Текст книги "Грабеж"
![](/books_files/covers/thumbs_240/grabezh-13116.jpg)
Автор книги: Иван Шевцов
Жанр: Криминальные боевики, Боевики
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 3 (всего у книги 18 страниц) [доступный отрывок для чтения: 5 страниц]
ГЛАВА ВТОРАЯ
1
У Добросклонцева мало было шансов застать Пришельца дома. Уходя из управления после работы, он уже хотел отменить свое прежнее решение, но вспомнил, что пообещал зайти к Тоне. Он решил идти пешком до Бронной, благо, тут рукой подать.
Запахи ранней весны витали над предвечерней Москвой. На углу Белинского и Герцена он остановился, с наслаждением вдыхая какой-то неожиданно новый, бодрящий воздух. Сегодня для него все казалось новым – и Тоня, и предвечерний воздух, и Кремль, освещенный закатом и как бы помолодевший, и, главное, сам он казался себе преображенным. С минуту постояв, он повернул направо и не спеша пошел вверх по улице Герцена. Слегка покрытый тонкой пленкой льда асфальт сверкал отражением сиреневого заката, звонко струящегося в стороне Никитских ворот. Там, вдали, на фоне заката, четко рисовался зеленый купол и вонзенный в него крест: то была церковь, знаменитая тем, что в ней венчался Пушкин с Натальей Гончаровой. Возле консерватории у бронзового Чайковского толпились любители музыки, желающие попасть на авторский концерт композитора и дирижера Вячеслава Овчинникова. У прохожих спрашивали, нет ли свободного билетика, и Юрий Иванович почему-то подумал: пойти бы сейчас не к Пришельцу, а в Большой зал консерватории вместе с Тоней.
Ему вдруг вспомнился ее муж, его друг – майор Миронов, который пошел один на трех вооруженных бандитов и погиб. Вспоминались похороны, речь начальника ГУВД… «Он вечно будет жить в наших сердцах…» Видимо, это не просто слова, это закон жизни. «Мы не посрамим своей чести перед его памятью…»
Тоня… Добросклонцев почувствовал вдруг, что не может, даже не хочет в этот вечер видеть ее, будто эта их встреча перечеркнет и нежность его по отношению к ней, и… весну.
Юрий Иванович не страдал телефономанией – болезнью трудноизлечимой, распространенной среди бездельников, домохозяек и мелких канцелярских чиновников. Но в сером телефонном аппарате автомата он вдруг увидел нечто спасительное, что может избавить его от неприятных мыслей и волнений. Он пошарил в кармане, нашел гривенник, набрал номер своей квартиры.
– Как дела, Женя? – спросил сына. И ответ был машинальный, впрочем, как и вопрос:
– Нормально. Ты скоро придешь? – И тут же, словно вспомнив, сын порывисто сообщил: – Да, звонила мама. У нее все нормально. Там уже весна. Ходят без пальто.
– Хорошо. Я скоро приду. Ты уроки сделал?
– Да.
– Чем занимаешься? Телевизор смотришь?
– Нет, читаю.
Добросклонцев знал: сын, как и многие мальчики, увлекается детективами и приключенческой литературой и, как немногие мальчишки, равнодушен, если не сказать, безразличен к телевидению.
Он думал о жене, которая сегодня впервые позвонила из санатория. И надо же – именно тогда, когда он собирался к Тоне. Казалось бы, ничего особенного, но Юрий Иванович расценил это по-своему: женское чутье, биотоки. Она, Катя, сердцем почуяла опасность и напомнила о себе. А ведь никакой опасности нет, ничто не угрожает благополучию их семейного очага. С Катей они прожили пятнадцать лет ровно, гладко, можно сказать, душа в душу, без серьезных ссор и обид. Когда поженились, Кате шел двадцатый год, ему двадцать девятый. Они были счастливы. Катя не была красавицей, внешностью своей ничем не выделялась: круглолицая, со здоровым румянцем на щеках, что называется, «кровь с молоком», невысокого роста, склонная к полноте, спокойная, рассудительная, она отличалась душевностью, добротой и преданностью семье. Работала экономистом на небольшом предприятии, работой своей была довольна, в коллективе пользовалась уважением. К работе мужа первое время относилась с непониманием и огорчением. Ей не нравилось, что Юрию часто приходилось задерживаться допоздна на службе, работать в выходные дни. Она видела, что муж устает, недосыпает, в то же время понимала, что он увлечен своей службой, что в ней он нашел свое призвание, может, смысл жизни. И она смирилась. И не просто смирилась, а старалась как-то помочь ему, создать здоровый семейный климат, освободить его от мелких домашних забот. В этом отношении хорошим помощником оказался Женя. Он охотно, без принуждения и уговоров, помогал матери по дому.
Добросклонцев был уверен, что Катя назначена ему самой судьбой. Он находил много общего с ней и в характере и во взглядах на жизнь. Нет, Катя, конечно, хорошая женщина, прекрасная жена, мысленно убеждал он себя, пытаясь забыть о Тоне. Тоня… И опять вернулось то, о чем он запретил себе думать. Вспомнились первые дни ее работы в управлении, когда еще жив был Миронов. Ее называли тогда «куколкой»: мягкие пшеничные, слегка вьющиеся волосы, пухленькие губы, застенчивая улыбка, сопровождаемая непременным румянцем на бледных щеках. Помнится, генерал Константинов сказал тогда, что Миронова больше подходит для работы в детской комнате, какой, мол, из нее следователь. Но он ошибся: из Тони вышел отличный следователь. Ее мягкий, негромкий голос, искренность и доброжелательность располагали подследственных к откровенности. Даже закоренелые рецидивисты, к которым, казалось, ни с какой стороны не подступиться, вдруг раскрывались перед этой хрупкой, похожей на школьницу молодой женщиной. Сослуживцы говорили: под Тониным взглядом словно воск тает любая броня, которой закрылся преступник.
Так неожиданно в размышлениях он переключился на службу, к тому, чем ему предстоит заняться вплотную с завтрашнего дня и на что уйдет не день и не неделя, а возможно, и не один месяц.
На лифте он поднялся на седьмой этаж, тихо, стараясь не шуметь, открыл ключами дверь своей квартиры. Из комнаты сына приглушенно лилась музыка – многоголосая и полнозвучная, сверкающая радугой ритмов и мелодий – «Испанская хота» Глинки.
Женя лежал на диване, укрывшись одеялом. Глаза его были закрыты. Слабый свет настольной лампы матово освещал мягкие русые волосы и бледное лицо. Он спал. Магнитофонная лента заканчивалась. Юрий Иванович сначала постепенно приглушил звук, а затем, чтоб не щелкать выключателем и не разбудить сына, выдернул вилку электрошнура из розетки. Не открывая глаз и не шевелясь, Женя сонно спросил:
– Это ты, папа?
– Спи, сынок, – ласково отозвался Юрий Иванович и выключил настольную лампу.
2
Анатолий Павлов явился к Пришельцу спустя час после их разговора по телефону. Вид у него был такой, словно он весь этот час бежал.
– Почему так долго? – недовольно спросил Пришелец в ответ на павловское «здравствуйте, Ипполит Исаевич». Руки Анатолию он не подал, такой чести Пришелец удостаивал своего подручного очень редко.
Павлов положил на вешалку рыжую ондатровую шапку и хотел было снять куртку, но Пришелец остановил его жестом:
– Погоди раздеваться, – и кивком головы приказал следовать за собой в кабинет. – Где тебя черти носят? Почему долго не звонил?
– Да я, Ипполит Исаевич… – пытался оправдываться Павлов.
– Не надо, – грубо перебил Пришелец, прикрыв глаза. – Ты мне кого подсунул?.. Кто такой Коньков? Не знаешь? Так знай – это шваль, мелкая шпана, такой же недоносок, как и ты. И он тебя посадит… на долгие-долгие годы, на вечные времена. Понял? И никто тебе не поможет.
– Но ведь вы сами…
– Что я сам?! – в ярости процедил Пришелец. – Я в глаза его не видел, а ты за него поручался… Предупреждал, учил тебя не связываться с подонками и всякой мелкой шпаной. Имей дело с порядочными надежными людьми.
Он вдруг умолк и заходил по кабинету. Павлов стоял молча, опасливо посматривая на своего повелителя. Он понимал, что случилось серьезное.
– Коньков засветился, можно сказать, влип. У него нашли часы Норкина, и Норкин его опознал. Ты понял, что все это значит? – Пришелец сел, откинулся на спинку стула.
– Он арестован? – несмело спросил Анатолий.
– Это ты должен выяснить. Сейчас же, немедленно. Если еще не арестован, что мало вероятно, пусть немедля сдается в психичку. А его приятелям надо смываться. И чем дальше, тем лучше.
– Они уже в теплых краях, Ипполит Исаевич.
– Ты уверен?
– Абсолютно.
– Как в Конькове? – мрачно и зло уколол Пришелец и, сменив гнев на милость, перешел на деловой тон, дал инструкции для Конькова, как тому вести себя у следователя. Затем достал из ящика письменного стола двадцатипятирублевую купюру, небрежно бросил ее Павлову:
– Поезжай на такси. Да смотри, чтоб тебе на хвост не сели. И вообще будь осторожен: Коньков, возможно, обложен – не попади в капкан.
Об этом Анатолий Павлов никогда не забывал. Он стоял перед Пришельцем с двадцатипятирублевой купюрой в руках, намеренно не пряча ее в карман. На лице его было ожидание чего-то.
– Что еще? – нетерпеливо спросил Ипполит.
– Это на такси, – Павлов похрустел купюрой. – А психам? Задаром не положат.
– В прошлый раз они достаточно получили.
– Не положат. Рвачи, – твердил свое Павлов. Когда было нужно, он умел проявлять завидную настойчивость.
– У меня что – банк? Что, я обязан субсидировать взяточников и всякий сброд?! – возмутился Пришелец.
– Как знаете, – сокрушенно вздохнул Павлов и, небрежно сунув деньги в карман куртки, повернулся к выходу.
– Постой. – Ипполит достал из ящика письменного стола пачку денег и подал Павлову две сотенных. Павлов взял деньги, иронически ухмыляясь. – Что? Мало?!
– Это заведующему. А врачу?
Пришелец бросил еще сторублевку:
– А теперь прочь с моих глаз… И сразу позвони мне. Держи в курсе и не пропадай.
На другой день утром Добросклонцев позвонил в Дядино. Разговор с Беляевым не обрадовал его: Коньков, который в последнее время устроился рабочим на кладбище, находится в больнице – острый приступ шизофрении. Обыск на его квартире произведен. Изъят нагрудный крест. На вопрос, как попал к ним этот предмет, жена Конькова ответила: «Понятия не имею и вижу-то его в первый раз». Пришлось обратиться к настоятелю местного собора протоиерею Сергееву Петру Николаевичу. Тот, ничуть не сомневаясь, сказал, что это крест архимандрита Иринея (в миру Гаврила Жеребцов). По словам протоиерея Сергеева, архимандрит Ириней сдавал этот крест ювелирных дел мастеру, проживающему в Дядине. С этим крестом подполковник Беляев ездил к Бертулину. Арсений Львович подтвердил, что крест этот действительно давал ему поп по фамилии Жеребцов для ремонта: нужно было вставить и закрепить выпавшие из гнезд камешки рубина, что он, Бертулин, и сделал как раз накануне того бандитского налета. Значит, Коньков, кроме часов, прихватил еще и крест архимандрита. Беляев спросил Бертулина, сообщил ли тот архимандриту Иринею о том, что его крест похищен? Да, ответил Арсений Львович, сообщил, рассказал ему все, что произошло в тот злополучный вечер. Архимандрит был очень огорчен, но никаких материальных претензий к ювелиру не предъявлял. Он даже выразил ему свое сочувствие.
– А вы связывались с гражданином Жеребцовым? – спросил Добросклонцев Беляева.
– Да, я сам беседовал с архимандритом Иринеем, – ответил Станислав Петрович. – Он подтвердил показания Бертулина.
– Крест у тебя? Он нам сегодня потребуется. Попытаемся навестить Конькова. Думаю, нам разрешат. Ты как считаешь?
– Должны бы в интересах дела.
– Ты не знаком с главврачом?
– Не было повода. Зато Конькова знаю.
– Что ж, навестим больного. Думаю, что он не очень обрадуется нашему визиту.
Положив телефонную трубку, Юрий Иванович задумался. В деле появились новые плюсы и минусы. Плюсом был крест как еще одна вещественная улика против Конькова. Факт его участия в налете на квартиру Бертулина был неоспорим. Но то, что Коньков психически ненормален и что он успел до ареста лечь в больницу, осложняло следствие. Перед тем как ехать в Дядино, Добросклонцев зашел к начальнику следственного управления. Полковник выслушал Добросклонцева молча, согласился с его решением встретиться с Коньковым.
В вагоне электрички Добросклонцев расположился у окна и начал просматривать свежие газеты, которые купил в метро: «Правду», «Красную звезду», «Советскую Россию». Быстро пробежав международную информацию, он отложил газеты к стенке и уставился в окно, за которым в мелькании городского и пригородного пейзажа бойко и многоголосо клокотала весна.
За его спиной какой-то неугомонный густой бас громко разговаривает со своими соседями.
– Сейчас что происходит в жизни? Большие перемены происходят, скажу я вам, – вещает бас. – Общество другим стало, интересы сместились в сторону потребительства, вкусы не те. Прежде, ну, скажем, до войны и в первые послевоенные годы, люди искали духовной пищи, и это несмотря на то, что хлебушка насущного не ели вдосыть. Считалось за честь быть знакомым с каким-нибудь известным артистом, художником. Ведь бывало как: скажет кто-нибудь: «У меня композитор знакомый», и к нему тут же друзья: познакомь, мол. А теперь похвались, что у тебя поэт или там скульптор приятель, – никто и глазом не моргнет. А вот если ты скажешь, что твой друг продавцом работает, не важно где – в ЦУМе, ГУМе, или в «Рыба – мясо», как тут же тебя атакуют: «Познакомь, мол, сделай одолжение».
– Я с вами не согласен, – возразил ему сосед. Добросклонцев не видел разговаривающих, поскольку сидел к ним спиной. Но, судя по голосу, возразивший был помоложе. – Тяга к духовной пище и сейчас есть. Возьмите книги, художественную литературу. Попробуйте свободно купить. Дефицит.
– Ну и что с того? – ответил бас. – Это не показатель. А известно ли вам, что многие покупают книги и ставят их в застекленный шкаф непрочитанными, как оформление интерьера, вроде фарфора и хрусталя. А один деятель, я где-то читал, умудрился имитировать корешки книг из дерева. Представляете себе – деревянные Пушкин, Толстой, Бальзак. Ловко? Мол, глядите, дорогие гости, какой я образованный, сколько книг у меня – вся мировая классика.
– Но ведь эта имитация тоже денег стоила, – заметил сосед. – Искусство резьбы по дереву.
– Да ничего ему не стоило: в столярке своего завода приказал умельцам, и они ему сработали. А что касается духовной пищи, то она разная: есть доброкачественная и есть подпорченная, с душком. И самое интересное, что есть любители подпорченной пищи, чтоб непременно с запахом, с дурным душком. На Западе там как? Есть культура и антикультура. И у нас тоже появилась антикультура. А куда денешься? Мы не изолированы, и западные ветры несут к нам всякое.
– Что вы имеете в виду под антикультурой?
– Антипоэзию, антиживопись, антимузыку, антиартиста, который поет хриплым-сиплым антиголосом. Да вы знаете – песенки его крутят на магнитофонах, друг у друга переписывают.
– Значит, нравится.
– А как же. Я ж сказал – у нас уже образовалось общество или племя – назовите, как хотите – любителей пищи с душком, потребителей антикультуры.
– Но я знаю людей образованных, с положением и даже министров, которым это нравится.
– Ну и что? Если нравится министру, это вовсе не значит, что должно нравиться его заместителям. Министру может нравиться Пугачева, а мне Зыкина.
Добросклонцев недавно прочитал эпопею «Преображение России». Манера разговаривать вслух в общественном транспорте его всегда раздражала. В этих громких и общительных собеседниках было что-то эгоистичное, бесцеремонное, даже нахальное. Они не считались с окружающими их людьми, не думали, что их болтовня беспокоит других, как визг магнитофона, выставленного на балконе. Сидящие напротив Добросклонцева двое молодых людей разгадывали кроссворд. Один вполголоса читал:
– Люди, заботящиеся только о себе в ущерб интересам других. Первая буква – «э».
– Элита, – неожиданно выпалил бас и повернулся к юношам. Добросклонцев увидел его лицо. Это был мужчина лет шестидесяти, голубоглазый и белобровый, с доброй и мягкой улыбкой, совсем не соответствующей его голосу и резкому решительному тону, каким он разговаривал.
– Не подходит. Последняя буква «т», – отозвался юноша, не поднимая глаз.
– Эгоист, – сказал его приятель.
– Подошло, – объявил юноша.
– Да, это точней, – согласился бас. – Элита – штука посерьезней. Элита – это воровская шайка власть имущих, связанная родством и круговой порукой.
Добросклонцев, пряча легкую улыбку, отвернулся к окну. Весенняя приподнятость в его душе улетучилась нечаянно и незаметно под напором разговорчивого белобрового баса. Теперь задумчивый, озабоченный взгляд его скользил по хорошо знакомым местам вдоль железной дороги. В недавние времена, когда, не имея квартиры в Москве, он жил здесь в доме своего тестя, приходилось ежедневно ездить на работу в управление. Через две остановки будет платформа, от которой до дома тестя ровно девятнадцать минут ходьбы. Пожалуй, на обратном пути надо бы заехать навестить стариков. Но все будет зависеть от главного, что сейчас занимало Юрия Ивановича. Именно к этому, главному, и возвращались его думы. Коньков. Преступник с опытом и стажем. Но почему он вел себя так глупо, неосторожно, зачем оставил у себя часы с монограммой и крест? Что это – самонадеянность или беспечность? И какова его роль в налете на квартиру Бертулина? Поспешил лечь в больницу, как только засыпался с часами. Сам сообразил или кто-то рангом повыше посоветовал, а быть может, и приказал. Совершенно очевидно, что кулон предназначался не для Конькова – ему достаточно часов и креста с рубинами. Тогда кто дирижировал всей этой дерзкой операцией? Кто такие те двое в милицейской форме – соучастники ограбления? На эти вопросы может дать ответ Коньков. Может, но даст ли? Как он себя поведет, какой путь самозащиты выберет? Скорее всего все возьмет на себя: у него есть щит – его болезнь. Но так ли уж он болен на самом деле?
Размышления отвлекли, и Добросклонцев проглядел асфальтированную дорожку, которая вела от платформы к бревенчатому дому его тестя Вячеслава Александровича Ермолова.
Станислав Беляев ждал Добросклонцева у себя в кабинете. Он был настроен более оптимистично, чем Добросклонцев, ему казалось, что Коньков легко и быстро «расколется», то есть расскажет все, как было, и выдаст своих соучастников. Беляев – практик и на все смотрит с позиции опыта. Опыт он считает надежной основой при решении самых трудных вопросов и сложных, запутанных дел, когда все концы так ловко запрятаны, что решительно не за что уцепиться, чтоб размотать весь клубок.
Заведующий отделением больницы, человек с подчеркнуто светскими манерами, о болезни Конькова распространяться не стал, заметил лишь, что тот страдает манией преследования и что встреча с сотрудниками милиции может отрицательно подействовать на больного. Добросклонцев в свою очередь сообщил, что их пациент подозревается в тяжком преступлении и что встреча и беседа с ним именно сейчас очень важна для следствия. Завотделением понимающе кивнул головой и разрешил встречу и беседу с Коньковым в присутствии лечащего врача. В отличие от своего начальника лечащий врач, седой хмурый человек, уже приближающийся к пенсионной черте, встретил Добросклонцева и Беляева настороженно и недружелюбно, – пожимая круглыми массивными плечами и глядя сквозь стекла больших очков себе под ноги, пробурчал:
– Не понимаю, что вам даст разговор с сумасшедшим?
– Но ведь его уже посещали, – напористо возразил Беляев.
Психиатр перевел взгляд на Добросклонцева и несколько смягчился:
– Одно дело родственники и друзья, другое – вы. Вы для него – враги, преследователи.
– Ну это напрасно: лично у меня с Коньковым самые добрые отношения, – добродушно заулыбался Беляев.
– Кто из родственников или друзей навещал Конькова? – спросил Добросклонцев. Юрий Иванович не исключал возможности «дружеских» отношений если не самого Конькова, то тех, кто стоит за его спиной, с кем-нибудь из персонала больницы. Эта мысль зародилась сразу же, как только узнал, что Коньков поспешно лег в больницу. Он внимательно наблюдал за психиатром. Тот пробурчал вяло и нехотя:
– Заходил какой-то, родственником назвался.
– Фамилия? – поинтересовался Беляев. – Не помните? У вас записана?
– Мы не спрашивали. У нас больница общего режима. И Коньков для нас не преступник, а обыкновенный больной. Поговорите с ним, он вам сам расскажет, кто его навещал. Человек он общительный. Подождите здесь, я сейчас за ним схожу. – И врач поспешил удалиться.
– Как тебе нравится? – вполголоса спросил Добросклонцев Беляева, кивнув на дверь, за которой скрылся врач.
– Нелюдим. Похоже, что ему все осточертело. Постоянное общение с такими больными, наверное, откладывает отпечаток на характер, – пожал плечами Беляев. В поведении психиатра он не находил ничего необычного.
![](any2fbimgloader1.png)
Сопровождаемый врачом с широкой улыбкой на круглом скуластом лице, вошел Коньков, с порога объявил, скаля крупные крепкие зубы:
– А вот и мы, приветик. Чем могу быть полезен? С кем имею честь? – И без приглашения сел на белый деревянный стул.
Конькову на вид было под сорок. Русая прядь волос падала на широкий лоб до самых бровей, густых и таких же русых, и это придавало выражению его лица суровый вид, совершенно не соответствующий веселому и развязному тону. В светлых до блеклости глазах, подвижных и беспокойных, бегали тревожные искорки. Это беспокойство чувствовалось и во всей фигуре Конькова – плотной, основательной, с крутым крепким затылком, постриженным высоко, под «бокс». Обе руки откинуты назад, за узкую спинку стула, точно он их прятал. Обращаясь к Конькову, врач сказал:
– Николай Демьянович, товарищи из милиции хотят с вами поговорить.
– Три дня лежу в больнице я, и вот пришла милиция, – пропел Коньков и протянул Беляеву руку: – Мое почтение, товарищ начальник.
Беляев кивнул на Добросклонцева, представил:
– Это мой коллега из Главного управления.
– Калека, калека, согрей человека. Коли не согреешь, сам околеешь. Водку пили? Вот, купили! – Коньков расхохотался деланно идиотским хохотом.
– Вы – поэт, Коньков, – добродушно улыбнулся Добросклонцев.
– Во! Понимающие люди оценили, а доктор считает меня шизиком. А что думает товарищ начальник? – вопрос относится к Беляеву.
– И не шизик и не поэт, – отозвался Станислав Петрович.
– Ты хитер, начальник, все знаешь.
– Почти все, – улыбнулся лукаво Станислав Петрович. – Но кое-какие детали хотелось бы выяснить, уточнить.
– А о том, что я тебя обманул, тоже знаешь?
– Знаю. Только не понимаю, зачем ты это сделал?
– Испугался. Ты б меня арестовал.
– За что?
– За часы.
– А ты только часы взял или еще что-то?
– Больше ничего. Не веришь? Вот те крест. – И Коньков неумело перекрестился.
– Крест действительно «вот те». – Беляев достал из кармана плаща крест архимандрита Иринея. – Узнаешь?
И Добросклонцев и Беляев ожидали, что Коньков стушуется, растеряется. Но ничего подобного – махнул небрежно рукой:
– Это так, бесполезная игрушка. Часы – другое дело, часы – штука стоящая.
– Тогда зачем же вы взяли ненужную вам вещь? – спросил Добросклонцев.
Все это время он внимательно наблюдал за Коньковым, стараясь разгадать линию его поведения. О том, что Коньков играет, у Юрия Ивановича не было сомнений, играет довольно искусно, не переигрывая. Важно было другое: даст ли Коньков правдивые показания под давлением улик, назовет ли своих сообщников?
– Я, что ли, брал? – хмыкнул Коньков. – На кой леший мне нужен крест, что, я поп какой-нибудь? Мне его сунули в карман вместе с часами.
– Кто сунул? – снова включился в разговор Беляев. – Прежде вы говорили, что купили часы?
– Говорил. Ну и что? Тогда говорил неправду. Испугался я. Страх у меня. Я боюсь, зоны боюсь. Кошмары по ночам. Вот и врал. А теперь буду правду говорить.
Вид у Конькова серьезный и речь психически нормального человека. Это уже был не тот Коньков, что вошел в этот кабинет с развязными прибаутками. Добросклонцев и Беляев нетерпеливо переглянулись. Врач многозначительно вздохнул, и вздох его показался Добросклонцеву осуждающим или даже предупреждающим Конькова.
– Итак, Николай Демьянович, будем говорить правду и начнем с самого начала, – дружелюбно предложил Добросклонцев. – Кто, когда, где и почему вам сунул в карман крест и часы?
Коньков задумался. Пауза получилась напряженной и затяжной. Но его не торопили. Лишь врач кашлянул в кулак и опять громко вздохнул. И Коньков, как он сам выразился, сделал «чистосердечное признание». Собственно, он почти слово в слово изложил сочиненную Пришельцем и переданную ему накануне Павловым версию: он, Коньков, проходил возле дома, в котором жил ювелир, к нему подошли двое в милицейской форме, спросили, местный ли он, и, получив утвердительный ответ, категорично предложили быть понятым при обыске в квартире ювелира. Как проходил обыск, Коньков рассказал со всеми деталями и подробностями, ничего не тая, все, как было на самом деле. Врать ему не было смысла, он же прекрасно понимал, что все эти детали хорошо известны следствию из показаний потерпевших.
Коньков закончил свой рассказ словами, произнесенными так искренне, что Беляев готов был поверить ему:
– Вот все, товарищи начальники, вся правда, как на духу, и весь я перед вами виноватый и честный. Что хотите со мной делайте, а я весь тут как есть.
Взгляд его погас. Он положил руки на колени и склонился точно под тяжестью непосильного груза. Добросклонцев спросил:
– Но вы понимали, что люди, переодетые в форму милиции, – грабители?
Не отрывая рук от коленей, Коньков чуть приподнял голову, с маниакальной подозрительностью посмотрел на Юрия Ивановича и тотчас же опустил голову. Он не торопился с ответом. Сказал негромко, вполголоса, глядя в пол:
– Понимал. Только не сразу. В конце, когда дело было сделано. Испугался очень, когда понял. Я думал, они меня прихлопнут, потому как свидетель.
– А почему потом не сообщил в милицию? – спросил Беляев.
Коньков выпрямился. Вид у него был настороженный, словно он опасался подвоха. С недоверием посмотрел на Беляева, скорбно покачал головой и произнес устало:
– Потому как боялся. Говорю вам – наказали они, чтоб рот на замок, иначе крышка… Ну те, которые… – Он не закончил фразу и опять погрузился в себя, замкнулся.
– Ты мог нам рассказать это в прошлый раз, когда у тебя изъяли часы, рассказать, как сейчас, – как бы размышляя вслух, произнес Беляев.
Коньков никак не прореагировал на его слова; он сидел отрешенный и безучастный. И снова напряженная пауза, которую нарушил Добросклонцев:
– Николай Демьянович, а кто вас вчера навестил?
Вопрос был неожиданным. Коньков вздрогнул, но, подавив волнение, заговорил с вымученной непринужденностью, избегая взглядов своих собеседников.
– Тут ходят всякие, везде ходят. Через забор лезут, во все щели прут. Я жену жду. А чего ждать? Может, и придет. А не придет, и так будет ладно. Мне все равно – что жена, что соседка. Соседка, может, и лучше жены. – Он нервно рассмеялся.
– Но все-таки, Николай Демьянович, кто лично тебя вчера навещал? – повторил вопрос Добросклонцева Станислав Петрович.
– Лично, отлично, столично… Водка такая была – «Столичная», – балагурил Коньков, уклоняясь от ответа.
Добросклонцев вопросительно посмотрел на врача, тот кивнул головой и тихо сказал: «Довольно». Потом положил Конькову руку на плечо и уже громко произнес:
– Устал, Николай Демьянович, надо отдохнуть.
Так закончилась беседа Добросклонцева и Беляева с подозреваемым Коньковым.
Потом в кабинете начальника горотдела милиции они подвели итоги. Юрий Иванович считал, что Коньков сам сочинил версию о своем якобы невольном участии в ограблении, что на самом деле он был активным соучастником, что шизофрению он симулирует, чтоб таким образом уйти от ответственности. У Беляева же на этот счет были сомнения: он допускал правдивость версии Конькова, да и в симуляцию шизофрении не очень верил, полагаясь на авторитет врачей. По мнению Станислава Петровича, дело с кулоном зашло в тупик, и, пока не будут задержаны двое скрывшихся псевдомилиционеров, невозможно дать этому делу логический ход. Даже если Коньков и соучастник, он будет держаться своей версии, правдивых показаний не даст и не поможет розыску найти «приятелей». А без них трудно будет суду доказать преднамеренное участие Конькова в ограблении.
– Коньков «расколется», – твердил Добросклонцев. – Ты обратил внимание, как он вздрогнул, когда я спросил о посетителе?
– А какой смысл ему колоться? – возражал Беляев. – Его версия тщательно продумана, и если мы не задержим тех двоих, он практически неуязвим. Он играет под дурачка, на самом же деле – хитрая бестия. Я думаю, что и вздрогнул-то он преднамеренно, чтоб разыграть заключительную сцену. Артист!
– Не думаю: вздрогнул он естественно, а сцену разыграл, чтоб скрыть свое волнение и вообще прекратить разговор. Накануне у него кто-то был и, возможно, с инструкцией. И если нам удалось бы выяснить, кто, я думаю, это и была бы та ниточка, при помощи которой можно размотать весь клубок. Надо проследить, кто навещает Конькова.
Добросклонцев понимал, что за «делом о кулоне» скрывается нечто более серьезное, чем обычный налет с целью ограбления. На такую мысль наводило его несколько странное поведение Норкина и Бертулина. Он ничего не ответил на предложение Беляева, лишь спросил:
– Что ты скажешь о врачах?..
– Разные они, не похожие друг на друга, – не задумываясь, сказал Беляев. – А ты что имеешь в виду?
– Они могут помочь следствию? – спросил Добросклонцев, хотя думал о другом: не соучастники ли они. И добавил: – Или наоборот?
Беляев не ответил: он не исключал, что Коньков симулирует и врачи вольно или невольно – это еще надо выяснить – поддерживают его. Но выяснение этого потребует больших усилий. А сотрудники и так перегружены, работают с напряжением, часто без выходных.
– За Коньковым надо установить наблюдение, – продолжал Добросклонцев. – Нужно во что бы то ни стало выяснить, кто его навещал. Понимаешь? Это та ниточка, уцепившись за которую мы можем размотать весь клубок.
Беляев понимал, что как бы не было трудно, а кулоном придется заниматься не только Главному управлению, но и ему, то есть сотрудникам Дядинского отдела милиции, на территории которого совершено преступление, да и основная ниточка к его раскрытию находится здесь, в Дядине.
– Что молчишь, Станислав Петрович! Думаешь, я не понимаю, что придется попотеть? Всем нам, и тебе в том числе. Когда Коньков выйдет из больницы, ты мне сразу дашь знать. Я подъеду и сам им займусь или подключу Антонину Миронову. Но это потом. А сейчас – дело за тобой. – И неожиданно предложил; – А не пойти ли нам пообедать?
– Можно, – кивнул Станислав Петрович.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?