, исчезла в темноте двора.

– Мама, мы опять дома? – тихо спросила девочка.

– Дома, – неуверенно ответила молодая женщина.

– А тато тоже будет дома?

– Тише, Леночка, сейчас ночь и громко говорить нельзя, чужие дяди услышат.

Девочка смолкла. За последние дни она наряду со взрослыми испытала много горя Она видела, что чужие дяди, о которых сейчас говорила мать, убивали людей.

И теперь, когда ей снова напомнили о них, она вся, ежась в комочек, прильнула к матери и терпеливо ждала.

Через некоторое время пожилая женщина вернулась.

– В школе ни души. Я все замки ощупала. Квартира наша тоже на замке. Ключ на месте. – Она облегченно вздохнула и добавила: – Значит, Гриша был здесь.

С минуту обе женщины молчали. Каждая из них думала, где теперь их Гриша и знает ли о том, что они вернулись?

– Пойдем, Зина, хоть ночь переночуем, а там… будь что будет.

Они вошли в темную квартиру, не зажигая света, отыскали кое-что из оставшихся старых вещей, чтобы постелиться, и как подкошенные повалились на пол.

Сон не шел. Горькие, тягостные думы о завтрашнем дне не давали сомкнуть усталые глаза. Крепко и безмятежно спала Леночка, для которой «завтра» еще не существовало.

Утром чуть свет к ним вошли трое людей. Один из них был цебриканский печник дед Илья Паламарчук, остальные двое – незнакомые. Все трое в замешательстве остановились у порога.

– Да тут, оказывается, живут люди, – удивленно протянул забрызганный белилами молодой парень с ведерком в руке.

Дед Илья нерешительно поздоровался.

– Как же быть, Зинаида Ильинична? – спросил он.

– А что такое, Илья Севастьянович?

– Да вот… приказано начать тут ремонт, – нерешительно объяснил печник, оглядывая потолок и стены комнаты. Его смущало присутствие здесь семьи Григория Ивановича Платонова, которого уважало все село. И он сам, Илья Паламарчук.

– Для кого же эта квартира? – спросила Зинаида Ильинична.

– Говорят, для агронома.

– Какого агронома?

– Да этого… Николайчука, – дед Илья не назвал его по имени и отчеству, вопреки заведенным сельским правилам.

– Зачем ему понадобилась эта квартира? У него свой хороший дом здесь.

– Не знаю, Зинаида Ильинична, так было приказано.

– А кто приказал?

– Начальник румынский.

Зинаида Ильинична хорошо знала агронома Николайчука. Он так же, как и они, много лет работал в Цебриково. Нередко заходил он к ним на чашку чая и был в числе товарищей Григория Ивановича. И вот теперь вдруг для Николайчука отделывается эта квартира. Что бы это значило?

– Что же, нам уходить надо? – спросила Платонова.

– Да нет… я не знаю, как тут быть… я ведь думал, что нет никого, я бы… вы уж извиняйте, Зинаида Ильинична. Я пойду, скажу, что, мол, там люди.

Дед Илья был так смущен и растерян, что, уходя, забыл свой завтрак, завернутый в белую тряпицу.

– Вот так-то, Андрей Игнатьевич. Семью друга на улицу, а сам… Квартира понравилась…

– Погоди, мама, – перебила Зинаида Ильинична, – что раньше времени говорить. Ничего еще неизвестно. Они знают, что мы уехали из Цебриково и квартира осталась пустой. Только непонятно мне, почему Николайчук? Неужели… Не может быть, чтобы Андрей…

Вскоре пришел сам агроном Николайчук. Он неловко, сухо поздоровался.

– Вернулись? – удивленно спросил он, будто не знал.

– Вернулись, – ответила Зинаида Ильинична.

Она не знала, что говорить и как вести себя в присутствии этого человека.

– А где Григорий?

– Мы расстались в дороге. Были бомбежки, обстрелы, и Гриша, видимо, погиб.

Николайчук недоверчиво покосился на женщину.

– А по-моему, его видели здесь ночью перед самым приходом румынских частей. – Николайчук махнул рукой. – Ну, то его дело. Каждый по-своему с ума сходит, – закончил он и плюхнулся на стул, широко расставив колени. – Я к вам по одному неприятному делу.

Зинаида Ильинична заметила, что он за восемь лет знакомства в первый раз сказал ей «вы».

– Трудно сейчас рассчитывать на какое-то приятное дело.

– Видишь ли… видите ли, – поправился он, – они хотят занять школу под огородническую ферму. А эта квартира отведена мне, как агроному фермы.

– Ах, вот что! Поздравляю с высоким назначением.

Агроном встал, прошелся на середину комнаты.

– Напрасно ты так говоришь, Зина, мы люди подневольные.

– Кто это мы?

– Мы с вами. Все, кто остался тут. Мы теперь вынуждены делать то, что нам прикажут.

– Это зависит от совести.

– Совесть тут ни при чем. В конце концов, везде люди живут и при любой власти можно работать. Вот Григорий ушел, бросил вас тут одних. Вот где нет совести. Вам тут трудно будет, очень трудно.

– А разве другим людям будет легко?

– Если будут честно работать и не вредить, то будет хорошо.

– Это работать на них вы считаете – работать честно?

– Почему на них? На себя.

– Нет, Андрей Игнатьевич, это против себя. Так я это все понимаю.

– А-а-ааа, все это бредни Григория. Социализм, коммунизм! Чепуха! Твой муж плохо сделал, что бросил семью. Вам не поверят, что Платонов, как мальчик, заблудился и потерял взрослых.

– Это их дело, верить или нет.

– Мне-то все равно. Я только хотел вас предостеречь. Я вам зла не желаю.

Зинаида Ильинична молчала. Она с предельной ясностью поняла, что между ней и этим человеком пролегла пропасть. Не было сомнений, что агроном Николайчук продал свою честь, совесть, пошел по другой, враждебной народу, а стало быть, и Григорию и ей, дороге. И разговор с Николайчуком был ненужным и отвратительным. Она отошла к окну и стала для вида перебирать старые школьные тетради.

– До свидания. Постарайся сегодня освободить квартиру. Завтра с утра придут рабочие, – услышала она за спиной голос агронома и его грузные удаляющиеся шаги.

Зинаида Ильинична продолжала стоять у окна. По небу медленно плыли белые, нежные облака. Легкий ветерок ласково перебирал перламутровые листья тополей. Велико было горе женщины, тяжелые думы одолевали ее. Что станет с ними завтра? Куда пойдут они, выброшенные на улицу? И когда подумала, что Гриша ушел для борьбы за нее, за мать, за дочь, ей стало легче. Ведь одно, самое основное, было ясно и непреложно: что на их с Гришей стороне оставалась всепобеждающая правда.

Тем временем четверо сельчан, по приказу жандармерии, освобождали школьные комнаты. Они выносили парты и доски и складывали их во дворе. Кто-то из окна спустил большой глобус. Вслед за глобусом из окна физического кабинета один за другим упали на землю еще какие-то предметы. И вдруг из окна, наклонившись вперед, будто готовый прыгнуть, показался человеческий скелет.

– Разве можно так неосторожно? – зазвенел девичий голос.

В темноте оконного пролета замер белый скелет. Его пустые глазницы, казалось, глядели удивленно. Все, кто работал сейчас в школе, услышали этот голос.

В распахнутой настежь садовой калитке стояла девушка в белой батистовой блузке, заправленной в серую клетчатую юбку. Она стояла, вся подавшись вперед, словно вот-вот готовая взлететь.

Скелет покачнулся и опустился обратно.

Девушка стремительно пересекла школьный двор и подошла к вороху учебных приборов у окна.

– Ах, дядьки, дядьки! Сколько лет мы собирали все это, старались для нашей школы, для ребят, а вы…

Невысокая, стройная, с тонкой талией, она на первый взгляд казалась хрупкой девочкой. Но в ловких, энергичных ее движениях угадывалась сила.

– Ведь у вас у всех есть дети. Вот у дядька Михаила – двое, у вас, дядько Кондрат, аж четверо, а у деда Трофима внук в Киеве студент. Вы забыли, дедушка Трофим, что он тоже в нашей цебриканской школе учился, и вот по этим же самым приборам.

– Да мы что же… мы ж не хотели… нам тоже жалко… да вот приказали жандармы…

– Жандармы? Я понимаю, не сами вы. Все же можно осторожнее как-нибудь.

Белое лицо девушки, слегка тронутое загаром, рдело от волнения, черные смоляные полудуги бровей выпрямились, сомкнулись над переносицей. Она подняла с земли один из приборов и бережно поставила в сторону.

– Ну вот, хотя бы вот так. – Она взяла из груды другой предмет и также аккуратно поставила у стены.

– Знаете, я вас попрошу, выносите через дверь и вот сюда складывайте, а я побегу подыщу место, куда спрятать. Хорошо?

Девушка увидела глобус и подняла его.

– Вот на этом шаре вся наша земля. Вот это Америка, здесь Африка, тут Азия, вот, зеленая, Австралия. А это – Европа. А вот здесь, от самого севера и аж до сих пор, а здесь от Польши до Тихого океана, – тут девушка перешла почти на шепот, – наш Советский Союз – самая великая, самая красивая и самая дорогая страна на всем свете.

Она замолчала и стояла, чуть улыбаясь одними черными, как антрацит, глазами. И люди, слушавшие ее, тоже улыбались. Видимо, слова девушки, сказанные так просто и задушевно, проникли в сердце. Неловко стало людям, несмотря на то, что их принудили это делать. А девушка уже совсем мягко, почтительно, как подобает говорить со старшими, сказала:

– Я скоро приду, а вы выносите, складывайте вот сюда, в сторонку, только, пожалуйста, поосторожнее.

Она приветливо улыбнулась, заговорщицки кивнула головой и пошла к калитке.

Проводив отеческим взглядом удаляющуюся гибкую, проворную девушку, дед Трофим сокрушенно промолвил:

– А в самом деле, некрасиво у нас получилось.

– Да, – протянул Кондрат, – молодец дивчинка.

– Чья она такая? – спросил дед Трофим.

– Наша, цебриканская, – не без гордости ответил дед Кондрат, – Ефима Попика дочка, Поля.

– Ефима Попика? Это того, за школой? Вот-вот. Хорошая дивчина.

– У вас в Ольгиново, небось, нет таких, – подтрунил Кондрат.

Дед Трофим покосился на него и строго приказал:

– Давайте выносить и аккуратно складывать.

Вскоре вернулась Поля вместе с учительницей Зинаидой Ильиничной.

Пользуясь промежутками, когда на дворе не было ни румын, ни агронома Николайчука, они вдвоем украдкой до позднего вечера таскали к учительнице приборы и муляжи и прятали их.

– Спасибо вам большое, Зинаида Ильинична, мы с вами хорошо сделали, и многие нам спасибо скажут.

Прощаясь с учительницей, девушка задумчиво проговорила:

– А завтра знаете, какой день?

– Вторник?

– Да нет, я не об этом.

– Не знаю, о чем ты.

– Забыли? Завтра же первое сентября, начало занятий в школе.

– Забыла, – призналась учительница, – в голове сейчас все перепуталось.

– Знаете, что я думаю? Пройдет время, и снова откроется наша школа, и дети будут заниматься опять по этим приборам. Как вы думаете, Зинаида Ильинична, ведь будут?

– Я уверена, – ответила учительница и ласково погладила по голове ученицу. – Чудесная ты девушка, Поля. Прямая, ясная и честная. Только мечтательная немного, как пушкинская Татьяна. Ты ведь всегда была такая, правда?

– Может быть, – зарделась девушка и, чтобы скрыть смущение, спросила: – Зинаида Ильинична, а если вас румыны заставят учить детей на их лад, станете?

– Думаю, что нет.

– Вот и я, если бы была учительницей, ни за что не стала. А если бы заставили, то учила бы так, как вы учили нас.

Первое сентября

На следующий день Зинаиду Ильиничну Платонову вызвали в жандармерию.

Она шла в полной уверенности, что объяснение с начальником будет не из приятных. Неспроста ее требуют именно после резкого разговора с агрономом.

Она старалась сосредоточиться. Необходимо было предстать перед румынским жандармским офицером спокойной и уверенной в каждом своем слове. Зинаида Ильинична перебирала возможные вопросы жандарма, больше всего останавливалась на одном: «где ваш муж?» и обдумывала ответ.

На цементной площадке у входной двери жандармерии стоял часовой. Зевая и переминаясь с ноги на ногу, он лениво смерил женщину взглядом и спросил:

– Что надо?

– К начальнику, – ответила Платонова.

Жандарм посмотрел на женщину, затем на солнце, явно недоумевая, почему так рано являются к его начальнику, и ушел доложить.

Просторный зал сельского клуба был разделен перегородками на несколько комнат. От входной двери до задней противоположной стены здания тянулся узкий коридор с двумя дверьми по обеим сторонам. Дверь вправо, куда ушел часовой, вела в приемную начальника, влево в кухню, где готовился стол офицеру и его писарю адъютанту Петре. Прямо в конце коридора виднелась в полутьме узкая дверь в кладовую, превращенную теперь в камеру для арестованных.

Вскоре часовой вернулся и впустил женщину в приемную, обстановка которой состояла из трех некрашеных табуреток и плаката на стене. Плакат изображал румынского солдата, с улыбкой пожимающего руку старику-украинцу.

Из приемной в кабинет вела дверь, обитая паклей и серым солдатским одеялом.

Жандарм несмело открыл дверь и впустил женщину.

В дальнем углу кабинета, за столом, между двумя бронзовыми тяжелого литья подсвечниками, сидел начальник жандармского поста локотенент Гросул.

Он оторвался от бумаг и, слегка побарабанив пальцами по настольному стеклу, взглянул на женщину.

– Садитесь, – сдвинув черные подвижные брови, предложил он.

Платонова опустилась на табурет. Гросул некоторое время шарил глазами по бумажкам на столе, будто разыскивая что-то, и вдруг неожиданно пропел себе под нос:

 
Выходила на берег Катуша…
 

– Платонова?

– Да, – ответила женщина.

Гросул пристально посмотрел на нее и не то спросил, не то утвердительно сказал:

– Вы не регистрировались вместе со всеми.

– Нет.

– Почему, домна?

– Меня не было в Цебриково.

Офицер поиграл бровями.

– А где же вы были? Если это не секрет, – явно насмешливо спросил он.

– В дороге.

– Какой дороге?

«Притворяется, что не знает», – подумала женщина и ответила:

– Я хотела уехать на восток.

– Ну и что же?

– У меня ребенок, старуха мать. В глубоком тылу, я думала, будет спокойнее.

– А почему не уехали? Раздумали?

– Нет. Нас вернули немцы.

– Где?

– На Днепре.

– Гм, – промычал Гросул, – но ваши сельские давно вернулись, почему вы так задержались?

– На обратном пути заболела мать, и мы не могли идти, пока она не поправилась…

– Вы вдвоем с матерью уезжали?

– Нет.

– Точнее.

– Я, муж, маленькая дочь и мать мужа.

– И все вернулись?

– Кроме мужа.

Офицер откинулся на спинку и удивленно посмотрел на женщину.

– Куда же вы девали вашего мужа?

– Мы потеряли его.

Гросул громко, развязно рассмеялся.

– Можно подумать, что ваш муж, такой крупный, как мне известно, мужчина, превратился в булавку и выпал из вашей блузки.

Зинаида Ильинична как бы не заметила циничной шутки жандарма.

– Были бомбежки, обстрелы с воздуха, и муж… видимо, вместе с другими погиб. – Платонова сказала это, будто жалуясь на действия немцев, но тут же упрекнула себя в слабости. Она подумала, что сидящий перед ней жандарм все равно не разделит ее возмущения.

Офицер узким прищуром глаз окинул сидящую, глянул в серые глаза женщины.

– Вы говорите не то, что знаете, домна Платонова.

– Больше я ничего не знаю, – ответила она, а про себя подумала: «Так я и скажу тебе, держи карман шире».

– Скажите проще, что ваш муж-коммунист не захотел вернуться и бросил вас. И что за мораль у этих коммунистов? Бросить семью и трусливо бежать? Не понимаю, – развел он картинно руками и снова стал рассматривать бумажки на столе.

В ожидании дальнейших вопросов Зинаида Ильинична глядела в окно. Там, за окном, зеленела молодая роща. Еле заметно трепетали от легкого движения воздуха широкие лапчатые листья кленов, мелкие кружевные – акаций. Меж тонких стволов деревьев простиралось небо, голубое и безоблачное.

– Чем занимался ваш муж здесь, в Цебриково? – прервал ее размышления начальник жандармерии.

– Он учил детей географии.

– Он, кажется, был и директором школы?

– Был.

– Вот видите, а вы чуть не скрыли.

– Я думаю, вы сами знаете об этом.

– Это вас не касается. Раз спрашиваю, нужно отвечать, – раздраженно сказал локотенент, скривив пунцовый рот, отчего черная полоска усиков неприятно скользнула в сторону, – а вы чем занимались?

– Я тоже учительница. Мой предмет – литература и родной язык.

– Благородное занятие. Что же вы теперь думаете делать с такой хорошей профессией?

– Не знаю.

– Надо что-то думать, домна Платонова. Вам теперь с нами придется жить. И долго.

Учительница промолчала.

– Школа будет вновь открыта, начальная, конечно. Вы с мужем могли бы работать. – Офицер произнес это тоном неоспоримой искренности, но женщина не поверила в эту искренность. Она понимала, что все это не что иное, как попытки расположить к себе, вызвать на откровенность. Но Гросул вдруг переменил тон разговора и сухо спросил:

– Вы из школы выбрались?

– Нас выгнали.

Офицер развел руками.

– Что делать. Там теперь будут жить люди, которые имеют отношение к нашей ферме. Будете работать с нами, и о вас позаботимся. Вы где теперь находитесь?

– У Григория Онуфриенко.

– Там и оставайтесь. А сейчас вам придется сдать все ваши документы. Такой порядок.

Зинаида Ильинична протянула свой паспорт.

– Положите на стол и подпишитесь.

Он протянул бумажку.

– Что это?

– Вот здесь нужно расписаться, больше ничего.

– Я должна знать, в чем расписываюсь.

– В том, что с сегодняшнего дня вы ни на час, даже ни на минуту не отлучитесь из Цебриково без моего разрешения, а также и у себя не будете собирать народ. За нарушение моего приказа будете отвечать по закону военного времени.

Гросул все это говорил хотя и внешне спокойно, но сухим, резким тоном. От вежливости и игривости в его разговоре не осталось и следа.

– Я надеялся, что домна будет со мной откровенна, но этого не вижу.

Женщина пожала плечами. Гросул поймал это движение.

– Мы знаем о вашем муже больше, чем вы предполагаете, домна Платонова. Советую вам хорошо подумать. У вас семья. Надеюсь, вы меня поняли? – многозначительно закончил он и в заключение буркнул:

– Можете идти.

Платонова вышла из кабинета. В приемной ее задержал Романенко.

– Ну что? – спросил он.

Женщина не ответила. Семен недовольно покосился.

– Хуже делаешь и себе, и другим.

Учительница будто и не слышала этих слов полицая.

Не удостоив его взглядом, она вышла на улицу.

Романенко, уязвленный пренебрежением к нему учительницы, вышел следом за ней на площадку и, обращаясь к часовому, громко, чтобы услышала она, кинул вдогонку:

– Муж у нее коммунист.

– Плохо коммунист, – равнодушно резюмировал жандарм, – коммунист – турма.

– Вот, вот, – поддакнул Семен и еще громче крикнул: – Или петля! – показал он на свое горло и засмеялся.

Жандарм посмотрел на полицейского. Даже он был удивлен, почему этот урод смеется, когда речь идет о тюрьме и петле? Да еще о петле для своего соотечественника?

– Семен! – позвал Гросул.

Романенко бросился на зов начальника.

– Кто этот Григорий Онуфриенко? – спросил Гросул.

– Старик один, господин локотенент.

– Надо говорить «домнул», – поправил Гросул. – Хорошо, – офицер нахмурился, дав понять, что ждет ответа.

– Григорий Онуфриенко здешний житель, работал тут в колхозе. Старик, ему за семьдесят, живет один.

– Не коммунист?

– Нет, домнул.

Гросул погрозил пальцем и внушительно предупредил:

– Смотри, Семен, за стариком и за учительницей.

Романенко поклонился. Он был доволен, что офицер сошелся с ним хорошо, но вдвойне доволен, что судьбы ненавистных ему людей вверены ему. Уж он постарается теперь.

Платонова медленно шла по улице. Мысль, что начальнику жандармерии известно о муже, удручала ее. Правда, если бы Гросул был уверен, что Григорий скрывается, он бы не так с нею разговаривал. «Советует подумать… Прохвост! Я и без твоего совета знаю, что мне думать и как поступать». Эта последняя мысль вернула ее к семье. Что ждет каждого из них завтра? За мужа она была почти спокойна, у него хоть и трудная, опасная, но верная, наполненная ясным и глубоким смыслом жизнь. Гораздо сложнее им, оставшимся здесь. Зинаида Ильинична понимала, что ее, беззащитную женщину, жену скрывающегося коммуниста, здесь будут постоянно тревожить, притеснять. Она была убеждена, что Гросул не поверил ее сообщению о гибели мужа.

«Ничего, нужно терпеть, не на весь же век это лихо», – мысленно заключила она и пошла быстрее. Она шла туда, на край села, где ждет ее не дождется маленькая девочка. Должно быть, расплющив носик о стекло, смотрит она в окошко и в который раз спрашивает бабушку: «Скоро придет мама?», и бабушка тихо говорит в ответ: «Скоро, Леночка», а сама с тревогой думает: «Когда же, в самом деле, вернется Зина и какие недобрые вести принесет с собой?»

Подходя к дому, Зинаида Ильинична услышала глухой гул. Она остановилась и прислушалась. Звуки доносились из хаты.

Подойдя совсем близко, она убедилась, что это гудели детские голоса, но звучали не обычно по-ребячьи, со смехом и криками, а сдержанно и несмело.

«Странно, откуда у Григория Свиридовича с утра столько ребятишек?» – в недоумении подумала она и, легонько приоткрыв дверь, заглянула в хату.

Удивительная картина предстала перед ней. На лавках, вдоль стен, на табуретках посреди хаты и прямо на кровати сидели празднично одетые и причесанные сельские ребятишки, девочки с аккуратно заплетенными косами. И почти у всех букеты цветов в руках.

Это было так неожиданно, что учительница растерялась и не знала, что подумать. С приходом оккупантов на селе стало уныло, дети под влиянием старших были замкнуты и подавлены, и не замечалось, чтобы сельские ребятишки собирались, как раньше, на игры. А тут вдруг такое.

Платонова тихонько вошла. Собравшиеся, заметив ее в дверях, встали, как это бывало в классе, и поздоровались.

– Здравствуйте, – ответила она. И только теперь догадалась, что сегодня первое сентября, начало занятий. Ей стало неловко, что она, учительница, забыла об этом большом и радостном дне.

– В гости до нас пришли, Зинаида Ильинична, принимайте, – сообщил дед Григорий. Он был в приподнятом настроении.

– В гости? – переспросила Платонова, и такое хорошее чувство охватило ее. Душевная тяжесть, с которой она пришла из жандармерии, спала. Она оглядела своих учеников, которых знала чуть ли не с колыбели. А они стояли перед ней с букетами в руках небольшой пестрой стайкой, различные по возрасту, ученики разных классов. Невзирая на запрет, они собрались здесь, в их мыслях не укладывалось, что можно в такой день сидеть дома. Им хотелось, чтобы что-то напоминало класс, где в чуткой тишине слышится голос учителя. Их глаза словно говорили: «Нас здесь немного, но мы сегодня представляем всю школу. Ведь и те, что не смогли прийти сюда, так же, как и мы, тоскуют по школе. Ее отняли у нас враги, запретили учиться, но думать о ней они запретить не могут. Ведь не могут, правда?»

– Что же вы стоите? Садитесь! – спохватилась учительница, и ребятишки оживленно, но без шума и споров, стали рассаживаться. Мест не хватало, и каждый старался усесться поскромнее, бочком.

– Что, тесно? – забеспокоился дед Григорий. – Это мы сейчас поправим.

Григорий Свиридович вышел и тут же вернулся с двумя почерневшими досками. Он положил их концами на табуретки. Получились две длинные скамейки.

– Это еще не все, погодите, – проговорил он, подтаскивая стол к двери и покрывая его чистой скатертью. – А цветы давайте сюда. Для них у нас и вазы найдутся. – Он принес два молочных кувшина с водой, опустил в них цветы и водрузил на столе.

– Вот теперь правильно, как в классе, – довольно улыбался он.

Все это так близко напоминало школьную обстановку, что дети невольно внутренне собрались, будто в самом деле приготовились слушать урок.

– Вы поговорите с ними, а я тут на одну минутку, по хозяйству, – полушепотом сказал он и удалился.

Зинаида Ильинична почувствовала смущение. Все это было так неожиданно и в то же время радостно, что не находились слова, чтобы хоть как-нибудь начать разговор. Она было хотела рассказать им о тех ужасных днях, которые пережила за две недели тяжелого пути до Днепра и обратно, но тут же раздумала. «Зачем отравлять детям настроение в такой день, им самим еще придется испытать много горя и мучений, пока здесь оккупанты».

Платонова решила просто побеседовать с ребятишками и предложила:

– Вы спрашивайте, что вас интересует, а я буду отвечать.

И первый вопрос, который она услышала, был о том, что, видимо, больше всего волновало школьников:

– Мы совсем не будем учиться? И школы у нас не будет?

– Нет, нельзя, чтобы дети не учились. Это временно.

Лица детей засветились надеждой. Они привыкли верить учителям, и слова, сказанные здесь, они также считали непреложными.