Текст книги "Седой Кавказ. Книга 2"
![](/books_files/covers/thumbs_240/sedoy-kavkaz-kniga2-149483.jpg)
Автор книги: Канта Ибрагимов
Жанр: Современная русская литература, Современная проза
Возрастные ограничения: +18
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 5 (всего у книги 30 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]
– Понимаете, с приходом Советской власти эти голопузые босяки завладели нашей кровной собственностью, однако теперь все, слава Богу, становится на места…
– Ты что, хочешь сказать, что и Советская власть уходит?
– Нет, нет вы не так поняли…
– Что?
– Ой, простите, я не так выразился… Простите, пожалуйста! – задрожал голос хозяина.
– Надо следить за языком, – строго поучает лидер, глубоко вдыхая кристальную свежесть горного воздуха. – Какой воздух! А тишина! Просто блаженство!.. Так ты утверждаешь, что этому буку-великану более трехсот лет?
– Ага, – еле выдыхает Албаст; он уже боится лишнее слово сказать.
– Могуч! Могуч! – любуется Ясуев черным силуэтом купола кроны на фоне угасающего в поздних сумерках летнего неба. – Здесь надо хороший особняк возвести, с баней, с бассейном, с другими удобствами.
– Все, все в проекте, уже разбивку сделали.
– Только вот одного я, Албаст, не пойму. Столько лет ты здесь работал, родовое село, а дорогу приличную не построил. Ведь не из собственного кармана раскошеливаешься? За счет государства построишь… А с какой благодарностью односельчане тебя вспоминать будут? Какая поддержка будет?
– Это, конечно, верно, но все руки не доходят, работы невпроворот.
– Кстати, о работе. Очень много жалоб и нареканий в твой адрес. Говорят, месяц в министерстве не показываешься, в Москве сидишь?
– Вы поймите, на мне ведь не только соцзащита, но и фактически все предпринимательство; приходится месяцами в столице сидеть, фонды выбивать, вы ведь знаете этих бюрократов.
– А у меня данные, что ты там шестикомнатную квартиру приобрел, евроремонтом занят.
– Ну, дети, ваши внуки, хоть и неприлично по-вайнахски это говорить, школу заканчивают, а где им в вуз поступать, если не в Москве, вот и стараюсь; все для них, вашего потомства.
– Это конечно, дальновидно… Ну, а дача, огромная в Подмосковье? Это что за блажь?
– Туда я московских чиновников приглашаю. Ведь в ресторане не разговорятся, а на даче, в баньке, под пивко и с массажем у бассейна – все как по маслу получается.
– А правда, что твой родственник… э-э, как его, ну этот носатый…
– Мараби?
– Да, Мараби. Туда по твоей указке девок поставляет?
– Да вы что? Там этого добра и так вдоволь.
– Албаст?! Не забывайся, ты ведь зять…
Повинно склонилась голова Докуева.
– И все-таки работать надо, – недовольно настаивает Ясуев. – Мы такие дела вершим, суверенитет приняли, а ты все в Москве пропадаешь.
– Так я тоже время не теряю – вам вот столько, – разгибаются обе кисти, – приготовил. Вот только мучаюсь: вам в рублях, или деньгами?
– Конечно, долларами, надоели мне эти мешки, – мягче голос Ясуева.
Такие же изменения и на лице Докуева, правда, с оттенком боли: из-за критики он вынужден был вдвое увеличить мзду, а то могли быть, как в прошлый раз, неприятности, типа:
– За кого ты меня принимаешь? Что я – хапуга? Свой народ обирать? Руки пачкать?! Так это не достойно меня, не солидно! Не можешь работать – уходи!
– Могу, могу, вот столько могу! – поднял обе руки зять.
– Вот так и работай, и только смотри золото и рубли не подсовывай, у меня квартира – не мешкосклад, не тарная база.
Теперь все это в прошлом: с учетом инфляции и должностного роста, веса и авторитета, да к тому учитывая, что лидер не простой, а суверенной республики, обозначена и очерчена новая ставка подношения. В свою очередь, и Албаст откорректирует свои взаимоотношения. В итоге, в этом кругу – проигравших нет, и в целом довольный Докуев робко приглашает к столу первого секретаря обкома.
За столом тема одна – выдающаяся роль лидера в обретении свободы.
Как тамада, Ясуев вынужден свершить нелегкий экскурс в историю о преодолении многочисленных препон на пути к заветной цели. Все это не раз слышано, общеизвестно, то есть известно им, сподвижникам, а народ глух, нем, неблагодарен.
Каждый подвиг лидера сопровождается хвалебным тостом, дружным восторгом, и вот финальный фрагмент – чего, действительно, никто еще не слышал.
– Сразу после принятия «Декларации», – тихо говорит Ясуев, – звонит мне наш земляк, вице-спикер Российского парламента, этот вшивый профессор. Говорит, как вы в обход России суверенитет взяли? Это, говорит, сепаратизм! А я ему – да пошел ты!
– Ха-ха-ха! – несдержанный смех быстро умолкает, ибо речь продолжается.
– Я ему говорю, мы в Россию больше не входим, суверенны, и только союзного масштаба. А он снова что-то гавкает, и я ему вновь – пошел…
– Ха-ха-ха!
– А он, я тебе это так не оставлю, ты у меня еще посмотришь. Я говорю – что смотреть, слышишь и видишь, как мы тебя и всю Россию послали, мы суверенны и пошел ты еще раз… Он мне что-то кричал, а я бросил трубку.
– Правильно сделали.
– Зря мы этого ученого в депутаты России пропустили.
– Я-то думал, что он профессор, интеллигент, патриот, а он, оказывается, плебейски мыслит, – продолжает Ясуев. – Ну теперь, после сегодняшней «Декларации о суверенитете», мы наконец-то избавились от этого многовекового рабства.
– И это все благодаря вам! Давайте выпьем за здоровье нашего великого лидера!
Все встают. Все произносят лаконичные, но пышные аллаверды, в знак верности, до последней капельки осушают бокалы. Только Ясуев и здесь бдителен, сдержан, строг – не пьет, только пригубляет.
– А вице-спикер – гадина! – кто-то более сообразителен. – Как он смеет к вам вообще звонить? Кто он такой? Он ведь в Чечне не жил, а выкаблучивается.
– Говорят, скоро спикером будет.
– Пусть хоть президентом России. У нас своя страна, свой лидер.
– Албаст, ты лучше расскажи, как он с тобой поступил.
– А ну, а ну! – заинтригован Ясуев.
– Короче, – Докуев доедает шашлык из осетрины, вытирает рыбий жир с губ. – Еду я с замом в такси по Москве, и вдруг стон. Оборачиваюсь, у моего зама из носа кровь, сопли, в глазах слезы; оказывается, ковырялся в носу мизинцем, а такси в выбоину угодило. Ну я говорю – стол в ресторане поставишь – никому не расскажу. Он мне три стола поставил, а я всем эту хохму рассказываю, ну ради шутки, от нечего делать в Москве. И вот в Белом доме подсаживается вице-спикер во время обеда к нам за стол…
– Ты говорил, что это у него в кабинете было, – хмельной голос.
– Ты путаешь, – раздражен Албаст. – Когда я к нему в кабинет ходил? Нужен мне он!
– Может, я перепутал, извини…
– Так вот, – продолжает Албаст, – я эту историю рассказал, а он вообще без чувства юмора и говорит серьезно: «Так ты значит слово дал, что будет ресторан и никому не скажешь, и после трех ресторанов еще об этом болтаешь. Разве это достойно?» Встал и ушел.
– Твой зам говорил, – тот же хмельной голос, – что он обозвал тебя не мужчиной и выгнал из кабинета, даже приказал впредь в Белый Дом не впускать.
– Брехня! Брехня! – перебил Албаст, вскочил в раздражении. – Я депутатом был задолго до него, и мне предлагали должности похлеще, но я знал, что должен служить Родине, быть рядом с лидером… А мой зам, сопливый мужлан – больше не зам, и ты, если пить не умеешь – не член нашего клуба, ой, точнее, круга.
– Перестаньте, прекратите, – как на заседании бюро, по стакану с чаем бьет ложкой Ясуев.
Наступает очень долгая пауза, которую нарушает угрожающе-тихий голос Ясуева:
– Значит, ты Албаст, в Белом Доме, у вице-спикера России ошиваешься?
– Да вы что, как бы я посмел?
Вновь гробовая тишина; все понимают, что это даром Албасту не пройдет.
– Да и твой брат Анасби милицию позорит, недостойно ведет, – с сарказмом медленно продолжает Ясуев, он знает, что Докуев-младший прилюдно обзывает сноху, его дочь! – уродиной. – Я думаю, нам надо показывать пример. В своем кругу чтить порядок и достоинство. Иначе народ нас не поймет, уважать не будет. Я думаю, что будет правильно и дальновидно, да полезно и самому Докуеву Анасби, если мы его, как родственники, слегка пожурим, но вслух осудим и уволим из органов МВД. Тем более, что у него «много заслуг»… Как ты на это смотришь, Албаст? Это не ущемляет твои родственные чувства?
– Никак нет! – вскочил Докуев. – Напротив! Вы мне брат, сват, отец, самый родной человек! Я не знаю, что бы я делал без вас! Да что там я, весь народ, вся республика!.. Давайте выпьем за столь мудрого и прозорливого человека, нашего вождя! За нашего благодетеля! Дай Бог вам здоровья и долголетия! За первого из первых! За суверенную Чечено-Ингушетию! За лидера союзного, да что там скромничать, мирового масштаба!
После тоста тихо сели. Чувствуется напряженность: только что Албаст «скинул» брата, как балласт, даже слова в защиту не сказал, зато сам на ногах устоял, на то и зять. Вот надолго ли? Всему городу известно о разладе между Албастом и Маликой.
В это время Шалах Айсханов, ныне управляющий делами Докуевых в Ники-Хита, согнулся над ухом Албаста, что-то прошептал.
– Можно я отлучусь? – робко спросил Докуев у тамады и, получив согласие одним движением век, направился к воротам.
– Нет, нет, сегодня не получится, – досадует Албаст.
– Как ты просил – свежая ягодка! – нахваливает приехавший Мараби.
– Да? Ут, черт! Ясуев здесь, я должен с ним уехать, по пути поговорить надо… Анасби увольняют.
– А может, ее для Ясуева?
Пауза.
– Умница!.. Только как это сделать?
– Пригласи на воскресенье в нашу баню, а сам смотайся, оставь меня или Шалаха.
– Ты просто гений! Давай уматывай и смотри до воскресения береги ее, как зеницу ока.
– Ну, это… э-э-э.
– Доплачу, доплачу. Не волнуйся.
По темному пустынному селу Мараби направился обратно в город. Очень хотелось зайти домой, но девица в машине – помеха.
В деревне с зарей встают, так же рано и спать ложатся, потому и сонно Ники-Хита. Вот его родной дом, чуть далее – Поллы, у края села – Самбиевых, здесь уныло горит тусклый свет: даже на лампочках экономят. За околицей – поляна, где в детстве он днями напролет играл с Поллой и братьями Самбиевыми. И Полла и Самбиевы с детства были отчаянными, сильными, смелыми и не раз его защищали, брали под свою опеку. Теперь Поллу изгнали, Самбиевых посадили, над ними навис дамоклов меч, по крайней мере, на днях Мараби слышал, как братья Докуевы спорили из-за суммы «заказа» и все-таки сторговались, Албаст щедро раскошелился. Больше в Ники-Хита Самбиевы не покажутся, навсегда исчезнут. Ныне у Мараби сердце болит, и даже не от того, что Самбиевых жалко, конечно, если честно – очень жалко, и любит он их, а не родственников Докуевых – и знает, что следом может полететь и его голова и без таких крупных затрат. Право, есть от чего беспокоиться. Малика соблазнила его такой суммой, что он, Мараби, не устоял и ныне докладывает, с кем и когда Албаст интимно встречается…
В этот момент сзади вспыхнула зажигалка, девушка закурила, отвлекая его мысли.
«Хрен вам – свежая ягодка!» – подумал Мараби, и, возбуждаясь от задуманного, вглядываясь в темноте зеркала в нежные очертания юной красавицы, поддал газ…
Чуть позже по Ники-Хита медленно, из-за ухаб, прокатилась вереница черных «Волг» в сопровождении милиции. Казалось, это ядовитая змея выползла из-под корневищ бука и извивается по главной улице, извергая пламя.
В страхе и почтении никихитцы повыключали свет и из-за занавесок с любопытством вглядывались в столь внушительную процессию. При этом Кемса просила у Бога наказать коварных Докуевых и дать здоровья и счастья мудрому, честному падишаху – Ясуеву. И только старик Дуказов посмел в этот поздний час выйти за ворота:
– Скоты! – сплюнул он. – Если допоздна пьянствуют, то как днем работать, думать о людях собираются?
Колонна исчезла, оставляя встревоженную пыль, гарь, вонь этила. Село погрузилось в привычную тишину, слабый лунный свет – цвета солености огуречного рассола – нагонял на мир уныние и сонливость… Первая ночь суверенитета!
* * *
Как только из стен милиции, где сидел не признающий вины Самбиев, пополз слух, что он поджег комендатуру, к зданию правопорядка потянулись, как верные прихожане, жители Столбищ во главе с бабульками. «Ходоки» требовали передать «мученику-избавителю» всякую снедь, бутыли со спиртным, даже свечи. Вскоре к немногочисленной толпе подтянулись и местные бездельники. Когда сборище стало перерастать в стихийный митинг, начальник милиции быстро сориентировался: зачем ему «ЧП» с оглаской, когда все можно списать на «несчастный случай – короткое замыкание», тем более, что местный пожарник из-за отсутствия бензина (продали-пропили) так до комендатуры не доехал и более него склонен поддержать эту версию.
Словом, Самбиева перестали мучить, ему самому приказали молчать. Учитывая, что вольноосужденный остался один в районе, до особых распоряжений из области решили привлечь его, как и положено, к работе в колхозе.
Вновь, ночь в гостинице колхоза, вновь, как и прежде, без особой фантазии Самбиева посылают в четвертую бригаду, только не в село Столбище, а рядом на ферму. Благо из-за холмистости рельефа развалин комендатуры не видно, но колхозники твердят, что почерневший остов страшен, как скелет чудовища.
Всего на ферме работает сорок четыре человека, из них только восемь мужчин. Весь персонал в основном преклонных лет. Имея богатый опыт прежнего общения с животноводами, Самбиев избегает лишних контактов, особенно с женщинами. К тому же и его тоже обходят, относятся с почтением, но держатся подальше.
В каморке Самбиева та же кипа бумаг, теперь он спокойно составляет годовой отчет, упорядочивает документацию и помогает в учете бригадиру фермы, мужчине на пенсии, добропорядочному маленькому старику, Саврасову.
К Новому, 1990 году, забивали на мясо двух бычков для нужд колхозников. Местный забойщик-забулдыга, как свинью, заколол быка и потом так безобразно разделал тушу, что мясо вышло все черное, окровавленное, загаженное внутренностями и грязью с навозом. Самбиев не стерпел этого издевательства над заколотой, долго издыхающей в стонах скотиной, и, отстранив пьянчугу, сделал все как надо. Бригадир фермы и шеф-повар колхозной столовой, что приехала за мясом, аж ахнули. И с тех пор сам председатель просит Самбиева зарезать скотину для столовой, для руководства района и прочих дел.
После новогодних праздников мало кто вышел на работу, а мужчины и вовсе пропали, кроме бригадира. Пришлось Самбиеву выручать, сел за трактор – силос, комбикорм развозил, от снега дорогу расчищал. В те же дни лютовал мороз, и он носился с паяльной лампой вдоль оголенных участков водопровода. В общем, приобщился к труду, вписался в коллектив, и отныне – без него нет застолий, в танцах он первый, в песнях заводила, пьет наравне, но не до скотского состояния, ко всем внимателен, и только жалуются прямо в лицо доярки, что паренек он на зависть, а как мужик – ноль. От этого Арзо только лыбится, твердит, что только по любви, а сам помнит свой опыт, знает, на каком он нынче положении, да и чего греха таить – не соблазняют его эти толстые тетки, а если молодая забрела на ферму работать, так это от безысходности. Правда, в две недели раз, а может чаще, появляется экономист Света Смирнова. Он с ней весьма деликатен, боится зариться на ее так и не сформировавшееся тонкое тело и только любуется сочной нежностью, то ли от мороза, то ли еще от чего, алых щек.
Скучно, однообразно протекает жизнь Арзо. В марте он ожидал появления Ансара, и тут вместо земляка другое событие – письмо от Поллы. На радостях Самбиев расцеловал увядшие щеки доярки, убежал в свою конуру, закрыл дверь и, несмотря на солнечный свет в окне, включил свет.
«Здравствуй, Арзо!
Я давно хотела написать тебе, но не решалась, и вот теперь не стерпела, собралась с духом.
Арзо, я знаю, что ты из-за меня пострадал, получил такой срок. Боюсь, что ты думаешь теперь обо мне плохо, винишь меня: наверное, это и правильно, поделом. Я не знаю, что тебе по этому поводу сказать – то ли благодарить, то ли извиняться, то ли сочувствовать, а лучше все разом!
Если можешь, прости меня! Я очень прошу! Я такой участи тебе никогда не желала и не пожелаю, тем более из-за меня. Помню и знаю, сколько добра ты мне сделал, и вспоминаю тебя только с теплотой и уважением. Не знаю, смогу ли я когда-нибудь в такой же мере тебя отблагодарить, думаю, вряд ли. Я мечтала когда-то купить тебе золотые часы в благодарность, так на это надо было год работать, и при этом не пить, не есть. Так что эта мечта не сбылась, впрочем, не сбылись и прочие.
Арзо, ныне я закостенелая жеро, официально дважды побывавшая замужем, и только ты знаешь, что это было трижды. Вокруг меня сплетни, скандалы, недобрая молва ходит за мной, преследует меня. Желая от этого избавиться, я уехала в Краснодар, но без прописки меня там на работу не взяли. Был вариант устроиться в дом отдыха на побережье Черного моря, в районе Лазаревской, так там мне все опротивело: эти вечно оголенные, обвислые тела, что-то есть в них противоестественное. И хотя я, как врач, ко многому привыкла, но дом отдыха есть дом отдыха, и все отдыхающие думают, что врачи должны всемерно их ублажать. Словом, когда через месяц закончились деньги, я вернулась домой. И хоть тяжело мне здесь, но дом есть дом – иного у меня нет.
По специальности работать не могу, всюду оскандалилась, мне стыдно. Председатель нашего колхоза Шахидов предложил мне должность ветеринарного врача, я отказалась. После человека лечить животное – можно, но обратный переход, я думаю, будет не гуманным. Да и не ветеринар я. В итоге я вновь, как и раньше, взяла два гектара сахарной свеклы, стала той же колхозницей, вновь на коленях поля исхожу. И если раньше я шла по колхозному полю горделивая, надменная, красивая, с яркой мечтой, с надеждой на будущее, то теперь волокусь, опустив голову, хоть и молода вроде, а все в прошлом… Под нашей грушей я всегда останавливаюсь. Как мне тяжело теперь под ней стоять! Обломалась не только моя, но и твоя жизнь. А ты ведь всегда был моей опорой… Как я ненавижу Докуевых, как я их презираю! Сейчас вовсе разжирели… Ну да ладно, Бог с ними, лучше их не вспоминать.
Арзо, теперь ты бы меня не узнал, я постарела, стала некрасивой, и это к лучшему, ведь говорится – не родись красивой, а родись счастливой. И еще, больше нет моих пышных волос, из-за болезни я их дважды сбривала, и, на удивление, они уже на сантиметр-два отросли.
А теперь о главном. Недавно во второй раз привозили в Ники-Хита твоего сына – Висита. Если бы ты знал, какой это славный ребенок, просто прелесть! Весь в тебя! Такой же беленький, курчавый. Удивительно! Это вылитый ты в миниатюре, и характер тоже твой – требовательно-капризный, но добрый, и улыбка твоя – щедрая, простодушная, озаряющая мир. Дай Бог ему долгих, благословенных лет жизни!
В этом плане, тебе, Арзо, повезло, ты счастливый человек, у тебя есть сын.
Арзо, я никогда тебе не писала длинных писем, а ныне все изменилось. Кто бы мог подумать? Теперь я первой напомнила о себе, исписала столько листков. Это признак упадка, моя гордость сломлена, я обыкновенная жеро. Однако, Арзо, я очень хочу, чтобы ты, именно ты, а не кто-либо другой, знал, что я перед Богом и людьми чиста и честна.
Понимают это люди или нет, я не знаю, главное, чтобы ты этому верил и в этом никогда не сомневался.
Будешь ли ты отвечать на это письмо или нет – твое дело, ты как никогда передо мной волен. Только есть у меня к тебе одна очень деликатная просьба. Поэтому, если честно, и пишу, поэтому пошла на унижение (если это унижение?).
Твоя бывшая жена, говорят, уезжает в Москву продолжать учебу. А Висита, как потеплеет, на все лето привезут в Ники-Хита. Можно я буду за ним присматривать это время? Ведь у Кемсы много дел, да и не здорова она; жена Лорсы со своими детьми еле управляется, так что это было бы всем удобно и приятно.
Если посчитаешь нужным ответить, то пиши на главпочтамт, до востребования (в селе много сплетен).
Извини за многословность. Береги себя, следи за здоровьем.
12.03.1990 г. Полла».
По мере прочтения письма, лицо Арзо омрачилось. Скорбь, печаль и одиночество любимого человека были ему близки. Он понимал, что это письмо – очередное признание в любви Поллы, и ныне, после стольких скандалов с замужествами она, ясное дело, отстраняется от Арзо, но, увидев маленького Самбиева, не смогла не ухватиться за него, перенеся всю любовь, нежность и тепло на него, на маленького Висита.
Хоть и знает Арзо Поллу, как никто, тем не менее что-то новое сквозит в этом послании, чересчур дерганной кажется мысль, даже почерк. Раньше письма Поллы были лаконичными, ясными, четкими, а в этом чувствуется сумбур мыслей, метание души.
Арзо стал медленно перечитывать письмо, уносясь душою на далекий Кавказ, как вдруг кто-то грубо, как здесь до этого не смели, постучал в дверь.
– Кто? – встревожился Самбиев.
Еще грубее стук, молчание.
Рассерженный Арзо открыл дверь, а там улыбающийся Ансар. Земляк даже не присел, говорил, что очень торопится. Оказывается, он уже дней десять как прибыл, в район нахлынула масса шабашников со всех концов страны, идет жесткая борьба за объекты строительства и договора.
Пообещав на днях, разобравшись с делами, заскочить, Ансар быстро уехал, оставив гостинцы с юга: две бутылки дорогого грозненского коньяка – от себя; бараний курдюк, айвовое варенье и письмо – от матери.
Почему-то Арзо не возвратился к прерванному чтению, он вскрыл письмо матери, надеясь найти в нем подсказки. Так оно и оказалось. В конце письма Кемса писала:
«Дорогой Арзо! Недавно во второй раз привозили Висита. Я как раз захворала, и Полла, с приездом ребенка в день по несколько раз наведывавшаяся к нам, стала присматривать за ним. Вначале она оставляла его на день, потом на ночь, а после и отдавать не хотела. А когда приехали Букаевы, я ребенка насилу вырвала из ее рук, будто он ее сын.
В тот же день с ней случился припадок, она даже слегла от горя, потом ожила, заулыбалась, снова к нам зачастила. А как узнала, что ребенок все лето у меня будет, стала просить, даже настаивать, чтобы я ей его отдала на этот период. Я ей сказала, что у ребенка есть своя мать и подменять ее не надо и бессмысленно, и посоветовала завести своего ребенка. Полла обиделась, надулась и так посмотрела – я ее такой никогда не видела, – будто съесть готова, будто я виновата в ее бедах.
Я думала, что знаю Поллу, однако ошиблась; удивляюсь я ей, поражаюсь. Другая бы на ее месте после стольких потрясений согнулась, сдалась, а наша Полла – наоборот. Мне кажется, что она еще краше стала, назло всем держится гордо, как королева. Ты представляешь, идет на свекловичное поле, в калошах, в телогрейке, а поверх нее толстая коса, вдаль устремленный взгляд, и изумительная грациозность, даже надменность.
Видно, из-за этого, а точнее – ее красоты, кружатся вокруг нее парни, как осы у меда, даже совсем молодые да неженатые есть. Кто-то попытался было вновь ее похитить, но Полла поклялась – кто впредь пальцем без ее согласия тронет – зарежет, больше шутить с собой не позволит. И вот сделал ей официально, как положено, один немолодой, но и не старый, лет сорока, вдовец с ребенком-школьником – предложение. Ну все при нем: и уважаем, и обеспечен, и собой хорош: высокий, сильный, красивый. А она – нет и нет. Кто только ни приходил, как ее ни упрашивали, а она – нет.
Видать, мужчина тоже упрямец, пошел он в атаку: мать ее согласна, братья – уже не юноши – согласны, на вечер намечено, что старейшины всей округи приедут уламывать Поллу, и она как раз в полдень ко мне пришла, спрашивает вкрадчиво – как ей поступить?
Я-то знаю, что у нее на уме. Но, все равно, Арзо, видно, не судьба вам вместе быть, да и есть кое-что, что ныне для нас паскудно, словом, посоветовала я ей выходить замуж, и не раздумывая. Так что ж ты думаешь? Она пошла домой и наголо постриглась! Такую косу! А прилюдно объявила, что волосы болели, сама тоже больная и посему никогда ни за кого замуж не выйдет.
Арзо, Полла на днях взяла у меня твой адрес. Я не знаю, что вы решите, как отношения построите, однако с сыном шутить нельзя, это серьезно, у него есть мать, и эти цацканья к добру не приведут.
Я всегда любила и сейчас, может быть, люблю Поллу, но ее последние выходки мне непонятны, даже пугают; она, видимо, действительно, больна».
Эти два письма растревожили Самбиева не на шутку. Больше всего беспокоили слова матери о том, что Полла больна, и выходки ее «неестественны», это тяжело воспринимать, в это не хочется верить, а сопоставляя письма – что-то такое есть, ведь Полла пережила за последнее время не одно потрясение.
Всю ночь он пишет Полле длиннющее письмо, чуть ли не философский трактат, объемное нравоучение на тему – как надо жить, что надо делать. Не имея под рукой конверта, он это письмо держал несколько дней в кармане, а когда конверт нашелся, выяснилось, что послание в кармане грязного ватника измызгалось, поистерлось. Арзо стал упрямо переписывать поучительное повествование, и ему казалось, что это не он писал, а какой-то столетний мудрец. Дошло до того, что, читая один абзац, он разразился хохотом, – ему ли кого-то наставлять, когда сам свои грешки хорошо знает. Философия пострадала, зато печь озарилась, и, главное, Полла эту глупость не прочитала. А следом он написал коротко, зато от души:
«Здравствуй, дорогая Полла!
Огромное спасибо за письмо!
Начну с главного для себя. Я тебя любил, люблю и буду любить всегда! Я тобой горжусь и знаю, просто уверен – ты самая чистая, честная, красивая на свете – моя! Только этим я счастлив, этим живу!
Далее. Я получил срок не из-за тебя, а из-за кого – ты знаешь. Будет время – разберемся. Однако желчь в душе я не держу и тебе не советую. Все пройдет!
Милая Полла! Не строй иллюзий по поводу ребенка, не обманывайся, не мучь себя. У нас с тобой будет много детей. Бог нас на это благословит! Так что утешься и готовься.
Я чуть-чуть в курсе твоих дел, твоих проблем, и твоих публичных заявлений и демарша. Рад и не очень. Учитывая все это, зная твой характер, никаких официальных предложений не делаю (тем более, что мы это с тобой уже прошли). Скажу по-другому: «Я, Самбиев Арзо, ни на ком, кроме тебя, Полла, не женюсь».
Отныне мы с тобой в патовой ситуации, а впереди цейтнот, ибо «все пройдет», и жизнь тоже. Мы и так с тобой дров наломали, особенно я, так что я прошу тебя, давай наладим, обустроим нашу жизнь.
По правде говоря, будучи в неволе, говорить такие вещи, пожалуй, глупо, однако без этой мечты можно надломиться. Так что давай поддержим друг друга, ведь мы не чужие.
И еще. Плюй на все сплетни, бросай свою свеклу и иди работать по специальности или сиди дома, я тебя обеспечу, даже будучи здесь, иначе, какой я мужчина и за что ты меня любить будешь?
И последнее: больше волосы не трожь. Береги себя! Я рад, что ты внешне не сдаешься, подстегни себя и изнутри. Знай – ты мое будущее! Я прошу – пиши.
Искренне, с уважением – Самбиев Арзо.
06.04.1990 г. Поселение Столбище».
* * *
На вечеринку, точнее пьянку, организованную Ансаром в бане гостиницы колхоза в честь успешного подписания договора строительного подряда, помимо председателя колхоза, прораба и участкового, был приглашен и Самбиев, что вызвало шок у местных. Однако после двух-трех стаканов водки грани между вольными людьми и невольным нивелировались, а когда выяснилось, что Арзо не только «эрудит», столичный парень и знаток анекдотов, он стал в доску свой. Еще трижды сторож гостиницы гонял за «огнем» в село. Даже за полночь не могли расстаться, на улице, прощаясь, братались, целовались, признавались в любви и дружбе навек, под конец хором горланили песни на всю зацветающую по весне округу.
Наутро, поругавшись в своем кабинете, кое-как отдав некоторые указания, председатель, а вслед за ним и прораб, гуськом, понурив головы, для «лечения» потянулись к бане, где провел ночь и ныне также «подлечивался» Самбиев.
Молча, торопясь, тяжело дыша нездоровая троица только-только опорожнила первую порцию «лекарства», как заявились отоваренный Ансар в сопровождении участкового.
Похмелье дело не легкое, серьезное, сугубо интимное; и вот неизвестно от кого, только не от самого Самбиева, поступило предложение: почему бы с пользой для дела не перевести подневольного с фермы в бригаду шабашников Ансара с месячным окладом в восемьсот рублей и пересчетом итога в конце года. Из этой суммы председатель, прораб и участковый будут иметь по сто рублей ежемесячно, пропорционально – по итогам года, а чтобы не было шершавости, из той же зарплаты в начале и в конце сезона выделять капитану милиции, как главному блюстителю, по пятьсот рублей.
Строитель Самбиев никудышный, а посему он просто подсобный рабочий, у всех прислуга. Неквалифицированный рабочий труд изнуряет его и морально и физически. И бесит его этот «мартышкин» труд: зачем в Столбищах возводить дом культуры на пятьсот человек, овощехранилище на пятьсот тонн, двадцать жилых коттеджей, если людей нет, и, это все знают, не будет? Молодежь стремится в большие города, поселки, к цивилизации. И нельзя сказать, что, допустим, в Столбищах летом плохо, и работы нет, и зарплата мала. В этом плане гораздо лучше, чем в иных крупных центрах.
Однако зимой, а зимы здесь длинные, тоска, хоть волком вой: от села к селу еле проедешь, а в самом селе делать нечего, разве что пьянствовать.
Арзо здесь и летом тоскует.
В бригаде в основном земляки, но поговорить толком не с кем, да и некогда – от зари до зари труд на износ, тяжеленный труд, выходной – если непогода. Ансар, как бригадир, только изредка появляется, он мотается, повсюду выискивая дефицитный стройматериал, а то стройка может стать, как у соседей, и тогда – крах, сезон пропал, и до Кавказа доехать будет не на что. Это не редкость, и все молятся на Ансара – весь колхоз, а не только члены бригады.
Две декады апреля, весь май – сплошь работа без выходных. Как назло, дожди только по ночам, а если днем, то побушует полчаса-час стихия, приполярная гроза умчалась, а простой дождь не помеха – шабашники не отдыхать, а работать сюда приехали.
За это время только два раза по несколько часов отдыхал Арзо – резал бычков по просьбе председателя. А так труд и только труд, и не от зари до зари, зорь-то летом здесь нет, а от шести утра до десяти вечера. Если бы кто сказал ему об этой адской жизни раньше, то он не поверил бы, а все воочию, и именно с ним.
В шесть подъем-завтрак: чай, хлеб, если есть – брынза. В одиннадцать – второй завтрак, как здесь гордо говорят, ланч: картошка или вермишель с мясом, хлеб, чай, если есть – брынза. В два часа – обед: борщ и то же, что на ланч. В шесть вечера – ужин: то же что и на ланч, если остался – борщ. Время на обед – час, на остальные трапезы – полчаса.
В десять вечера, тупо всматриваясь в дребезжащий экран старенького переносного черно-белого телевизора, Арзо выпивает два-три стакана крепкого чая и как убитый засыпает. Утром его с трудом будят, и он до столовой еле волочит ноги, так что на него мастера кричат.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?