Текст книги "Сшитое сердце"
![](/books_files/covers/thumbs_240/sshitoe-serdce-295393.jpg)
Автор книги: Кароль Мартинез
Жанр: Современная зарубежная литература, Современная проза
Возрастные ограничения: +18
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 3 (всего у книги 6 страниц)
Нагая Мадонна
Наблюдая за кружевницей – так она прозвала паучиху, которая поселилась в ее комнате, – Фраскита задумалась, сможет ли сама когда-нибудь вырабатывать собственную ткань.
Вся красота – в этих ограниченных нитями пустых промежутках! Пронизывать и скрывать. Протыкать мир. Какая роскошь – видеть насквозь! Прозрачность… Тонкая ткань обрамляет кусочек мира и выявляет его красоту, окутывая дымкой… Показать красоту живого существа, прикрыв его кружевом…
Она почувствовала, сколько всего ей еще надо будет понять и чем овладеть: цвет, белое, ткани, прозрачность. Время шло…
Приближалась Страстная неделя. Вскоре народу явят Мужа Скорбей, вскоре на деревенских улочках снова увидят голубую Мадонну Страстей Христовых, вскоре она, поднявшись на свой цветочный пьедестал, поплывет над маленькой толпой жителей Сантавелы. Ее изумительное бледно-голубое платье заставит плакать деревенских, провожающих ее на долгом пути к месту крестных мук Сына, плакать от любви и нежности.
Каждый год одна и та же группа из шести женщин, никого и близко не подпуская, обихаживала голубую Мадонну. Эти женщины пользовались в деревне большим влиянием, им нравилось окружать свою работу плотной завесой тайны. Когда одна из них умирала, оставшиеся выбирали замену, и без споров при этом не обходилось.
Мадонна показывалась лишь два раза в год – на Успение и на Страстной неделе. На все остальное время огромная статуя святой бесследно исчезала. За пять дней до вербного воскресенья священник должен был отдать ключи от церкви шести женщинам, которые завладевали ею на все время праздников. Начинались приготовления, и никому уже не позволялось входить в примыкающую к нефу комнату. Хозяйками маленькой прохладной церкви становились шесть женщин, прислуживающих Мадонне. Марию принаряжали к празднику. Деревенские выстаивали мессу и в определенные часы приходили молиться, но никто не смел войти без предупреждения, чтобы не застать Мадонну нагой.
К Страстной неделе усердно готовились не только эти шесть женщин, но и носильщики Мадонны, costaleros, – десять самых сильных мужчин Сантавелы снова начали репетировать вместе с кающимися грешниками из своего братства. Каждую ночь в час, когда деревня засыпала, они собирались в сапожной мастерской, а потом шли по улицам, стараясь плавно поднимать и нести paso, постамент для Мадонны. Накрытые плотным покрывалом costaleros вслепую шли мелкими шажками, разворачивая paso в узких переулках и держа прямо на лестницах с неровными ступенями, повинуясь стуку колотушки и голосам тех, кто видел препятствия, каждую весну и каждое лето заново вспоминая рокот барабанов, размеряющий их долгий путь.
На другом конце Сантавелы у плотника по имени Луис собирались два десятка мужчин разного возраста из братства Мужа Скорбей. Это братство веками служило деревянному распятию. Весь год оно возвышалось позади алтаря, а на Страстной неделе и его тоже выносили наружу. Требовались немалая смелость и большой опыт, чтобы удерживать крест, когда он покачивался над головами в тесных улочках, поминутно грозя обрушиться на носильщиков и на тех, кто с криками толпился вокруг. Готовясь к празднику, и эти мужчины, обычно слывшие любителями драть глотку, тоже несколько ночей перед шествиями шагали в повседневной одежде по улочкам с огромным, грубо сколоченным пустым крестом того же веса и размера, как тот, который они понесут всем напоказ на Страстной неделе.
Два братства с незапамятных времен неведомо почему враждовали и соперничали. Люди из братства Пресвятой Девы презирали носильщиков Христова креста, те отвечали им взаимностью. Весь год между двумя кланами то и дело вспыхивали ссоры, а в дни подготовки к Пасхе – особенно, тогда любой пустяк становился поводом для раздоров.
Чтобы стычек было поменьше, деревня обязала предводителей обеих групп каждое утро встречаться и договариваться о маршрутах вечерних репетиционных шествий. Теперь можно было спать спокойно: эти мужчины уже не рисковали передраться, столкнувшись на каком-нибудь перекрестке. И по ночам тишину улочек Сантавелы нарушали лишь медленные шаги и шумное дыхание носильщиков. Так было каждую ночь – или почти каждую…
В деревне поклонялись Христу и его страданиям, но каждому ближе была голубая Мадонна. То, что она появлялась так ненадолго, придавало ей в глазах верующих особую ценность. Пресвятая Дева, кроткая и страдающая, плакала стеклянными слезами среди цветов под своим расшитым балдахином, и оттого, что постамент чуть покачивался, казалось, будто она сама идет мелкими шажками над головами женщин, и те нашептывали ей нежные слова, слова любви, а мужчины, которых обычно не увидеть было на воскресной мессе, внезапно проникались редким благочестием и восхваляли ее красоту. Сантавелу трогали ее материнская скорбь, ее девичье лицо и вся эта окутывающая ее голубизна.
Больше всего на свете Фраските хотелось когда-нибудь присоединиться к шести прислужницам голубой Мадонны, но она не знала, как подступиться к этим замкнувшимся в набожном безмолвии женщинам. На рассвете и в сумерках они молча шли вереницей, сияющие, облаченные в белое до первого дня шествий, овеянные святостью и словно отделенные, отрезанные от прозаического мира своей близостью к небесному телу Мадонны. Все время приготовлений и праздников эти несколько женщин спали вместе в древнем пещерном жилье, расположенном чуть поодаль от деревни. Крестьянки поочередно приносили им еду.
Должно быть, Фраскита пыталась повлиять на судьбу, устроив так, чтобы ее вместе с рабочей шкатулкой заперли на ночь в маленькой пустой церкви.
Вот тогда она и увидела наготу Пресвятой Девы и долго плакала.
Чего же, собственно, она ждала? Она ожидала увидеть что-то нежное, трогательное, нечто среднее между телом девственницы и телом матери. Швея знала лишь собственную наготу – свою тонкую кожу, какая бывает лишь у совсем юных девушек, свои едва наметившиеся груди, которые она каждый вечер массировала кончиками пальцев, чтобы быстрее росли, густые темные волосы, постепенно захватывающие подмышки и лобок.
Нагота Пресвятой Девы не могла не ослеплять.
Родителей Фраскиты позвали к соседям на посиделки, и девочка, воспользовавшись этим, улизнула из дома. Она проскользнула в церковь до того, как шесть служительниц Мадонны оттуда вышли, спряталась за алтарем и, охваченная волнением, ждала. К тому времени, как она осмелилась выбраться из своего укрытия, церковь давно опустела. Взяв оставленную женщинами догорающую свечу, девочка вошла в комнату, где те трудились уже два дня, зажгла от этой свечи несколько других, и вскоре стало достаточно светло для того, чтобы она смогла Ее созерцать.
За окном была непроглядная темень. Фраскита, опустив глаза, со страхом и нетерпением приблизилась к пьедесталу Мадонны, опустилась на колени и, не переставая молиться, медленно подняла голову к Ней.
И тут послышался мерный шаг носильщиков paso. Они спускались из верхней части деревни и собирались свернуть в улочку, огибавшую церковь справа.
Фраскита сбилась, опустила голову, ничего не успев увидеть, и снова сосредоточилась на молитве, чтобы ее поступок был как можно более чистым и прекрасным. Ничто не должно было испортить этот чудесный момент близости, она подготовилась, она тщательно отрепетировала движения у себя в комнате и каждый раз во время репетиции испытывала обморочный восторг, поднимая глаза на воображаемую Деву.
Но тут с левого бока церкви послышалось тяжелое дыхание – дыхание носильщиков Мужа Скорбей. Обе процессии должны были вот-вот сойтись на узкой тропинке, которая вилась до кладбища. Фраскита ждала их встречи. Все стихло, и в наступившей тишине кто-то проворчал:
– Христос отстает от расписания, он должен был раньше пройти позади церкви.
Луис тотчас откликнулся ему в тон:
– Ничего подобного, ты просил нас замедлить шаги на выходе с площади с источником, чтобы вы могли спокойно спуститься по ступенькам Сантисимы. Это вы пришли слишком рано. Вы, наверное, наспех преклоняли колени, раз уже оказались здесь.
– Ну давай, продолжай задирать нас, только, пожалуйста, держись подальше, потому что от тебя винищем несет! Вы небось снова напились, перед тем как тронуться в путь. Каждый год из-за вас репетиции разлаживаются. А теперь, когда мы сошлись лицом к лицу, Сын должен уступить дорогу Матери!
– Вот как? С чего бы это? Потому что так угодно господину башмачнику? Всем известно, что Сын прибывает на кладбище раньше Матери. Верно, парни?
– Так и двигались бы побыстрее! А теперь слишком поздно, они сошлись лицом к лицу, и Мадонна должна пройти!
Тон понемногу повышался, раздался еще один голос:
– И где же она, ваша Мадонна? Разуй глаза! Носилки у вас пустые, а раз Мадонны там нет, то пропустите крест! Ну-ка, уйдите уже с дороги! Нам есть чем заняться, а люди скоро из окон начнут выглядывать из-за вашей дурости.
– Мы чисты, Мадонна в наших сердцах.
– Ага, а крест у нас на плечах, так что дайте пройти!
– Если не отойдете, мы сами прорвемся!
Внезапно и крест, и paso полетели на землю, и Фраскита услышала, как мужчины дерутся.
Эта сцена повторялась каждый год, несмотря на все меры предосторожности, и братства так жестоко бились между собой накануне Страстной недели, что злые языки этим и объясняли, отчего ни один из кающихся грешников во время праздников не показывал лица и из-под ниспадавшей с paso ткани видны были лишь эспадрильи costaleros. И в самом деле, по традиции служители Мадонны, несущие свечи и книгу правил, скрывались под высокими остроконечными красными колпаками с отверстиями для глаз, а служители Христа носили черные капюшоны с длинными концами, опускавшимися за спиной на широкую белую тунику. С открытыми лицами выступали только сопровождавшие шествия музыканты с барабанами и духовыми инструментами и шесть прислужниц Мадонны, теперь одетые в черное, с высокими гребнями в волосах.
Фраскита, наморщив лоб, изо всех сил пыталась сосредоточиться, чтобы не слышать шума.
Драчуны наконец выдохлись и, еле волоча ноги, двинулись дальше каждый своим путем. Последние проклятия растворились в ночи, и снова воцарилось спокойствие.
И тогда, возобновив молитву, девочка подняла взгляд.
Тела не было! У Мадонны не было тела!
Пресвятая Дева лишена была плоти, только прекрасное белое лицо, а ниже под голубым платьем скрывалась пустая оболочка.
Плечи, торс, нижняя часть тела были всего-навсего грубым, убогим каркасом из деревяшек и железок.
Фраскита долго стояла перед неподвижным скелетом этой нелепой Мадонны, перед этим насаженным на штырь лицом, перед железным каркасом и белыми руками, соединенными с телом стальной проволокой.
Значит, вот какой секрет так тщательно охраняли шесть женщин – голубая Мадонна была всего лишь платьем и фарфоровой маской. Ее тайна сводилась к пустоте, к отсутствию – а все думали, будто от нагого тела девственницы, матери и святой исходит неодолимая сила. Для жителей Сантавелы голубая Мадонна была не просто изображением, эта Мадонна была плотью, спасенной от распада могуществом божественной и сыновней любви. Нетленное тело каждый год сходило с небесного престола ради того, чтобы воодушевить живых, чтобы им достало сил поклоняться безликому Отцу.
Сын таким могуществом не обладал – его тело из дерева, хлеба и вина претерпевало множество превращений и множество бед.
Но с тем, что у Мадонны не было даже сердца, что ей нечем было любить своих чад, Фраскита смириться не могла.
“Под ее одеждами цвета неба ничего нет. Христос – из хлеба, а Пресвятая Дева – железная!” – негодовала удрученная открытием девочка.
Запертая в церкви с нагой Девой Фраскита всю долгую бессонную ночь молилась, отгоняя сомнения, и обдумывала, как поступить с такой нелепостью. С первыми лучами солнца женщины открыли дверь, и девочка улизнула, никем не замеченная.
Она решила исправить ошибку, подарить Мадонне сердце.
Ей удалось выкроить из своего лоскута мешковины подушечку в форме сердца, после она, выбрав самые шелковистые нитки, мельчайшими стежками принялась за вышивку. Она долго заполняла фон ярко-красным, а потом вытатуировала иглой в центре этого кровавого сердца сияющий крест – той блестящей нитью, названия которой она не знала.
Она вышивала с молитвой до кануна вербного воскресенья, когда Пресвятая Дева должна была впервые в этом году показаться верующим, и снова провела ночь в запертой церкви.
Но на этот раз кое-кто увидел, как она вошла, и отметил, что она не вышла.
Падре улыбнулся, думая о любопытной девочке, пожелал ей, чтобы больше никто ее там не застал, и отправился на боковую, потому что неделя предстояла долгая.
Празднества вызывали у него двойственное чувство. Душа его радовалась, когда он видел все эти приготовления, ему нравились праздничный блеск, сияние свечей в ночи, барабаны на улицах, удвоенный пыл прихожан, расширенные глаза детей и молитвы, хором возносимые к небу. Нравилось даже слушать, как толпа восторженно кричит Деве “¡Guapa![2]2
Красотка! (исп.)
[Закрыть]¡guapa! ¡guapa!” Однако его пугали безрассудные обеты иных прихожан, ползущих на коленях по каменистым дорогам следом за скорбной процессией, он страдал, когда они бичевали себя до крови, полосуя нанесенные накануне раны. Гноящиеся спины и колени, пронзенные ладони и крики боли – все это казалось ему напрасным. Он опасался столкновений между братствами и охватывающей деревню истерии. Эти несколько дней тянулись для него дольше всех других дней в году. Еще больше, чем о душах, он пекся о телах, готовых к любой жестокости и любому насилию, и постоянно был настороже.
Страстная неделя и на этот раз проходила как обычно – с привычными безумствами, молитвами, надеждами и общей истерией. Христа повели на смерть, сухое дерево креста под пятничным солнцем трещало так сильно, что прихожане в страхе разбежались. В субботу, объявленную днем молчания, никто, даже самый отъявленный безбожник, не произнес ни слова. А в воскресенье Христос и Пресвятая Дева снова появились на улицах, и их радостно и шумно встретили. Воскрешение сопровождалось таким ликованием, будто возродилась к жизни вся мертвая деревня Сантавела. Сама природа будто оживала, в последний раз встряхнувшись под порывом ветра, чтобы сбросить с себя ошметки зимы.
С наступлением темноты голубая Мадонна и ее Сын, обойдя окрестные земли, вернулись в церковь. Их проводили до дверей, крест снова занял свое место позади алтаря, и священник со вздохом отдал ключи шести женщинам, которым назавтра предстояло раздеть Пресвятую Деву и подготовить ее к возвращению на небеса.
В понедельник на рассвете деревенские женщины вошли в неф.
Восемь часов спустя по всей деревне, из конца в конец, поднялся шум.
Свершилось чудо.
На паперти, куда несколько минут назад, призывая падре и возвещая о чуде, выбежала одна из шести женщин, которым поручена была забота о голубой Мадонне, теснилась толпа.
В эту Страстную неделю у Мадонны выросло сердце – сердце из крови и света!
Но поскольку никто не имел права видеть наготу Пресвятой Девы, никому не позволено было взглянуть и на это сердце. Самому падре пришлось долго упрашивать стражниц впустить его в церковь.
Его провели в комнату, где возвышался остов святой, и он уже с порога увидел собственными глазами, как трепещет в самой середине куклы из соломы и металла великолепное красное с золотом сердце, словно подвешенное в пустоте.
Отец Пабло не склонен был верить в чудеса, но и он, увидев это, на мгновение лишился дара речи. Он медленно и почтительно, будто опасаясь развеять мираж, приблизился к Мадонне и, подойдя на расстояние вытянутой руки, разглядел вышитое сердце, привязанное к остову множеством цветных ниток и вздрагивающее от легчайшего дуновения.
Лицо Мадонны словно озарилось новой радостью, стало почти живым в огненных отсветах того, что трепетало в ее груди.
Окружавшие ее женщины громко молились, и сердечко будто бы билось, вторя им.
И тогда падре вспомнил про Фраскиту и, чуть покачнувшись, смог оторваться от созерцания ожившей Девы. Ни слова не сказав женщинам, которые молились, распростершись на холодном камне, он вышел наружу, молча оглядел толпу деревенских, стоявших на коленях вокруг церкви с непокрытыми головами под палящим солнцем, и направился к Фраските.
Они бок о бок шли по тропинке, ведущей к оливковой роще Эредиа, и наконец священник нарушил молчание.
– Фраскита, я видел, как ты вечером накануне вербного воскресенья вошла в церковь, но не видел, чтобы ты оттуда выходила, – мягко произнес он.
Уличенная Фраскита покраснела и, немного помедлив, шепотом призналась:
– Я провела там ночь.
– Ты видела Пресвятую Деву нагой?
Большие черные глаза девочки смотрели на священника так простодушно, что она вдруг показалась ему совсем ребенком. Он хотел проникнуть в тайну, узнать, где Фраскита взяла это сердце.
– Да, я видела Пресвятую Деву нагой, но не в ту ночь. В тот раз женщины уже одели ее. Это была не первая ночь, которую я провела рядом с ней.
И тогда священник кротко и ласково спросил:
– Имеешь ли ты какое-то отношение к тому, что привязано внутри ее тела?
– Вы про сердце? Правда, красивое? Как вы думаете, ей приятно, что я его сшила для нее?
– Ты сшила это сердце?
– Да, и я не понимаю, почему никто не сделал этого до меня. Она была такая пустая. Это люди вырвали у нее сердце?
Сраженный наивностью и талантом Фраскиты падре на мгновение лишился дара речи, но потом, поддавшись панике, рассердился:
– А что вся деревня сейчас кричит о свершившемся чуде – это ты понимаешь?
Девочка молча опустила глаза, священник увидел, что она вот-вот расплачется, и все же продолжил:
– Эти несчастные женщины почти в беспамятстве лежат, распростершись вокруг твоей вышивки. Ты уже во второй раз доводишь деревню до помешательства. Как тебе удается обманывать людей?
– Я никого не хотела обмануть. – Фраскита разрыдалась. – Я всего лишь хотела сделать ей подарок.
Священник опомнился. Отдышавшись, он прошелся по тропинке и вернулся.
– Ты поставила меня в затруднительное положение. Не знаю, что сказать.
В его памяти ослепительно вспыхнуло вышитое сердце, и он, взглянув на заплаканную девочку, погладил ее по голове и обнял.
– Ты сделала Пресвятой Деве роскошный подарок, разве можно отказать ей в таком чуде?
Фраскита разрыдалась еще сильнее, и священник стал тихонько ее баюкать, стараясь успокоить. Когда плач затих, он решился задать последний вопрос:
– Где ты взяла золотую нить?
И, поскольку девочка его не поняла, он пояснил:
– Откуда взялась нитка, которая так ярко блестит?
– Из моей шкатулки для рукоделия, той, что искала моя мама, помните?
– Помню ли я об этом? Да я до сих пор как выйду пройтись и помолиться, так непременно подверну ногу, угодив в одну из этих проклятых ям. Ну так вот, малышка, мы ничего им не скажем, пусть думают что хотят, но пообещай мне держать язык за зубами и никогда не хвастаться своим умением работать иглой!
Фраскита, улыбнувшись, пообещала, и падре удалился, уверенный, что маленькая швея никому не расскажет о том, что сделала.
Вообще-то в этой истории и впрямь было нечто чудесное, и деревенские жители не так уж и ошиблись, поверив в чудо. Доброму священнику захотелось в последний раз взглянуть на сердечко Мадонны, но женщины захлопнули дверь у него перед носом.
Каким блаженством было на мгновение слепо поверить в чудеса!
Но это ослепление не могло продержаться долго под натиском его разума. Вера священника была другого свойства. Порой она его покидала, и он должен был молиться, чтобы вновь ее обрести. Божьи знаки не так просты, их не так легко разгадать! Это всего лишь ребяческая выходка, прихоть талантливой девочки с необыкновенно чуткой душой. Может быть, отдать ей в починку свой старый потрепанный орарь? Наверное, Фраскита сумеет вернуть ему утраченный блеск, совершит еще одно маленькое чудо.
В конце концов падре решил в следующий раз, как пойдет в город, принести ей несколько червячков, вырабатывающих блестящую нить, которую называли шелком.
Он на всю жизнь запомнил это вышитое сердце, воспоминание о нем являлось в тоскливые минуты. Когда душу терзало сомнение, перед глазами представали прозрачное тело Мадонны, пронизанное цветными нитями, и подаренное ей сердце, и священника успокаивала несомненная красота этой картины.
Подвенечное платье
Вскоре моя мать стала считаться девушкой на выданье.
Когда ей рассказали про сына колесника, ей было, наверное, лет шестнадцать.
После смерти отца парень унаследовал мастерскую. Хороший работник и заботливый сын, редко выходит из дома. Из хорошего сына часто и муж получается хороший!
Ей назвали его имя – Хосе Караско.
Ей тайком указали на него в церкви: красивое круглое лицо, опаленное огнем кузнечного горна.
И пошли поговорить с его матерью, обреченной до собственной смерти носить траур по мужу.
Дом семьи Караско был большим и сумрачным, после смерти хозяина двери и окна в нем затворили. Скоро десять лет, как внутрь не впускали ветер.
Мать и дочь проложили себе путь в застоявшемся, сгустившемся от давнего горя воздухе, уселись в полумраке за кухонный стол, и понемногу обеим удалось позабыть о запертом в доме десятилетнем зловонии воспоминаний и пригоревшего сала.
Хосе к ним не вышел, но они поговорили… вернее, говорила мать Фраскиты, вдова Караско все больше помалкивала, довольствуясь отдельными звуками, а девушка смирно держалась в сторонке – собственная свадьба ее не занимала.
Но когда гостьи вышли из дома и по глазам резанул дневной свет, Фраскита услышала, как грохочет молот.
Его удары неслись из мастерской, примыкавшей к дому Караско. Воображение Фраскиты дорисовало к молоту руку, а к руке – мужчину, и что-то произошло.
С этой минуты тело торопило ее под венец.
Переговоры затягивались: конечно, у красавицы за душой ни гроша, но она – единственная дочь, и после смерти родителей то немногое, что у них было, достанется ей. А пока что приданое, по мнению старухи Караско, было очень уж скудным.
В церкви Фраскита, хотя Хосе сидел далеко позади нее, чувствовала его дыхание у себя на затылке. До помолвки их взгляды раз десять встречались – всегда в ту минуту, когда она, с полным ртом размякшего тела Христова, возвращалась на свое место и вновь опускалась на колени.
Однажды мать заметила, как они переглядываются, и в то воскресенье дочь, едва войдя в дом, получила оплеуху.
– Твои глаза не должны видеть никого, кроме падре! – кричала Франсиска.
– Почему? – спросила будущая невеста.
– Потому что он носит юбки, – ответила мать и заплакала. – Стоит только кому-нибудь увидеть, что ты вытворяешь, тебя назовут пропащей, станут болтать, будто ты отдаешься за деньги, раздвигаешь ноги, если заплатят, и никто не захочет взять тебя в жены. Вспомни большую Лусию, которую заваливают под каждым кустом, не спрашивая, хочет она того или нет, и все потому, что во время мессы она повернулась к своему нареченному. И ты думаешь, этот красавчик ее простил? Он при случае с ней переспит, а женился-то на другой.
Фраските хотелось, чтобы мать побольше рассказала ей про красотку Лусию, чью жизнь сломала деревня, и про то, что она делает в кустах с мужчинами, и про первую брачную ночь, но она знала, что мать ни на один вопрос не ответит.
Поскольку замужние женщины на холмы уже не ходили и некому было отделить правду от вымысла в небылицах пастушек, а с пропащими девушками никто больше не разговаривал, мужской член в представлении молоденьких девушек принимал самые разные виды.
Об этом говорили много, и Фраскита часто слушала разговоры, сидя в уголке на пятках.
“У меня между ног есть какая-то неизвестная штука, которую я смогу найти только с помощью мужа, – в конце концов заключила она. – Как бы там ни было, достаточно присмотреться к животным”.
Когда дул южный ветер, удары молота врывались в ее комнату, били по ней. И тогда ей представлялось обещанное большое мужское тело. Она чувствовала, как его раскаленные руки скручивают сырое дерево, гнут, заставляют подчиниться, превращают в кольцо, в безупречное колесо, которое не сломать никакому камню. Сначала она металась, оказавшись во власти этих твердых ладоней, затем покорялась им, и ее влажная плоть раскрывалась.
Ей надо было чем-то себя занять, чтобы не исчезнуть, чтобы желание не поглотило ее полностью. Тогда-то ей и дали старое подвенечное платье, которое надевали в день своей свадьбы ее тетки по отцу.
Однажды безветренным утром – в такие утра, даже напрягая слух и затаив дыхание, Фраските не удавалось услышать, как Хосе работает в кузнице, – ее, затерявшуюся в тишине патио и пытавшуюся воссоздать внутри себя биение, которое она уже не отличала от ударов собственного сердца, навестила кузина.
Через руку у нее было перекинуто сложенное платье.
Фраскита наденет его последней.
В это куцее платье все женщины ее семьи втискивали свое тело, перед тем как оно переставало им принадлежать.
Конечно, платье так давно служило символом непорочности, что вылиняло и ткань износилась… Но ничего другого Фраските предложить не могли. Теперь это ее платье. Торопиться некуда, день свадьбы еще не назначен. Хосе готов на ней жениться, старуха Караско продолжает упираться, но только для того, чтобы чуть подольше удержать его под башмаком и вытянуть все, что можно, у родителей девушки. Она и так выдоила их досуха, придется ей уже решиться. Фраскита покинет семью в этом платье.
Все это высказав, кузина – с тем налетом торжественности, что делает вещи значительными, – развернула блеклое платьице и приложила его к долгому телу девушки. Слишком короткая юбка с годами замялась жесткими складками. Гостье вдруг захотелось поскорее отделаться от линялой тряпки, и она со вздохом сунула ее Фраските: “Вот, управляйся как знаешь, я уверена, ты будешь выглядеть великолепно!”
Будущая новобрачная, от души поблагодарив кузину, немедленно утащила это тряпье к себе в комнату, и через стенку было слышно, как она радостно вопит.
– Она заранее так радуется замужеству? – удивилась гостья. – А ведь Караско – люди неласковые. Он, спору нет, парень работящий, но я сроду не видела, чтобы он улыбался. А от этой старой карги, его матушки, меня в дрожь бросает! Вечно она хочет всем распоряжаться, я не уверена, что ваша бедная малютка сумеет занять свое место в этой семейке, – во всяком случае, не раньше, чем помрет старуха. А эта ведьма, похоже, не собирается расставаться с жизнью!
– Они люди зажиточные и согласны взять нашу дочку, – смущенно ответила мать.
– Дело ваше, но мне все это совсем не нравится, Фраскита слишком юная и нежная, она беззащитна перед старой грымзой.
– Мы тоже стареем, и отцу будет спокойнее, когда она выйдет замуж. – Франсиска подвела черту под неприятным разговором.
Проводив гостью, она тотчас пошла к дочери. Молодая швея разложила платье у себя в каморке и разглаживала складки рукой, будто ласкала тело любимого.
– Ты такая радостная, – заметила мать.
– Потому что я скоро выйду замуж в самом прекрасном платье на свете.
– Мы не оставили тебе выбора, потому что у нас его не было. Но мы можем подождать, если хочешь, отложим свадьбу.
– Ой, нет, мне так не терпится! Я чувствую, что готова принадлежать Хосе, готова родить ему детей!
– Что ж, ты меня успокоила. – Франсиска вздохнула и вышла из комнаты.
Фраскита не торопилась. Она долго разглядывала заношенное платье, в котором венчались позабытые всеми прабабки. Так много молодых женщин его отпускали, подшивали, расставляли, чтобы в него вместились их девственные формы.
Через несколько дней она решилась начать, решилась взяться за ткань, пожелтевшую за проведенные в сундуке годы. Фраскита вынесла платье из дома. Она замачивала его в отварах трав и в соленой воде. Расстилала на солнце, оставляла на всю ночь под звездами, заливала и пропитывала лунным светом и росой и в конце концов получила мягчайшую ткань и целыми днями вышивала.
Никто так и не узнал, что именно она сделала. Одни сказали, что она, преступив библейские запреты и законы природы, соединила то, что разделил Всевышний, другие – что она вырастила шелковичных червей, привезенных для нее падре из Гренады вместе с растением, которым они питаются.
Фраскита отделилась от матери, как падает с дерева созревший плод. Она в одиночестве бродила по дорогам в поисках чего-то прекрасного, что могли таить окрестности деревни. И находила это в самых неожиданных местах, и забирала, чтобы вплести в свое платье.
Она пыталась извлекать волокно из всего, что попадалось под руку. Если бы ей пришлось ждать свадьбы дольше, она весь мир пропустила бы через свои пальцы. Она бы размотала, размочила и выжала все, добывая то, что можно прясть. Все превратилось бы в нить – и озаренный весенним светом пейзаж с его холмами, и крылья бабочек, и все живущие среди камней цветы, и сами камни, и оливковая роща Эредиа; сам Господь крутился бы, насаженный на острие ее веретена.
Все перешло бы в ее платье: тропинки и города, которых она никогда не видела, и далекое море; все овцы Испании; все книги, все слова и читающие их люди; кошки и ослы – ничто не устояло бы перед ее одержимостью.
Ничто не казалось ей слишком грубым, слишком странным, слишком низким, в ее глазах все было достойным, чтобы обратиться в нити. Она рвала крапиву и огромные листья смоковниц, ломала ветки олив, удерживала под гнетом на дне чана с водой до тех пор, пока не отделятся волокна, а потом мокрыми выбивала о камень, чтобы смягчить. Она испробовала все соединения, ткала полотно, смешивая волокна и добавляя к шелковым нитям, которые ловко добывала из своих коконов, нити попроще, чтобы шелк ярче сиял. Ей удавалось извлекать из материи больше, чем в ней было. В любой час ее можно было застать с веретеном в руках, она создавала странную пряжу, более или менее прочную, блестящую или матовую, потоньше и потолще, а ее комната тем временем превращалась в питомник бабочек, полнилась взмахами крыльев и наполнялась листьями белой шелковицы – Фраскита не могла решиться ошпаривать все коконы до того, как из них вылетят бабочки. Она вымачивала, а потом отправляла в духовку все растения, какие могли дать ей окрестности. И в конце концов создала волокна, от которых при сушке шел такой запах, что булочник больше не разрешал ей использовать хлебную печь.
Поглощенные своими делами родители едва замечали, что за чудеса она творила. Они позволяли ей вволю вымачивать, сушить, колотить, прясть, ткать, кроить, шить и вышивать. Они ни о чем ее не спрашивали и ни в чем ей не отказывали, хотя им поднадоели и бабочки, и ткани, которые вечно хлопали на ветру за домом. Они решили, что отныне она совершенно свободна во всем, что касается шитья и одежды.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?