Текст книги "Почти счастливые люди. Комплект из 2 книг"

– Коля! Открой! – замглавного постучал в дверь, которую было сложно различить в коридоре, она сливалась со стеной. Если не знать, не заметишь.

– Может, его там нет? – Леха прислушался.

– Больше ему некуда податься, – ответил замглавного и снова начал стучать.

– Взламывать будем? – уточнил Леха, поскольку дверь все еще никто не собирался открывать, да и звуков оттуда не доносилось.

– Будем. Не в первый раз, – ответил обеспокоенно замглавного. – Может, уснул? Он всегда спал как убитый. Хоть пушкой над ухом стреляй.

Леха отошел, чтобы примериться и выбить дверь.

– Подожди, – остановил его замглавного. – Потом замучаемся замки вставлять и объяснительные писать. Это все еще собственность редакции, так что главный устроит взбучку. Ему и так хватает неприятностей. Пойдем. Если Коля там, никуда не денется. А у тети Вали должен быть запасной.

– Кто такая тетя Валя? Почему я не знаю? – строго уточнил Леха, который считал, что знает в редакции всех и вся.

– Раньше здесь уборщицей работала, а до этого – официанткой. Она считала Колю чуть ли не родным сыном. У нее всегда был ключ от этой комнаты.

– И когда ты видел тетю Валю в последний раз? – уточнил Леха.

– Года два назад. Коля пропал на три дня, и мы взламывали дверь. Тогда и замок поменяли. Но дубликат я лично тете Вале отдал.

Замглавного уверенно шел по коридорам. У Лехи начала кружиться голова – он не понимал, куда они сворачивают, почему поднимаются по лестнице и опять спускаются. Не редакция, а лабиринт. Сюда можно туристов водить, приключение гарантировано – найди выход.

Наконец они спустились по очередной лестнице и через очередную почти незаметную дверь вышли во двор. Леха оглянулся. Типография справа. Значит, слева улица. Замглавного нырнул в какую-то подворотню. Леха готов был поклясться, что ее тут никогда не было. Он миллион раз проходил мимо, но никогда не видел этой арки.

Замглавного свернул в узкий проем в стене. Леха протиснулся следом, коря себя за невнимательность. Как он-то мог не знать, работая здесь столько лет? Считай, его территория, его ответственность.

– Не переживайте, этот двор знают только совсем старожилы. Раньше тут все было по-другому, – замглавного будто прочел его мысли. – Стояла кондитерская, мы из школы в нее сбегали. А еще пункт выдачи спецзаказов. И мастерская по ремонту обуви. Только она и осталась. Все сотрудницы сюда обувь сдавали – краску подновить, новую молнию на сапоги вшить, каблук починить. Дядя Жора мог из любой обуви «дизайн сделать». Сам так говорил: «Тебе починить или дизайн?» Конечно, все хотели дизайн. Дядя Жора делал ювелирную работу – мог так перетянуть новой кожей старый сапог, что тот лучше прежнего становился. А каблуки… Он чувствовал женщин. Видел их. Если считал, что каблук выше нужного, мог и отрезать. Все наши женщины летали по коридорам, если к туфлям приложил руку дядя Жора. Специально каблуки ломали, чтобы сдать в починку. После его ремонта – никаких мозолей, никаких страданий. Самые узкие туфли он умел превратить в тапочки. Бегай куда захочешь. Хоть по этажам целый день. Великий был сапожник. Его все любили, обожали. Он нашему бывшему главному такой внутренний каблук вшил, что тот на пять сантиметров вдруг вырос. Все удивлялись, откуда такой трюк? А это дядя Жора придумал, чтобы главный чувствовал себя уверенно – тот всегда страдал, что ростом не вышел и ниже даже собственной секретарши. А как в ботинках дяди Жоры начал ходить, так мужчиной себя осознал.

– О, Юрик, дорогой, ты, когда здесь оказываешься, говоришь с акцентом. – Из задней комнаты выглянула женщина.

– Я еще ничего не успел сказать, – улыбнулся замглавного и тепло ее обнял.

– Значит, я слышу, как ты думаешь, – ответила та. – Только опять мне не говори про Нику. Все хорошо с ним. Замерз немного, но отогрелся. Спит, не буди его.

– Нику? – подал голос Леха, который ничего не понимал.

– Колян, Коля. В этом доме его всегда называли Ника, – объяснил замглавного.

– Юрик, ты пришел с другом? Вы голодные? Тогда идите мойте руки, и за стол.

– Да, тетя Валя, это Алексей, наш друг, – представил его замглавного.

– Алехан? Встань вот сюда, под лампочку. У тебя нет родственников в Армении? Наверняка есть. Как называла тебя твоя бабушка? Не помнишь? Почти никто не помнит.

– Тетя Валя у нас как тест на родство, – рассмеялся замглавного, – хочешь найти родственников в Армении – обратись к тете Вале, она тебе пятиюродных братьев отыщет.

– Юрик? – тихо спросил Леха, когда они мыли руки в крошечной ванной.

– Юрий, но тетя Валя всегда меня называла Юриком, – ответил замглавного.

– Мальчики, еда остывает! Юрик, ты знаешь, как я это не люблю! – крикнула из комнаты тетя Валя.

– Все, пойдем. Главное – ешь побольше и не отказывайся. Иначе тетя Валя тебя кухонным ножом зарежет, – со смехом дал инструкцию замглавного. Леха только сейчас узнал, что у него было имя – Юрик, Юрий. Сколько лет работал и даже не поинтересовался, как зовут-то? Замглавного и замглавного. Да и не общались они особо до сегодняшнего дня.

– Вы на службе? – уточнила тетя Валя.

– Да, – кивнул Леха.

– Тогда вам полегче. – Она плеснула в рюмку из графина.

Леха глотнул и перестал дышать. Напиток оказался слишком крепким и таким же невероятно вкусным – с запахом трав и специй.

– Это тархун, – пояснила, смеясь, тетя Валя, – сама делаю.

– Если это полегче, тогда что покрепче? – спросил, отдышавшись, Леха.

– Вот это. – Тетя Валя налила в рюмку из другого графина.

Леха выпил и забыл, где находится. Вдруг стало тепло и спокойно. Напиток не падал сразу в желудок, а растекался по сосудам, согревая. Ему стало так хорошо, как было только в детстве, в деревне, когда он буквально жил во дворе, ел когда придется, спал где придется. И обедал на старой маленькой летней кухоньке, где бабушка всегда оставляла для него хлеб, молоко, творог. Еще вдруг до одури захотелось спать. Тоже как в детстве. Уснуть на ходу, в один момент, как засыпают котята и щенята, распластавшись в смешной позе. Он и уснул.

Проснулся утром от стука настенных часов. Так же как в детстве, на той самой летней кухоньке, где стоял старый продавленный диван. На самом удобном матраце Лехе не спалось так сладко, как на том диванчике. И тут же засосало под ложечкой от голода – на кухне явно что-то жарилось. От запахов можно было или умереть, или возродиться.

– Али, ты проснулся? Давай за стол. Потом зубы почистишь! – услышал он голос тети Вали.

Леха съел целую сковороду яичницы, заправленной зеленью, помидорами и еще чем-то невозможно вкусным. Тетя Валя сидела и смотрела, как он ест. Леха забыл о том, что хотел в туалет, почистить зубы, принять душ. Сидел и ел, будто голодал неделю, пил крепкий кофе, сваренный в турке, и не знал, за что ему такое счастье.

– А где замглавного? – спросил он.

– Кто? – не поняла тетя Валя.

– Я не знал, что его зовут Юрий. Никто, кажется, не знал, – ответил Леха.

– Юрик, он всегда был Юриком, – ответила с нежностью в голосе тетя Валя. – Он здесь вырос, у нас. Такой был ранимый, дерзкий. Вроде бы уже борода росла, жизнь учила, а он оставался нежным мальчиком. Он ел как и ты. Всегда был голодным. Мой Жорик его учил каблуки делать. Говорил, если уволят, мы его себе возьмем как приемного ребенка, сына. Ты умеешь делать каблуки?

– Нет.

– Если умеешь что-то делать руками, выживешь. Надо уметь чинить, латать, строить, – заметила, улыбаясь, тетя Валя.

– Это ваши работы? – Леха потрогал пальцем скатерть, связанную крючком, – у его бабушки была такая. Потом заметил вышивку на подушке, явно самотканый ковер на полу.

– Ну а чьи еще? – рассмеялась тетя Валя. – Мой Жорик с туфлями и набойками разговаривал, а я вот с нитками общаюсь. У каждого свои собеседники. Я иногда его ревновала – он так нежно с туфлей обнимался, как со мной никогда! Можешь не верить, но они его слушались – растягивались, где надо, косточки скрывали, от мозолей уберегали. Такой талант был у моего Жорика. А у меня вот – нитки. Любую чувствую. Что хочешь могу сплести. Однажды я вашему главному на день рождения икону вышила – Николая Чудотворца. Долго вышивала. Так он заплакал, когда ее увидел. На стену повесил, а потом выбросил на помойку.

Я спросила, почему выбросил. Мне было обидно, да. Очень больно. А он сказал, что не смог с ней в одном кабинете находиться. Мол, мой Николай видел его насквозь и сверлил взглядом. Я спросила: «Зачем выбрасывать-то? Можно было отдать в добрые руки. Подарить тому, кто верит». А он ничего не ответил. Понимаешь? Сделал гадость и не ответил. На помойку мою работу выбросил, как потом книги с автографами выбрасывал из библиотеки. Если бы не он, Ника бы с ума не сошел. Не стал бы бездомным. И Семен бы был в порядке. Где он сейчас? Главный знает? Наверняка знает, только делает вид, что не в курсе. В психушке Семен. Я его навещаю иногда. Он так похудел. Слушай, их совсем там не кормят. Пижама болтается, как на пугале. Смотреть страшно. Он и есть боится. Говорит, они лекарства в еду подмешивают. В последний раз я его еле накормила – сама кусок съедала, он наблюдал, потом соглашался проглотить. Тяжело мне там. Любому тяжело будет, когда видишь, как человек в помидор превращается.

– Помидор? – не понял Леха.

– Как это правильно сказать? Овощ, да? Вот Семен таким помидором стал. Ничего не соображал под лекарствами. Меня не узнавал. Только когда мой пирог пробовал, что-то в его глазах мелькало. Узнавал. Руки мне целовал. Это страшно, на самом деле, когда умный человек ведет себя как младенец – писает в кровать, ест руками, то смеется, то плачет. Семен скоро умрет, я это чувствую. Они его добьют. Ему в библиотеку надо, там его место. Ему там хорошо, и никакие таблетки не нужны. Я хотела принести ему книги, но кто мне разрешит? А воровать я не могу. Если бы они позволили хотя бы книги ему иметь под рукой, читать. Ничего не разрешают. Семен себя убьет. Потому что читать не может, писать. Для него это смерть. И кто будет виноват? Никто. Ничего не докажешь. Так что я решила быть здесь. Помогу Юрику, Нике, чем смогу. И пока смогу.

– Замглавного, то есть Юрик, сказал, что вы здесь уборщицей работали, – вспомнил Леха.

– Да, полы мыла, пока мой Жорик не мог работу найти. Но я думала, что не переломлюсь, если еще один туалет помою. А Жорик мой мог переломиться. Он хотел шедевры делать, а не просто набойки ставить. Мы с ним много ругались. И что оказалось? Конечно, я оказалась права. Мой дорогой Жорик хотел создавать шедевры, а зарабатывать приходилось на простых набойках. Он мог взять одну пару и месяц ее реставрировать. Не хотел ни на что отвлекаться. Творил. Он был похож на них.

– На кого? – не понял Леха.

– На творческих – Юрика, Нику, Семена. Мой Жорик тоже хотел искусства, – пожала плечами тетя Валя.

– Куда ушел замглавного? Юрий? То есть Юрик, – спросил Леха.

– Искать Нику. Только зачем его искать? Он там, где всегда. Вот возьми. Отнеси ему завтрак. Скажи, тетя Валя передала, а то не станет есть или забудет. Всегда голодный ходит. Горе на мою голову. Сколько ни пытаюсь, никогда до конца не доедает. Я говорю, надо есть, а он не может. Болен. Скажи Юрику, что Нику надо в больницу отвезти, обследоваться. Болит у него все внутри. Может, от жизни, может, от других проблем. Пусть его положит. Друзья все-таки.

– А где дядя Жорик? Он так и чинит обувь? – спросил вдруг Леха.

– Ой, дорогой, ты сейчас мне такой комплимент сделал, как сам не думал. Мой дорогой Жорик умер восемь лет назад. Хорошо умер – много людей пришли с ним проститься, – ответила с улыбкой тетя Валя.

– И кто сейчас обувь чинит? – удивился Леха, думая, что сходит с ума. Или еще не протрезвел от домашней настойки.

– Как кто? Жорик! Сначала искали по объявлениям, но никто не умел хотя бы наполовину так чинить, как он. Потом по знакомым спрашивали. Но это тоже сложно – кто из матерей скажет, что сын ленивый или просто в город вырваться хочет? А если плохо работать станет и учиться не захочет, как его уволишь? Родственники не поймут, разговоры пойдут. Одно время помогал Ника, потом Юрик. Сейчас работаю я одна, но сестра обещала прислать племянника. Говорит, хороший мальчик, старательный. Нам надо сохранить бизнес, эту мастерскую. Что бы обо мне муж подумал, если бы я не смогла сберечь его дело? Очень плохо подумал. Все ведь так и ходят сюда по старой памяти, к моему Жорику. Так что приходится соответствовать, – улыбнулась тетя Валя.

– То есть никто не знает, что дядя Жорик умер? – уточнил Леха.

– Кто-то знает, кто-то нет, – пожала плечами тетя Валя. – Мастерская есть. Репутация и после смерти работает, если ты понимаешь, о чем я говорю.

– Вы чините обувь вместо мужа? – удивился Леха.

– Да, а что? Кто сказал, что, если я женщина, не могу делать набойки? Да чтоб ты знал, я за мужа половину заказов делала, когда он над своим дизайном месяцами сидел. – Тетя Валя возмущенно уперла руки в боки.

– Тяжело вам пришлось, – поспешно ответил Леха.

– Всегда тяжело. Когда легко было? Я не помню. Каждый год тяжело, – ответила тетя Валя с удивительным спокойствием и смирением. Будто считала, что нужно быть покорной судьбе и нести свой крест.

– То есть вы работаете под именем мужа и прячете здесь Коляна? – спросил Леха.

– Дорогой, я не знаю, о чем ты сейчас спрашиваешь, но мне не нравится, как ты об этом говоришь, – строго ответила тетя Валя. – Прояви уважение к этому дому. Ты у меня в гостях, веди себя как мужчина. Достойно. Говори со мной как с женщиной. Я не сотрудница редакции, не подчиненная.

– Простите, я не хотел.

– Знаю, дорогой, просто на будущее запомни. Нельзя в чужом доме вести себя неприлично, нельзя с женщиной в таком тоне разговаривать. Что о тебе подумают родители, которые на тебя сверху смотрят? Сейчас они тобой совсем не гордятся.

– Откуда вы знаете, что мои родители умерли? – тихо спросил Леха.

– Дорогой, ты такой маленький, такой бедный, что это сразу видно, – пожала плечами тетя Валя. – Недокормленный ты. Никто тебе подушку на ночь не взбивал, одеялом не укрывал. Зачем мне знать, если я чувствую? Поэтому не обижаюсь. Ты не виноват, что так говоришь.

– А кто виноват? – спросил Леха.

– Никто, дорогой, никто. Жизнь и судьбу нельзя винить. И Бога, если в него веришь, тоже не вини. Если легче от молитв, молись. Мне не стало, хотя я все монастыри на коленях проползла. Всем святым молилась, но никто не откликнулся. Видимо, были заняты. А теперь и в судьбу я перестала верить. После Семена, которого в психушку отправили. Не судьба его туда заточила, а люди. Так бывает. Хочешь бороться с людьми, борись. Не каждый может. Наш Юрик может. Всегда это делал. Тяжело ему. Он как двуликий Янус – один на работе, другой с нами. Не знаю, как он выдерживает. Мой Жорик не смог, сломался. Инсульт, потом инфаркт. Но после инсульта он сам захотел умереть. Врачи успели – голова работала, ходил. Только левая рука отказала. Не мог даже ложку держать. Я говорила – ты правой рукой все шьешь, чинишь, зачем тебе левая? И только тогда узнала, что мой Жорик – левша, переученный. Тогда в школах всех левшей переучивали на правшей. Заставляли писать правой. Моему Жорику левую руку бинтами к телу приматывали, чтобы он не мог ею даже двинуть. Так он научился работать двумя руками. Но когда его никто не видел, шил, приклеивал, строчил, делал набойки только левой. Тогда получалось идеально. Вот возьми, пирог тебе положила. Поешь потом, – сказала тетя Валя, тут же меняя тон и выдавая Лехе еще один пакет. – Только постарайся накормить Нику. Он такой худой стал, что я на его кости смотреть не могу. Разве тетя Валя не может накормить? Очень может и очень хочет. Заставь его поесть. Сиди и смотри, как он ест. Уговаривай. За папу, за маму, за кого хочешь. Но пообещай мне, что не уйдешь, пока он не поест. Он иногда не чувствует голод. То ли из-за лекарств, то ли из-за устройства его головы – я не знаю. Но может ходить голодным два дня и не чувствовать, что не ел. У него желудок такой маленький стал, как у младенца. Я ему суп тыквенный сварила, там, в стакане. Перетерла, как маленькому. Пусть хоть попьет. Такой мальчик умный, такой талантливый, но очень хрупкий. Некому было о нем позаботиться. Как и о тебе. Иди, дорогой. Пора тебе. Дорогу сюда ты знаешь. Всегда приму как родного.

– Где мне искать Коляна? – спросил Леха.

– Ника, зови его Ника. Ему нравится, когда я его так называю, – ответила тетя Валя. – Тогда он тебя впустит.

– Куда впустит? – удивился Леха.

– Так в свою комнату, – удивилась тетя Валя, – я Юрику ключи дала. Он там. Мой Жорик был прав – надо было Юрика усыновить и ему передать мастерскую. Он чувствовал кожу, каждый шов, каждую нитку. Не журналист он, прирожденный сапожник. Иногда приходит сюда, свои ботинки чинит, каблук новый приклеивает. Я уже умоляю его – выброси ты эти ботинки, они уже все в заплатках. Но он все еще чинит. Ботинки ему мой Жорик подарил. Сам сделал, считай – от подошвы до последней дырки для шнурков. Вот Юрик и не может с ними расстаться. Он хороший мальчик, очень добрый. Только не всегда понимает, что ему будет хорошо. Вот про Кэти свою не понимает. Дурак, да? Но вы все мужчины такие. Дураки. Когда надо глаза открыть, вы их зажмуриваете.

– Это точно, – хмыкнул Леха.

– Я захожу в мастерскую и каждый раз за сердце хватаюсь – мой Жорик сидит. Его спина. Его руки. Юрик очень на него похож. Не родной… А вот как такое бывает? Даже ходит как мой Жорик. Идет по коридору, а я плачу, будто мой Жорик ко мне идет. Юрик… он благородный, как мой Жорик. Хороший мальчик вырос, правильный, верный. Выписал мне пособие, вроде пенсии, да и оставил здесь. Никто с проверками не приходит, я как бы под защитой вашей редакции, а на самом деле Юрик нас защищает. Ты проследи за ним. Очень за него беспокоюсь. Вроде как уже мужчина, а еще нет. Не может свою жизнь построить. Кэти эта, которую он к нам привел, милая девушка, с ней он будет счастлив. Скажи ему, что я ее одобрила. Знаю, он на меня сердит. Его жену я не приняла. Чувствовала, что она ему не пара. А Кэти – его, по судьбе. Так и передай. Он меня не послушает. Решит, что я специально так говорю. Но его жена – она его не чувствует, и она злая по натуре. А Кэти – добрая, искренняя. Она ему плохого не сделает. Скажи, пусть придет, я его благословлю. Пусть разводится и женится на Кэти. Как она, кстати?

– Плохо вчера стало. В обморок упала. Я ее домой отвез, – ответил Леха.

– Бедная девочка. Очень она страдает. Надеюсь, у Юрика хватит мозгов ее не отпускать. Все, иди уже. Не могу больше. Только накапай мне лекарства в рюмку. Знаешь, руки дрожат, сосчитать не могу. А вот как за нитки сажусь или за обувь, все делаю. Тремор прекращается. Как так бывает?

– Спасибо вам, тетя Валя. – Леха подал ей рюмку с каплями.

– Иди с богом, Али, дорогой. Тебе здесь всегда рады. Приходи в любое время.

– Спасибо, – ответил Леха, чувствуя, что ничего не соображает. Хотелось только вернуться в комнату, где он провел ночь, лечь на перину, зарыться в подушки и проспать столько, сколько возможно. И слушать рассказы тети Вали о прошлом. Уснуть под ее голос.

– Алихан, Али, дорогой, тебе плохо? Давай потихоньку… вот сюда ложись, – слышал он сквозь дремоту, не понимая, то ли это во сне, то ли наяву.

Очнулся в другом месте. Рядом не было ни тети Вали, ни перины, в которую он провалился. Леха встал, нашел душевую, долго стоял под холодной водой, чтобы прийти в себя. Оделся – его костюм висел на дверце шкафа, чистый и выглаженный. Вышел во двор, оказавшийся соседним со входом в редакцию. Около подъезда стоял Колян. Стеллажи тоже были на месте.

– Ника, доброе утро, – поприветствовал его Леха. – Что я успел пропустить? Сегодня какое число? Тетя Валя передала для вас еду, но я не помню, где ее оставил. Юрик уже на работе?

– Сегодня обещали гололед и ветер, – ответил вежливо и отстраненно Колян, – снегопад к вечеру и усиление ветра.

– А что с Серегой? – спросил Леха.

– Не понимаю. С кем? – удивился Колян.

– Серега вышел в окно и исчез или нет? – закричал Леха и, не сдержавшись, прижал Коляна к стеллажу. Тот пытался вырваться.

– Никто никуда не выходил, – ответил, тяжело дыша, Колян. – Я ничего не знаю.

– Зато я теперь знаю про тетю Валю и дядю Жорика. Там его не было. Его нигде не было. А след на асфальте был. Что вы скрываете? И где Юрик, то есть замглавного? – закричал Леха в отчаянии. – Где я сегодня спал? Что это вообще было? Откуда эти стеллажи, я их вчера сам еле затащил внутрь! Что вообще за хрень происходит? – Леха наконец отпустил Коляна и сел на асфальт. Ему было плохо, кружилась голова. Он никак не мог вернуться в реальность, помня, что еще вчера, возможно во сне, он был Али, а Колян – Никой. Замглавного оказался прирожденным сапожником. Бред, ночной кошмар. Но при этом он точно помнил, что спал в другой комнате, мылся в душе, его костюм был отутюжен. Значит, кто-то это сделал.

– Стой здесь, никуда не уходи, – велел он Коляну, который только казался бездомным, а на самом деле – лучшим другом замглавного и великим журналистом. Нет, такое точно только во сне может присниться.

Леха бросился в соседний двор, укрывшийся под аркой, но никакой двери в обувную мастерскую там не нашел. Потом побежал в другой двор. Опять ничего.

– Девушка, простите, – накинулся он на первую встречную, – где здесь мастерская по ремонту обуви? Не знаете?

Девушка предпочла сбежать, не ответив.

– Колян, то есть, прости, Ника, а где здесь обувная мастерская? – Леха вернулся во двор редакции. Колян привычно сидел рядом со стеллажом и листал старый выпуск газеты.

– В соседнем дворе раньше была. Сейчас не знаю, – ответил тот.

– Колян, блин! Я тебя сейчас придушу! Ты где ночевал, пока я твой стеллаж в подъезд затаскивал? Куда Серега делся? Где еда, которую тетя Валя тебе передавала? Только не говори, что не знаешь, кто такая тетя Валя! Я ей обещал тебя накормить, понимаешь? Слово дал, что буду сидеть и смотреть, как ты ешь! – закричал Леха.

Колян посмотрел не на Леху, а куда-то сквозь него.

– По тебе точно психушка плачет. Тетя Валя так и говорила. Что тебя надо в больничку определить, – сказал Леха.

– Ты кого конкретно искал? – уточнил Колян, все еще глядя сквозь Леху.

– Тебя, Серегу, замглавного, – не понял Леха.

– Ну, считай, всех нашел, – улыбнулся Колян.

Леха повернулся – позади него в арке стояли Серега и замглавного.

– Вы где, блин, были? – кинулся к ним Леха.

– А что случилось? – вежливо и отстраненно спросил замглавного.

– Случилось то, что Серега вроде как себя вместо стула выбросил в окно и Рита видела его кровь на асфальте. Решила, что он разбился, но тела не увидела. А я теперь знаю, что вы Юрик и умеете чинить обувь, а Колян – Ника и на самом деле великий журналист. Еще знаю про дядю Жорика и тетю Валю. Только не знаю, что с этими знаниями теперь делать, – опять закричал в отчаянии Леха.

– Алексей, все хорошо, вчера все слишком много выпили, вам тоже пришлось непросто – развозить девушек, – сказал спокойно замглавного. – Серега наш дорогой опять выбил стулом стекло, следуя традиции, а потом пошел спать в кабинет Леонида Валерьевича. Вы же помните тот диванчик, который стоит за шкафом? Его с порога и не заметишь. Вот Серега там и провел ночь. Как теперь опять будет объясняться за разбитое стекло, я уж и не знаю.

– А остальные? Рита, ваша Катя, то есть Кэти… Если что, тетя Валя сказала, что она ее одобряет, главное, чтобы вы не сглупили. Как-то так просила передать. Кэти, в общем, ей очень нравится, а ваша жена – совсем нет. Колян, то есть Ника, тетя Валя сказала, что вы должны положить его в больницу. Что он болен, совсем не ест, не чувствует голод. Она за вас очень переживает. Вроде бы все сказал. Только не помню, где пакет с едой оставил. Может, в вашей тайной комнате? Юрик, то есть, простите, Юрий, у вас есть ключ, тетя Валя сказала, вам его отдала. Я ведь в той комнате спал? Да? Вы туда меня перенесли?

Леха продолжал говорить, но видел, что Колян, Серега и замглавного смотрят на него как на сумасшедшего.

– Я что, правда все это во сне видел? – уточнил Леха, думая, что сходит с ума. – Не было никакой тети Вали? Не было мастерской? Мне это приснилось?

– Алексей, простите, я не знаю, о чем вы говорите. Но я вам благодарен за помощь и весь вчерашний вечер. Уверен, главный редактор не будет против внеплановой премии для вас. Вы позаботились о наших женщинах, – сказал замглавного. – Спасибо, что всех развезли по домам.

– Тетя Валя говорила, что вы здесь один, а там, с ними, – другой. Это так? А еще тетя Валя сказала, что вы должны прийти к ней с Кэти. Она вас благословит, – сообщил Леха, пытаясь сохранить остатки разума и отделить реальность от ночного кошмара.

– Кэти – кто это? – удивился замглавного.

– Катя, ваша Катя, которую вы приводили к тете Вале, – ответил Леха.

– Алексей, простите, я женат. И я не знаю никакой Кэти, – сказал жестко замглавного. – Давайте прекратим наш разговор. Пора работать. Если хотите, возьмите отгул на сегодня. Отоспитесь, придите в себя. Или пару дней от отпуска. Вы когда в последний раз отпуск брали?

– Не помню.

– Вот, самое время. Возьмите недельку, – улыбнулся замглавного, – поезжайте куда-нибудь и возвращайтесь с новыми силами.

– Тетя Валя сказала, она, Кэти, вам по судьбе предназначена. – Леха схватился за голову и снова уселся на асфальт рядом со стеллажами Коляна. – Ничего не понимаю. Будто все во сне.

– Это нормально, – заметил Колян, – я не то что предыдущий день не могу вспомнить – иногда не знаю, как снова на этом месте оказался.

– Нет! Это не было сном! Тетя Валя, ваши другие имена и мое – тетя Валя называла меня Али, – кровать, на которой я спал! Тайная комната! – закричал Леха. – Я обещал тете Вале накормить Нику, то есть Коляна. Суп тыквенный! Она приготовила Нике тыквенный суп! Еще пирог был! Это было реально! Мне это не приснилось! Серега, ты сам-то где был?

– Не помню, честно, – рассмеялся Серега, – но я никогда не помню. Видишь, жив, здоров вроде бы. Потом разберусь.

– Ох, ребят, привет, вы как? Я совсем плохо. – Во дворе редакции появился так никуда и не уехавший Антон. – Кажется, я теще наговорил лишнего, но это же хорошо? Она сказала, что больше не приедет. Да я салют запущу, если она больше не заявится. Если я успел с тещей поскандалить, значит, точно до дома доехал, да?

– Да, значит, доехал, – согласился Леха.

– Ничего не помню. Водка точно была паленая. Вроде бы я должен был в Воронеж лететь. Нет? – уточнил Антон.

– Собирался, но потом передумал, – ответил замглавного.

– Это ведь хорошо, да? – уточнил Антон.

– Конечно, хорошо. Все, пошли работать, новый день, новый выпуск, – объявил замглавного.

Леха кивнул и вдруг обратил внимание на его ботинки.

– Ваши ботинки… Тетя Валя говорила, что вы их сами чините. Приходите в мастерскую, – сказал он вдруг.

– Вчера купил, – ответил замглавного, – натуральная кожа. Мне тоже они нравятся. Дорого, конечно, но они того стоят. Дать адрес магазина? Имейте в виду, если что. Идеальное качество. У меня там скидка двадцать процентов. Поделюсь с радостью.

– Вы издеваетесь? – ахнул Леха. – Вы все тут придуриваетесь? Зачем? Я на вашей стороне! Зачем вы всем врете, зачем обманываете?

– Алексей, вам приснился дурной сон, только и всего. Наша жизнь – реальна. И в ней нет места тетям Валям, тайным комнатам и прочим странностям. Так что давайте снова начнем жить в реальности, – строго сказал замглавного. – Если вы не хотите потерять ваше место, конечно.

Что было дальше? Все, как всегда. Ничего необычного. Леха уволился, никто не понял почему. В один момент. Главный уговаривал остаться, но Леха был непреклонен. Он еще приходил в редакцию и пытался найти переходы между двумя зданиями, чтобы попасть в бывшую типографию, но везде натыкался на давно заваренные двери. Он искал вход со двора, спрашивал про обувную мастерскую, но все пожимали плечами. Никто не знал. Спустя год из двора исчез стеллаж Коляна, а вместе с ним и сам Колян. Куда? Опять никто не знал. В редакции появлялись новые сотрудники, которые вообще про Коляна ничего не знали и никогда не слышали. Уже Леха стал вроде как местным сумасшедшим, который ищет не пойми что и не пойми зачем. Однажды он подкараулил на выходе из подъезда редакции Ирину Михайловну.

– Ой, напугал, – ахнула она, – ты здесь чего забыл?

– Вы же точно знаете. Расскажите, – попросил Леха.

– Что тебе рассказать? – тяжело вздохнула та. – Я вот на пенсию выхожу. Видишь, вазу подарили. – Она показала на здоровенную коробку, которую держала в руках. – Тебе не надо?

Леха мотнул головой.

– Вот и мне не надо. А выбросить жалко. Куда ее теперь, такую бандуру?

– Как там у вас дела? У всех? – спросил Леха.

– Да как всегда, сам знаешь. Дурдом. Молодежь понабрали, а учить их некому. Детский сад, честное слово, два плюс два сложить не могут. А мы, выходит, никому не нужны, – пожала плечами Ирина Михайловна.

– Как замглавного?

– Как обычно.

– А Катя?

– Уволилась. Не знаю, где она сейчас.

– Серега?

– Пишет. Бухает больше прежнего, но в этом году хотя бы обошлось без выбитого окна.

– Саныч? – спросил Леха, заранее зная ответ.

– Да умер. Три года назад. Сердце остановилось. В фитнес-клубе. Упал и умер, – ответила Ирина Михайловна.

– А Рита? Ваша Рита? – Леха боялся, но все же решил спросить.

– Она еще тогда уволилась. После всего, что произошло. Сказала, что не сможет сюда приходить каждый день и делать вид, что ничего не было. Леш, и ты не ходи, здесь всё, с одной стороны, как раньше, а с другой – всё по-другому. Не береди прошлое. Не нужно. Ни тебе, ни кому другому.

– А Даша, которая…

– Стала ведущим обозревателем, – хмыкнула Ирина Михайловна, – ценный сотрудник. Ходит с такой короной на голове, что диву даешься. А чего ты ожидал? Справедливости? Честности? Верности? Я тебя умоляю. Знаешь, я даже рада, что меня на пенсию выпроводили. Сама не могу здесь больше оставаться. И ты правильно сделал, что уволился. Рада была тебя видеть. Точно не нужна ваза? Нет? Вот и что мне с ней делать…

– Давайте я вас подвезу, – предложил Леха.

– Нет, дорогой, не надо. Уезжай отсюда. Гиблое место. Судьбы ломает. – Ирина Михайловна пошла к метро.

Еще через год Леха, проезжая мимо, увидел, что на месте типографии светится вывеска ресторана, а в редакции появились сторонние фирмы – туристические, нотариальные. Целые этажи пошли под сдачу в аренду. А еще позже здание рядом снесли и собирались построить новое, вроде как гостиницу. Потом еще одно уничтожили до фундамента, ходили слухи, что под элитный дом. От парковки, которой руководил Леха, ничего не осталось. Появились новые, официальные. Его лучшие годы жизни вырывали с корнями, уничтожали. Леха работал таксистом и старался не брать заказы в том районе. Ему становилось физически больно проезжать по тем улицам, переулкам. Родным, знакомым до последнего дома… который… того уже нет и этого нет. Там шлагбаум – не проедешь, здесь – новый знак, одностороннее движение.