Текст книги "Драматург"
![](/books_files/covers/thumbs_240/dramaturg-53646.jpg)
Автор книги: Кен Бруен
Жанр: Зарубежные детективы, Зарубежная литература
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 3 (всего у книги 10 страниц) [доступный отрывок для чтения: 3 страниц]
5
Работать над делом все равно что прожить еще жизнь. Вы можете ходить опустив голову, копать, но потом что-то происходит, и мир уже не такой, каким вы его себе представляли. Внезапно вы все видите по-другому, как будто мир сменил окраску, спрятал то, что раньше было на виду, и обнажил то, что вы раньше не замечали.
Роберт Крес. «Реквием по Лос-Анджелесу»
На следующее утро я читал интервью с Марком Ивансом, продюсером классного британского ужастика под названием «Мой маленький глаз». Одно высказывание Иванса пробудило во мне разнообразные воспоминания.
«Наши камеры не показывают вам, где происходят события, они следуют за ними».
Я сидел и раздумывал, почему эти слова произвели на меня такое впечатление. Была ли это хитрая метафора, характеризующая всю мою жизнь, или просто умное предвидение? Я сварил себе кофе. Я перешел на настоящий кофе, да, да, на зерна, фильтры и все прибамбасы. Больше всего мне нравился аромат: дайте кофе свариться, закипеть и разрешите аромату оттолкнуться от стен. Мне никогда не приедалось это ощущение. Каждое утро, если вы добирались до пекарни Гриффина, вы получали батон хлеба, который они называли грайндер. А черт, за этот хлеб можно было отдать душу; по мере приближения к пекарне запах свежего хлеба усиливался, заполняя всю верхнюю часть улицы, и вдыхать этот аромат было настоящим наслаждением. Это что-то необыкновенное, словами не описать.
Настоящий кофе я покупал тут же поблизости. Если вы всю жизнь пили растворимый кофе, то вы просто обалдеваете. Настоящий кофе это нечто, к его вкусу невозможно привыкнуть. Кроме того, он невероятно бодрит: две чашки – и вы способны летать. Прежде я глотал кофеин, лишь стремясь слегка облегчить похмелье.
Выпив кофе, я закурил первую сигарету. Мое стремление ограничиться пятью сигаретами в день не приносило результата, но я подумаю об этом позже. Я надел белую рубашку, черные брюки, посмотрел на себя в зеркало. Похож был на человека, продающего нечто такое, что никому никогда не понадобится. Глаза ясные и блестящие. Полгода чистой жизни – и вот вам результат. Если бы я только смог переслать это послание своей душе.
Вынув блокнот, я просмотрел ту скудную информацию, что имелась у меня относительно Сары Брэдли: двадцать лет, студентка, последний курс. Она жила в доме номер тринадцать в парке Ньюкасл. Местечко не самое благополучное. Я посчитал, что все это расследование займет от силы десять минут. Светило солнце, и я постоял некоторое время на Эйр-сквер. На траве расположились многочисленные любители загара. К вечеру они будут красными и покроются волдырями – уж такое в Ирландии лето.
Когда я проходил мимо кафе «ДВС», что-то заставило меня заглянуть в окно. Сердце подпрыгнуло. За столиком сидела Энн Хендерсон, любовь моей жизни. Я расследовал самоубийство ее дочери и влюбился. Энн отпугнуло мое пьянство. Излечился ли я от этой любви? Черта с два.
Все мои инстинкты подсказывали: иди дальше. Я уже было собрался последовать их совету, но опущенные плечи Энн и то как она сидела, – в общем, я решил, что с ней приключилась беда. Голос в моей голове спросил:
– Разве теперь это твоя проблема?
Да, разумеется.
После того как Энн меня бросила, она связалась с полицейским по имени Коффи. По памятным словам старшего инспектора Кленси, тот был большим, толстым козлом.
До меня дошли слухи, что они недавно поженились. Я надеялся, что они куда-нибудь переедут, лучше всего… в Албанию. С той поры мне удавалось их всячески избегать.
Я толкнул дверь, подошел и сказал:
– Энн.
Она подскочила. Не слишком высоко, но все же. Подняла голову, и я сразу увидел синяк на ее левой скуле. Я видел достаточно много в своей жизни, и этот синяк мог иметь только одно объяснение. Нарвалась на кулак. Ее глаза, самая лучшая ее черта, были затуманены слезами. Энн потребовалась минута, чтобы сконцентрироваться:
– Джек… Джек Тейлор.
Была ли она рада меня видеть? Нет, в глазах все та же тоска. Я показал на стул:
– Могу я сесть?
Не слишком сложный вопрос, но он произвел на Энн неожиданное впечатление – она, похоже, собралась сбежать. Я сел и спросил:
– В чем дело?
К нам подходила официантка, и Энн расплакалась.
– Эй, я только что пришел, – пояснил я, – моей вины тут нет.
Я жестом отослал официантку, потому что у нее был такой вид, будто она собирается позвать полицейских. Мне хотелось протянуть руку, коснуться Энн, но я понимал, что испугаю ее еще больше, поэтому я ждал. Ее плечи содрогались от беззвучных рыданий. Постепенно она успокоилась, взяла салфетку и, начав вытирать глаза, сказала:
– Извини.
Почему я не был одним из тех парней, которые в таких ситуациях вытаскивают белоснежный платок и помогают даме вытереть слезы? Я спросил:
– За что? Тебе плохо – это не преступление.
Она слегка улыбнулась:
– Наверное, я выгляжу ужасно.
В моих глазах? Да ни за что в жизни. Но я оставил эту мысль при себе. У меня родилась куча вопросов, но я проговорил:
– Как насчет кофе? И куска торта? Эй, я знаю, они тут пекут жуткий сырный торт.
Тут Энн взглянула на меня. В тот короткий период, когда мы были любовниками, она после секса обожала выпить горячего какао с куском сырного торта. А я? Испытывал только радость от того, что лежу рядом с ней, только сердцебиение. Она кивнула:
– Кофе бы не помешал. Извини, я выйду, чтобы подправить лицо.
Женщины – они такие. На ваших глазах они умирают от горя, потом идут в дамскую комнату и возвращаются оттуда кинозвездами. А мужики? Ну, они горевать не умеют, если не считать упаковки пива и стакана виски в качестве утешения. Я подозвал официантку. Та неохотно приблизилась, и я спросил:
– Как насчет двух кофе?
Она состроила гримасу человека, готового тебя убить, и пробурчала:
– Сливки?
– Хорошая мысль. Давайте в полном комплекте.
Официантка потопала прочь. Я решил, что она давно уже не перечитывала последние строчки «Дезидераты». Надо будет посмотреть, что говорит по этому поводу мой календарь с пурпурным сердцем. Уж пусть будет что-то стоящее, иначе ему уготована мусорная корзина. Принесли кофе. Хоть я лишь недавно стал экспертом, я сразу понял, что кофе растворимый. Его выдавал запах Неудивительно, что глянцевые журналы печатают статьи про кофеиновых снобов.
Вернулась Энн в обновленном макияже. Но глаза… они не отыскали прикрытия, во всяком случае эмоционального. Она робко улыбнулась, села и произнесла фразу, которая может похоронить любой разговор:
– Ну, Джек, расскажи мне все новости.
Может быть, дело в возрасте, или я стал раздражительным, но мне до смерти надоели болтовня, пустые разговоры, чтобы занять время. Я прямо заявил:
– Кончай с этим дерьмом.
Энн отпрянула, но я еще не закончил:
– Я не видел тебя сто лет, а ты несешь эту вежливую чушь. Тебя явно избили – и что?… Будем говорить о погоде? Кончай с этим, черт побери.
Бог мой. Я надеялся, что официантка не слышит. Энн уже была готова вскочить, затем взяла чашку и отпила глоток Рука у нее слегка дрожала. Она глубоко вздохнула:
– Ты знаешь, я вышла замуж?
Я кивнул, чувствуя глухую тоску в сердце. Мои глаза остановились на ее пальце, на блестящем золотом кольце. Энн бездумно поворачивала его. Из всех путей, которыми следует наш разум, особенно когда ему угрожают, я запомнил один, изложенный моим другом-психом Саттоном. Мы сидели в пабе в Северном Керри, одном из тех старых заведений, где даже в три часа ночи хозяин бросал на стойку ключи и говорил:
– Закройте все, когда закончите, ребята.
Вот-вот, именно такое редкое место, неоценимое сокровище. Я тогда все еще был полицейским и нес службу среди студентов. Я должен был усмирять студентов, разгонять вечеринки, где курили травку, вытаскивать ребятишек из реки – обязанности, которые сводят вас с ума. У меня было два дня выходных, и мы с Саттоном всерьез запили. Под всерьез надо понимать, что пили мы без продыха. Даже во время похмелья. Саттон руководил процессом и как раз наливал две кружки пива, стоя за стойкой. Он поставил кружки, чтобы осела пена, и взял пригоршню яиц, плавающих в какой-то жидкости в сосуде, стоящем на нижней полке.
– Маринованные, чтоб меня украли… наверное, вроде нас. Хочешь попробовать?
Я отказался, так что он съел два яйца, и пока жевал, проговорил:
– Джек, я не рассказывал тебе о мужиках, которые играют со своим обручальным кольцом?
Я помнил, но ответил отрицательно.
Саттон откинул голову назад, сунул целое яйцо в рот и принялся жевать, как лошадь. Сказал:
– Те парни, которые балуются со своим обручальным кольцом, одержимы сексом.
Я не принял его заявление всерьез, пожал плечами, но в последующие годы стоило мне увидеть мужика, крутящего свое обручальное кольцо, как я думал: «Ого!»
Вернемся к Энн, к ее вопросу, знал ли я о том, что она вышла замуж. Еще бы мне не знать. Ответил:
– Да, слышал.
Она направила взор куда-то над моей головой и начала:
– Тим, мой муж, он неплохой человек, но он иногда… выходит из себя.
Я подумал про себя: «Вот как вы теперь это обозначаете». Вслух же произнес:
– Из-за чего?
Она взмахнула рукой:
– Теперь в полиции все иначе, не так, как в то время, когда ты служил, Джек Сегодня почти невозможно быть полицейским. После Эббилары, после того случая, когда учитель убил свою дочь, люди возненавидели полицию. Тима это так злит… что он иногда не сдерживается. Это у него помимо воли.
Вот вам самое часто употребляемое оправдание в ирландской психологии. Неважно, какие пакости совершаются, какое зло причиняется, песня остается той же: «У него это помимо воли».
Разумеется, все это чушь, все-то они понимают, да еще и злорадство потом испытывают. Если вы когда-нибудь достигните уровня прощения, ваша молитва может быть только такой: «Отче наш, прости их, хотя они ведают, что творят».
Я потянулся за сигаретой. Теперь уже и моя рука дрожала.
– Ах, Джек, эти сигареты тебя убьют.
Пришлось прикусить язык, чтобы не сказать: «Скорее, такие парни, как твой муж».
Чтобы протянуть время, я отпил глоток кофеина, и мне слегка полегчало.
– Так он тебя бьет? – спросил я после паузы.
Этот стыд на ее лице, жуткий взгляд жертвы, которая считает, будто она заслуживает этого наказания, что усиливает ужас преступления.
Господи.
Энн ответила:
– На него очень давили, обвинили во взяточничестве. Тиму нравится быть полицейским. Если бы он им не был… он бы…
Тот Тим Коффи, которого я помнил, способен построить гнездо в вашем ухе и взять с вас же арендную плату. Тот еще тип придурка, самый большой человек в полиции, хотя вся правда в том, что он просто большой. Как все хулиганы от природы, Коффи способен выжить всюду. Я сказал:
– Что бы с ним тогда случилось? Он бы кончил, как я?
По ее лицу я понял, что она не это хотела сказать. Она, как говорят американцы, «не соединила точки» или «не просчитала». Я внезапно вздрогнул, сообразив, что Энн, скорее всего, вообще обо мне не думает.
Она взглянула на меня:
– Извини, Джек, я ничего такого не хотела сказать. Короче, я начала канючить: женщины обычно так делают, когда напуганы. Я пыталась перестать, но во мне как дьявол засел. У Тима плохой характер, и он не сдержался.
Последнее новшество для оправдания насилия. «Не сдержался» – вместо того чтобы назвать его злобной сволочью. Мужик убивает всю свою семью и говорит: «Я не сдержался».
Я тоже готов был перестать сдерживаться. Спросил:
– Это первый раз?
Энн выставила все свои колючки:
– Прости?
– Он навалял тебе в первый раз?
– Да.
Она лгала, я мог это понять, может быть, даже посочувствовать немного. Тут ей пришла в голову мысль, и она встревоженно проговорила:
– Ты ведь ничего не будешь делать, Джек?
– Делать? Что я могу сделать? Он ведь полицейский.
Тут наступил самый тяжелый момент. Энн схватила меня за руку, и меня будто электричеством ударило. Черт, ты строишь стену вокруг своих чувств, настоящую крепость, чтобы изолировать свои нервные окончания, и какое-то легкое прикосновение – и вся крепость рассыпается. Блин. Она умоляла меня:
– Джек, я хочу, чтобы ты мне пообещал. Дай мне слово.
Я встал, почувствовав нечто вроде головокружения и уж определенно тошноту. Достал какие-то деньги, рассыпал их по столику и сказал:
– Этого я тебе обещать не могу.
Выйдя из кафе, я обнаружил, что льет дождь. Когда, твою мать, он успел начаться? Моя белая рубашка промокла, а проезжающая машина залила грязной водой мои брюки. Я вполне мог кого-нибудь убить. Свернул налево, бормоча себе под нос:
– Мне нужно провести расследование. Вот чем я займусь – расследованием.
Человек, показавшийся мне знакомым, проходя мимо, заметил:
– Это плохой признак – говорить самому с собой.
Еще бы мне не знать!
6
Зло рождается из нашего нежелания признать собственные грехи.
Скот Пек «Людилжи»
Когда я вошел в парк Ньюкасл и направился к дому, где жила Сара Брэдли, мне приходилось подталкивать себя и убеждать. Мой внутренний голос изрекал: «Какая пустая трата времени, не говоря уже о безрассудстве».
Я постучал, и дверь мне открыла на редкость уродливая девица в комбинезоне и с босыми ногами. Кстати, грязными.
Она рявкнула:
– Что надо?
Вот так, не больше и не меньше.
Очень хотелось сказать: «Ноги бы сначала помыла».
Начав действовать, я первым делом взмахнул перед ее носом своим бумажником, где были просроченные водительские права и пропуск в библиотеку.
– Извините, что беспокою. Я из страхового общества, у нас есть страховка на вашу бывшую соседку, Сару Брэдли. Мне необходимо кое-что уточнить.
Девица крикнула через плечо:
– Пег, тут мужик из страхового общества, ты в пристойном виде? О… я Мэри.
Я не расслышал, что ответила вторая девушка, но приветливости в ее ответе я не уловил. Мэри жестом разрешила мне войти и пошла впереди меня через холл. В нос ударила студенческая смесь запахов карри, грязных носков, пива, пота и дружеских вечеринок Пег в смысле внешности тоже оставляла желать много лучшего, но ее это не волновало. Она спустилась по лестнице в ночной рубашке с глубоким разрезом, широко зевая. По ее движениям легко было догадаться, что она знает, как использовать свое тело.
Она сказала с акцентом Бивиса/Батхеда:
– Черт, мне бы кофе поскорее.
Возможно, она не изучала «Клюлесс», но явно брала уроки у «Попьюлар».
Я смотрел на последние ступеньки лестницы, где умерла Сара.
Пег предложила:
– Давайте обоснуемся на кухне. Теперь она уже превратилась в Сьюзан Сарандон. В кухню как будто попала случайная бомба. Шмотки, книги, диски, пустые картонки из-под китайской еды (во всяком случае, я надеялся, что они пустые), колготки, лифчики, бутылки из-под вина с огарками свечей, рваные газеты.
Мэри принялась варить кофе и спросила:
– Вам надо?
– Нет, спасибо.
Я пристроился на жестком стуле, достал блокнот.
– Всего несколько вопросов и… меня как ветром сдует.
Пег не придала значения моим словам и кокетливо взглянула на меня поверх чашки:
– Вы похожи на полицейского.
Я одарил ее своей робкой улыбкой, как будто девушка мне польстила. Я плохо себе представлял, как должен улыбаться страховой агент, и решил, что улыбка должна быть хищной. Я спросил:
– Сара была неуклюжей? Я хочу сказать, вам не показалось странным, что она вот так упала?
Пег взглянула на Мэри, я попытался расшифровать ее взгляд, но мне это не удалось. Пег порылась в груде смятых сигаретных пачек, нашла одну сигарету, закурила и повернулась к Мэри:
– Он спрашивает, не ширялась ли она, не пила ли. Я верно вас поняла? Затем он напишет это в отчете – и большой привет деньгам.
Я изменил свое мнение о Пег, ее жестком взгляде, языке тела, на котором она посылала всех куда подальше, и решил, что могу вступить с ней в игру.
– Так была или не была? – гнул я свое. – Любила ли оттянуться? Она ведь была студенткой, это считается в порядке вещей, лучшие годы и все такое.
Пег бросила сигарету в чашку, покрутила ее, прислушиваясь к шипению гаснущего окурка. Сказала:
– Вы ведь козел, вы это знаете?
Мне все больше нравилась эта девушка, вне всякого сомнения. Мэри взяла книгу, решив, что на меня можно больше не обращать внимания, и спросила у Пег:
– Тебе еще нужно это читать?
Я разглядел заглавие: «Одинокие кости», Элис Сиболд. Книга начиналась так:
Меня звали Салмон, как рыбу. Первое имя Сюзи. Когда меня убили, мне было четырнадцать лет.
Пег театрально пожала плечами и произнесла:
– Ненавижу все эти слащавости.
Мэри повернулась ко мне и пояснила:
– Эта Сюзи, которая в книге, ее убили. Наша Сара умерла в результате случайного падения, так что платите эти гребаные деньги и отваливайте.
Я не успел среагировать, как вмешалась Пег:
– Разве я не читала в «Гардиан» интервью с Элис Сиболд?
Мэри улыбнулась со злобным удовлетворением. Для этого выступления ей требовалась мужская аудитория.
И тут появился я.
Она не потерла руки от ликования, но оно находилось рядом, по соседству. Мэри начала:
– Элис было восемнадцать, она была студенткой, и по дороге домой ее изнасиловали. Преступник насиловал ее кулаком и пенисом, потом он ее избил и помочился ей на лицо. Когда она в тот вечер вернулась домой, отец спросил у нее, не хочет ли она поесть.
Мэри помолчала, и я понял, что дальше будет еще круче. Она продолжила:
– Элис ответила: «Было бы неплохо, если учесть, что за последние сутки у меня во рту были всего один крекер и один пенис».
Впервые за всю свою идиотскую жизнь я поступил мудро: я не сделал ничего. Они уставились на меня в ожидании, я смотрел на них.
Первой подала голос Пег:
– Что-нибудь еще, мистер… как вас там? Нам бы хотелось продолжить другие дела, например наши жизни.
Я встал. Меня выставляли специалисты. И явно переиграли.
– Можно взглянуть на экземпляр книги? – попросил я.
Мэри подозрительно спросила:
– Элис Сиболд?
Я ответил, внимательно наблюдая за их лицами:
– Экземпляр книги Синга, которую нашли под телом.
Пег пожала плечами, снова принялась варить кофе. Любопытно, насколько основательно она сумеет себя завести.
Она сказала:
– Книга в шкафу… потому что… именно там мы держим книги.
Пег произнесла все это медленно, точно обращаясь к недоразвитому ребенку, но, черт возьми, я тоже могу быть терпеливым. Я спросил:
– Могу я на нее взглянуть?
Мэри с грохотом выскочила из комнаты, оставив меня со своей накофеиненной подругой. По прошествии нескольких секунд она вернулась, протянула книгу, говоря:
– Я вам это отдаю – и вы исчезаете?
– Как ветерок в Мидленде.
Я опустил книгу в карман и сказал:
– Вы были на диво щедры со своим временем.
Пег протиснулась мимо меня, почти задев меня плечом. Не совсем, но намерение было очевидным. Еще она сказала:
– Говнюк.
На этой ноте я удалился.
Я решил изучить книгу позже, а пока долго гулял по набережной, купил гамбургер, большую колу и уселся на скалу. Я отказывался думать об Энн Хендерсон и пожалел, что не взял с собой плеер. Я еще не перешел на диски и, как какой-то динозавр, все еще пользовался кассетами.
Именно в этом месте я слушал Брюса и «Пустое небо». То, что они наконец выпустили новый альбом, должно было стать радостной вестью. В этом и есть безумие, и то, что вы способны это признать, не делает вам менее безумным…
«Вам нужны выпивка, дурь и музыка».
Простите, они нужны мне. Это иллюзия. Бутылка виски, упаковка «Лоун Стар» – и… вы готовы зажигать. От чашки чаю такого эффекта не дождешься. Джонни Дюган, саундтрек всей моей жизни, тоже выпустил новый альбом, и я уже слышал «Неприкасаемые» – самую лучшую песню о тоске всех времени и народов. Забудьте Айрис де Мент с ее песней, посвященной отцу, или «Я тоскую» Питера Гейбриэла. Тут перед вами ПЕСНЯ. Она не просто достает меня, она режет меня на куски.
Я закурил и принялся вспоминать то время, которое я провел с отцом. Мы стояли на этих самых камнях и ловили макрель. В те годы почти весь город выстраивался вдоль залива, рыба буквально сама шла в руки. Мы принесли домой шесть штук, и мать выбросила рыбу в помойку.
Пауло Коэльо в романе «Книга воина света» писал:
Воин света иногда изумляется, почему он постоянно сталкивается с одними и теми же проблемами, затем соображает, что он застрял на них, не пошел дальше, поэтому урок повторяется, дабы он научился тому, чего он не хочет знать.
Я не знал тогда, и, пожалуй, не знаю и сейчас, что двигало моей матерью. Догадываюсь, что это была ярость, но откуда она бралась и на кого была направлена, я не хотел знать.
После инсульта за ней присматривала постоянная сиделка. Затем мать попала в больницу из-за воспаления почки. Во время своего последнего визита я заметил, что, несмотря на напряжение, речь ее стала значительно свободнее, катетер был вставлен, и я старался не смотреть. Она сказала:
– Я теперь могу сама это делать.
Потрясающе, верно?
Слушать, как крутая женщина хвастается, что может сама пользоваться туалетом.
Это неправильно.
Я подумал: «Крутое дерьмо».
Никакого каламбура не имел в виду. Меня вообще редко тянет сострить, когда я трезв.
Я в последний раз взглянул на залив и повернул к городу, припоминая последнюю строчку из поэмы Педрега Пирса, печальную такую. Остановился у Грэттан-роуд и ощутил меланхолию, глубокую, как обманчивая память. Помните, какой успех выпал на долю «Форинер», когда они спели «Хочу знать, где любовь»? По каналу, где транслировали ностальгическую программу о роке, я однажды поймал вариант с церковным хором. Ну, это впечатляло. Я напевал эту мелодию всю дорогу до Клады.
Уже наступил вечер. В гостинице я поздоровался с миссис Бейли.
Она заметила:
– Надо же, вы прекрасно выглядите, даже румянец на щеках.
Ветер постарался.
Миссис Бейли протянула мне конверт, говоря:
– Не знаю, кто его принес. Я как раз отошла на минутку.
На конверте было напечатано: Джеку Тейлору. Я вскрыл письмо и прочел:
Джек, не мог бы ты со мной встретиться в девять вечера на Фэйер-Грин?
Внимание! Это не конец книги.
Если начало книги вам понравилось, то полную версию можно приобрести у нашего партнёра - распространителя легального контента. Поддержите автора!Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?