Текст книги "Ожидая тебя"
![](/books_files/covers/thumbs_240/ozhidaya-tebya-6955.jpg)
Автор книги: Кейси Майклз
Жанр: Зарубежные любовные романы, Любовные романы
Возрастные ограничения: +18
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 6 (всего у книги 19 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]
Глава 10
Мери торопливо вошла в большую гостиную: удобные бриджи и высокие сапоги для верховой езды не стесняли ее движений. Она кивнула в знак приветствия Генри Шерлоку, который тут же начал вещать о чем-то, что совершенно ее не интересовало. Все утро она объезжала поля и была недовольна тем, что ее позвали, чтобы встретиться с Генри. Наверняка он собрался сообщить ей какие-нибудь плохие новости. «У него это так хорошо всегда получается», – со вздохом подумала она.
Она не стала садиться, а направилась через всю комнату к большому, до блеска отполированному зеркалу, висевшему над старым, изрезанным, но тоже отполированным столиком. Возможно, Колтрейн-Хаус и разрушается, но Хани Максвелл по крайней мере старается содержать эти руины в чистоте.
Мери вполуха слушала монотонный рассказ Генри Шерлока о финансовом состоянии дел. Посмотрела на себя в зеркало, состроила гримасу и небрежно потрогала свои встрепанные кудри. Она отращивала волосы, чтобы они спускались ниже плеч и их можно было либо распускать, либо перевязывать кожаным ремешком. Сегодня она явно совершила ошибку, не перевязав их. После ванны ей придется потратить несколько часов, чтобы распутать это гнездо.
Мери наклонилась поближе к зеркалу, вынула из кармана носовой платок и уголком стала доставать из глаза попавшую туда соринку. Потом поплевала на платок и потерла пятно грязи на щеке. Вообще-то она избегала зеркал. Глаза у нее слишком большие, слишком голубые, а уж рот – шире не бывает. В отличие от Джека ее не брал загар, зато веснушек было хоть отбавляй, и это всегда ее раздражало. Надо все-таки надевать шляпу, когда светит солнце, подумала она. Но как неохота даже думать об этом!
Засовывая носовой платок в карман узких бриджей, она заметила, что белая мужская рубашка слишком облегает ее полную грудь. Она недовольно поморщилась: наверное, следует надевать сверху жилет даже в такую теплую погоду, как сегодня. Грудь была сейчас гораздо больше, чем в то время, когда она только набухала, вызывая у Джека отвращение. Сколько ей тогда было лет? Тринадцать? Четырнадцать? Казалось, это было так давно. Или только вчера.
Против обыкновения, Мери, оценивая себя, довольно долго смотрела в зеркало. Скоро она вступит в зрелый возраст. Ей исполнится двадцать два. В это трудно было поверить, но через три месяца ей стукнет двадцать два. Или через пять месяцев, а может, и через один. Мери не знала на самом деле точную дату своего рождения.
Праздновали его тридцать первого июля. Клэнси и Клуни выбрали эту дату, потому что никто не хотел спрашивать Августа, знает ли он, когда она родилась. В ее памяти остались воспоминания о чудесных днях рождения, о вечеринках, которые устраивали в ее честь, о глупых, но трогательных подарках, которые она получала. А в день, когда ей исполнилось тринадцать лет, Клэнси, Клуни и все слуги специально для нее сыграли в большой гостиной «Сон в летнюю ночь». Джек сыграл роль Пака. Как же много было у нее приятных воспоминаний!
Она заморгала, сдерживая слезы, которые всегда наворачивались, когда она вспоминала Клэнси и Клуни. Своих дорогих, дорогих друзей. Они были ее единственной семьей, но ей и не нужна была другая.
А потом, отвернувшись от зеркала, она улыбнулась и обхватила себя руками. Да, ее дорогие друзья умерли. Но они не ушли. Однако она не смела ни с кем этим поделиться, а то еще, чего доброго, подумают, что она от горя свихнулась. Но она была уверена, что Клуни и Клэнси были здесь, в Колтрейн-Хаусе, потому что они все еще, как и она, ожидают возвращения Джека.
Всю свою жизнь она ждала Джека.
Она крепко сжала полные губы. Неужели ей скоро будет двадцать два? Как далеко двадцать два от пяти, от двенадцати, от семнадцати. Но она прожила все эти тяжелые годы, и возврата к прошлому нет. Ни ради Джека, ни ради кого-либо другого. Она сказала себе это в ту ночь, когда легла в свою одинокую постель. И все же она ждала Джека, думала о нем, беспокоилась о нем, скучала по нему всем сердцем.
Она глянула на Генри Шерлока – этот человек всегда был в ее жизни. Он, как и Кипп, остался в отличие от того человека, который уехал. Шерлок сидел на одном из диванов, стоявших друг против друга по краям низкого круглого стола. Под потолком висела большая люстра, освещавшая скудную обстановку. Ей следовало бы распорядиться передвинуть мебель. Люстра висела прямо над головой Шерлока, а она должна освещать стол. Ладно. После того как починят погреб и она проследит за уборкой урожая, у нее будет время заняться перестановкой мебели в салоне.
О чем она только думает? Надо послушать, что говорит Генри. Но она никак не могла заставить себя слушать.
Сердитый, верный и скучнейший Генри! Ему, должно быть, не меньше пятидесяти. При абсолютно седой голове его тело было на удивление мускулистым, крепко сбитым. От него почему-то всегда пахло лимонными каплями, и он знал о Колтрейн-Хаусе все – как о поместье, так и о его финансовом положении. Во всяком случае, гораздо больше, чем она когда-нибудь надеялась узнать.
Она никогда не считала его другом, даже когда он был моложе. Он был и всегда оставался Генри Шерлоком, всегда под рукой, когда это было нужно, и всегда в стороне, когда его услуги не требовались. Она считала его частью Колтрейн-Хауса и частью Августа Колтрейна. Она начала его замечать последние два года, потому что он стал лучше одеваться – как лондонский джентльмен, а не как деревенский житель или незаметный управляющий.
Лично она считала, что он становится все более странным: зачем ему продолжать трудиться в Колтрейн-Хаусе, если он унаследовал немалые деньги от своей тетушки и построил собственный дом неподалеку?
Все же она была ему благодарна за то, что, даже неожиданно разбогатев, он продолжал выполнять у нее обязанности управляющего. Он вел бухгалтерию, занимался уплатой оставшихся долгов Колтрейна, давал советы, как вести дела поместья, когда она к нему обращалась. Он даже отказался принимать плату за свои услуги. Она всегда будет ему благодарна за то, что он сделал для нее, для Джека. Он спас их. Спасал не единожды.
Она предполагала, что это дает ему некоторые права в отношении ее. Он был из тех аккуратных людей, которые желали, чтобы все было в полном порядке, все на своих местах. Однако все чаще она ловила себя на том, что ей не хочется, чтобы он поучал ее, наставлял, как она должна себя вести, где ее место в жизни – в том смысле, как это понимал Генри Шерлок. Это означало стать зрелой дамой в двадцать два года. Ей не нравилось, когда ей указывали – для ее же пользы, разумеется, – что для нее хорошо, а что – нет.
Она вздохнула и попыталась сосредоточиться на том, что говорил Генри… Еще один долг Августа, еще один неоплаченный им счет. Неужели он не может просто расплатиться по счету, не докладывая ей об этом, особенно после того, как она так славно поскакала по полям? Он же знает, что она доверяет ему. Где бы она была, если бы не доверяла Генри?
Вдруг из монотонного бормотания Шерлока она выхватила слово, которое до сих пор от него не слышала.
– Минуточку, Генри. Простите, что я вас перебиваю. Вы как будто употребили слово «расторжение», хотя я в этом не уверена. И при этом вы упомянули имя Джека. Или мне показалось?
Генри Шерлок посмотрел на нее своими странными бесцветными глазами, и уголки его губ опустились. Обычно она только смеялась, когда он пытался быть с ней строг, но его последние слова отнюдь не показались ей поводом для веселья.
Шерлок откашлялся и сказал медленно, но решительно:
– Мы обсуждаем Джона в общем смысле, Мередит, и то, какую он собой представляет проблему в смысле твоего благосостояния. Принимая во внимание сложившиеся обстоятельства, я и затронул, в частности, вопрос о расторжении вашего с Джеком брака. Я тщательно все изучил и считаю, что оно возможно. Но ты меня не слушаешь, Мередит. Я же вижу.
Мери натянуто улыбнулась. Уж лучше обсуждать старые долги Августа или какие-либо новые проблемы, касающиеся поместья. Ни для кого не было секретом, что она не желала обсуждать Джека.
– Извините, Генри. Я признаю, что была немного рассеянна. Но я не могу согласиться на расторжение брака, если вы это имели в виду. Это невозможно. Если я на это соглашусь, куда мне деваться? Колтрейн-Хаус принадлежит ему, и только через него – мне. Я потеряю Колтрейн-Хаус, а это мой дом, Генри, и я никуда отсюда не хочу. А теперь, когда мы с этим покончили, что еще вы хотели бы со мной обсудить? Крыша в западном крыле снова протекает. Мне нужно знать, сколько я могу потратить на ремонт.
Люстра над головой Генри Шерлока нежно позвякивала, а в носу у Мери защекотало от легкого запаха камфоры. Она взглянула на люстру и вздохнула.
– Ты можешь потратить двадцать фунтов на ремонт в этом квартале, Мередит, не более.
– Спасибо, Генри, – вежливо ответила она. – Я надеялась на большее, но уверена, вы лучше меня знаете, как распределять расходы.
Генри нахмурил брови, и Мери поняла, что он собирается вернуться к тому, что заботило его так же сильно, как страшило се.
– Да, Мередит, Колтрейн-Хаус принадлежит Джеку. Все принадлежит ему. Ему, а не тебе. Вот о чем я хотел бы поговорить.
Мери не понимала, что Генри имеет в виду. Он не открыл ей ничего нового.
– Выпейте чашку чаю, Генри, – предложила она, садясь на противоположный диван у столика, куда Хани по приезде Генри поставила серебряный чайный сервиз. – Я положу вам в чашку побольше сахара, чтобы подсластить ваше настроение. Или вас еще что-то беспокоит?
Она взяла чашку и подставила ее под носик чайника.
Горячий чай наполнил чашку… потом перелился через край, замочив вышитую салфеточку, отчего та сразу стала коричневой.
– Что вы сказали? – рассеянно спросила Мери, поставив чайник на поднос. – Повторите, пожалуйста, то, что вы только что сказали, Генри, будьте так добры.
– Ах, – промурлыкал Шерлок, развалившись на диване и закинув нога за ногу. Ей вдруг захотелось ударить его. – По крайней мере сейчас ты меня слушаешь. Тебя, по-видимому, не заботит, что фонды для поддержания Колтрейн-Хауса почти исчерпаны. Для тебя, похоже, не имеет значения, что главный кредитор твоего покойного опекуна грозит пагубными последствиями, если мы не заплатим ему значительную сумму до конца года. На тебя не производят никакого впечатления глупые усилия поддержать разваливающийся дом, в котором мы сейчас с тобой находимся. И вправду эти усилия ни к чему не приведут: дом перейдет к кредиторам Августа, то есть теперь кредиторам твоего мужа. Однако стоило мне упомянуть имя Джона, и ты вдруг не просто меня слушаешь, ты просишь повторить, что я сказал!
Склонив голову, Мери постаралась взять себя в руки, не желая, чтобы управляющий обрушил на нее одну из своих нотаций.
– Извините, Генри, я действительно невнимательно вас слушала. Но разве вы не сказали, что Джек возвращается домой? Вы не могли такого сказать. Или?..
Громадная люстра над их головами снова зазвенела, на этот раз громче.
Генри вскочил и посмотрел на потолок.
– Ты слышала? Мередит, эта люстра разваливается. Я не удивлюсь, если однажды этот монстр свалится нам прямо на голову.
– Вам на голову, Генри. Мне кажется, меня она не заденет: я сижу слишком далеко. – Мери салфеткой промокала разлитый чай. Ей хотелось плакать, рыдать, скрежетать зубами – все, что делают женщины в минуту большого волнения. Но ее другая суть – сидевший в ней глупый ребенок – хотела танцевать и прыгать. Клуни и Клэнси, конечно, предпочли бы в таком случае танцевать.
Но правда ли это? Неужели Джек действительно возвращается домой? Она отказывалась в это верить. Или, лучше сказать, не смела в это поверить.
– Возможно, вы и правы насчет люстры, Генри, – сказала она, все еще стараясь взять себя в руки. – Август и его гости частенько пользовались ею как мишенью для стрельбы. Видите следы от пуль в потолке? Загляните в свои книги и посмотрите, нельзя ли выкроить несколько фунтов, чтобы укрепить люстру.
– Несколько фунтов? Сначала ты хочешь починить крышу, теперь – люстру. Да у тебя не только фунта, пенса на все это не найдется, Мередит. Август заложил эту руину по самую крышу, а я работал за десятерых все эти годы, сдерживая кредиторов пустячными выплатами. Я не люблю жаловаться, Мередит, но это, знаешь ли, было нелегко.
– И вы замечательно справились, Генри. Я вам так благодарна, – уверила его Мери. – Вернемся к тому, о чем вы говорили. До вас, видимо, дошел какой-то слух? Сколько слухов мы слышали за эти годы! Не меньше дюжины. Ни один из них не подтвердился. Почему же вы сейчас так уверены? Неужели вы поверили им? Это на вас не похоже, Генри.
– На сей раз это не просто слух, Мередит. – Генри погладил подчеркнуто опрятные кружева вокруг ворота рубашки и снова сел, поглядывая на люстру. – Я был крайне удивлен, получив сегодня утром письмо из Лондона. От Джона. Он вернулся в Англию и объявил о своем решении прибыть в Колтрейн-Хаус через десять дней.
– Письмо? От Джека? Вы говорите совершеннейшую неправду, Генри. – В ушах у нее громко зазвенело. – Если бы это было правдой, вы сказали бы мне об этом, как только я вошла в комнату.
– Все в свое время, Мередит. Брак удастся расторгнуть, хотя это будет нелегко. Но когда сюда вернется Джек… Ах, Мередит, ты же помнишь, он уехал, потому что не был с тобой счастлив. Я только пытаюсь продемонстрировать тебе наличие выбора. Например, тебя может не быть здесь, когда он приедет.
Мери постаралась справиться с дыханием и посмотрела на люстру. Она просто висела под потолком. Никакого звона.
– Понимаю, – тихо сказала она онемевшими губами. – Джек возвращается домой, а вы советуете мне убраться, так как считаете, что он не захочет меня видеть. Неужели вы думаете, он может причинить мне боль? Я не знала, Генри, что вы такого плохого мнения о Джеке.
– Наоборот, он мне всегда нравился, Мередит. Но мы все знаем его скверный характер. Я не хочу, чтобы ты снова страдала. Ты растрачиваешь свою молодость, заботясь о собственности Джека. Ты сможешь снова выйти замуж. Думаю, не слишком ошибусь, если скажу, что виконт Уиллоуби будет рад…
– Я замужем, – глухим голосом ответила Мери.
– Я забочусь о тебе, Мередит. – Генри, казалось, был искренен. – Джон написал мне, а не тебе. Неужели это ни о чем тебе не говорит? Он либо надеется не найти тебя в Колтрейн-Хаусе, либо, если ты здесь, не иметь с тобой ничего общего?
– Я его жена, Генри, – возразила она, надеясь, что в ее голосе прозвучит хотя бы намек на уверенность. – Если Джек возвращается домой, я, как его жена, буду здесь, чтобы встретить его.
– И ты, конечно, готова стать его женой в полном смысле этого слова. – Генри вздохнул… – А ты уверена, что он этого хочет? Возможно, ты и любишь его – хотя это скорее детская влюбленность, скорее мечта, чем реальность, – но ты уверена, что он видит ситуацию теми же глазами? Если бы он любил тебя, неужели он смог бы оставить тебя на целых пять лет?
– Нет, не думаю, – призналась она, встала, и, по-старушечьи сгорбившись, пошла к двери. Сейчас ей не требовалось неуклюжее сочувствие Генри. Сейчас ей хотелось остаться одной, чтобы подумать, поплакать, даже закричать.
В дверях она обернулась и произнесла, медленно выговаривая каждое слово:
– Вы не правы, Генри. Вы не знаете моих чувств. Да, я жду возвращения Джека. Чтобы убить его.
И выбежала из комнаты.
Между тем высоко под потолком шла другая беседа: две души, невидимые человеческому глазу, радовались хорошим вестям.
– Мы слышали, что он сказал, – радостно крикнул Клэнси и, схватившись за цепь, на которой висела люстра, сделал вокруг нее три оборота.
– Хи-хо, хи-хе, мой Джек возвращается ко мне! Клуни глянул вниз на сидевшего на диване Шерлока, который посмотрел на люстру и пробубнил:
– Рассыпается на куски. Весь дом рассыпается на куски, – и быстро покинул комнату.
– Ты прав, Клэнси. Джек точно возвращается домой. И она собирается его убить.
– Но она его любит, – сказал Клэнси, прижимая руки к груди. – Такая смышленая девочка и так любит моего Джека.
– Он ее не заслуживает, – запротестовал Клуни. На самом деле он был рад – столько забот свалится с хрупких плеч его дорогой Мери, когда вернется Джек! А когда счастлива Мери, счастлив и Клуни. Ведь это так просто!
– Клуни? – окликнул его Клэнси, снова устраиваясь между рожками люстры.
– Ты видел, что Шерлок улыбнулся, услышав, что Мери убьет Джека? Как ты думаешь, почему он улыбнулся?
Глава 11
Джек натянул поводья и остановил большого черного жеребца на вершине холма, на том самом месте, где его жизнь сделала резкий поворот.
Отсюда началась его долгая и трудная дорога к взрослению. Он тогда намеренно не прислушивался к своему сердцу, гасил в себе чувства. И обеими руками схватился за цинизм, как тонущий хватается за соломинку. И держался за него пять долгих, мучительных лет.
То были годы, когда он отказывался думать. Отказывался чувствовать.
Он решил, что ему не нужны ни дружба, ни любовь. Он отмел даже ненависть в пользу ежедневной погони за тем единственным, которое, как ему казалось, было необходимо. За деньгами.
Когда же борьба стала для него важнее, чем жизнь? Когда он превратился в того человека, каким нынче стал? Когда уподобился пустой раковине, наполняющейся банкнотами и недвижимостью? За деньги он покупал информацию, дававшую ему силу, равную… ну, уж конечно, не счастью.
Счастье – это ребенок, бросающий камешки в ручей. Счастье – это лежать на спине на свежескошенной траве и придумывать, на что похожи проплывающие над головой облака. Счастье – смотреть, как Кипп учит Мери фехтовать. Джек смеялся до слез, наблюдая, как озорная девчонка, отвлекая Киппа на какой-нибудь пустяк, втыкает ему прямо в сердце тупую рапиру.
Счастье – это Колтрейн-Хаус, такой, каким он хотел его помнить.
Счастье – это Колтрейн-Хаус, такой, каким Джек Колтрейн его сделает: он так много работал лишь для того, чтобы восстановить усадьбу. Жаль только, что Клэнси и Клуни уже нет в живых и они не станут частью его будущего, ведь в них заключалась большая часть его счастья в прежние времена. Они покинули его, так же как он покинул их.
Слишком поздно. Он вернулся слишком поздно. Он был так захвачен своими планами, что упустил действительно важное. Да, Колтрейн-Хаус – это важно. Но какой ценой?
Неужели намерение спасти Колтрейн-Хаус было достаточным, чтобы покинуть любимых и дорогих на целых пять лет, наблюдая за ними издалека? Неужели слишком долгое невозвращение лишило его шанса на счастье?
Джек вздохнул, услышав, как подъехал Уолтер.
– Судя по топографическому описанию, которое ты мне дал, – произнес Уолтер, – и принимая во внимание логику действий зеленого юнца, у которого волос на голове было больше, чем ума, ты прав: именно это место является отправной точкой твоего юношеского позора.
– Иди ты к дьяволу, Уолтер, – небрежно бросил Джек и улыбнулся. Но улыбка была печальной. – Ты бы видел, друг, какой мы тогда устроили кавардак: все кричат, куда-то бегут. Кипп старается быть одновременно в трех местах. Хани рыдает, орет и колотит барона своим деревянным башмаком. А я, идиот, пытаюсь остановить испуганных лошадей. А потом откуда-то, будто с неба, сваливается Мери… – Джек опустил голову, прикусив губу. – Господи, я тогда подумал, что она мертва.
– А когда оказалось, что она жива, – успокаивающе сказал Уолтер, – тебе захотелось убить ее. Совершенно непонятно почему.
– В запальчивости я мог сказать или сделать что угодно. А уж если выпью… – признался Джек, глядя на своего компаньона. Уолтер был великолепен. Другого слова не придумаешь. Высокий, широкоплечий, с темной кожей, благородным орлиным носом и черными как ночь, но с тонкими ниточками седины волосами, ниспадавшими на плечи. Его коричневый сюртук ловко сидел на нем. Простой галстук, коричневый жилет, темно-коричневые брюки обтягивали железные мускулы бедер. Уолтер был одновременно похож на банкира и дикаря, на боксера и премьер-министра, на разбойника и священника.
– Это верно. Ты достаточно сказал, будучи пьяным. Ты просил меня, в случае если твой отец еще жив, содрать с него шкуру – медленно и тупым ножом, – как только мы ступим на землю Англии, – сказал Уолтер, с удовольствием нюхая в петлице бутоньерку. – Но сейчас, когда он умер, я довольствуюсь тем, что помочусь на его могилу. Хочешь ко мне присоединиться?
– Я не заслуживаю твоей дружбы, – сказал Джек улыбаясь. – Если честно, друг, бывают моменты, когда ты меня по-настоящему пугаешь.
– Это все мой великий ум, – царственно улыбнулся Уолтер, склонив набок голову, принимая похвалу Джека. – Один мой вид иногда нагоняет на людей суеверный страх. А сейчас, полагаю, настало время расстаться. Отправляйся в Колтрейн-Хаус к своей невесте. – Одним быстрым и изящным движением он соскочил с двуколки. – Я останусь здесь, дам отдохнуть лошадям и обдумаю, каково мое место в этой маленькой судьбоносной точке вселенной.
– А кто же будет защищать мой тыл? Кипп сказал мне, что Мери меня презирает. – Джек снял шляпу, потом снова надел ее немного набекрень. – Помня характер Мери и зная, что Шерлок явно рассказал ей о моем прибытии, я уверен, что поскачу навстречу своей смерти. Хотя сдается мне, тебя это не слишком волнует.
Уолтер, привязав лошадь, уселся верхом на подгнившее бревно – то самое, которым Джек пользовался много лет назад, когда был Рыцарем Ночи, – и улыбнулся Джеку.
– У тебя есть преимущество – внезапность. Она знает, что наступление началось, но поскольку ты не сообщил Шерлоку точную дату приезда, она не знает, когда конкретно тебя ждать. Она нервничает, страшится встречи. Не спит, не знает, как поступить, беспокоится. А когда раздастся клич войны и прорежет воздух своим пронзительным звуком, она сделает одно из двух: либо примерзнет к земле и не сможет двинуться с места…
– Либо?.. – подсказал Джек, потому что Уолтер наклонился, чтобы снова понюхать в петлице букетик.
– Либо сделает в тебе огромную дырку. Другими словами, мой друг, будь осторожен, ладно? Я очень к тебе привязался, только не могу вспомнить, по какой именно причине. А-а, погоди. Вспомнил одну: у тебя доброе сердце, Джек. Но беда в том, что несколько лет назад ты спрятал его не туда, куда надо. Скачи вниз с холма и, может, ты его найдешь.
– Не знал, Уолтер, что ты такой романтик, – сказал Джек, поерзав в седле. – Я увижу тебя через час или два?
Уолтер кивнул, и Джек понял, что больше не может откладывать свое появление в Колтрейн-Хаусе.
Пустив коня медленным шагом, он ехал, разглядывая места, которые покинул пять лет назад.
Проехав поворот, выехал из-под деревьев и увидел большую лужайку перед домом. Солнце освещало яркими лучами огромное трехэтажное здание, отражаясь в многочисленных окнах. Многочисленные же плоские крыши украшало более двух дюжин труб, вдоль всего края вилась балюстрада из белого камня.
Сколько же раз Джек и Кипп вылезали на крышу, чтобы играть в прятки за высокими трубами? Сколько раз чуть не доводили добрейшего Алоизиуса Бромли до апоплексического удара, забираясь на балюстраду и бегая по ее краю (на высоте, между прочим, более шестидесяти футов от земли!). Даже Мери пыталась на нее взобраться. Вот когда Джек понял, что должен был чувствовать Алоизиус, наблюдая за эдакими детскими шалостями.
– Мы тогда думали, что никогда не разобьемся, – сказал Джек, похлопывая по шее своего коня, – что с нами ничего не может случиться, ничто не может причинить нам боль.
Он на приличном расстоянии объехал дом, не спуская глаз со стеклянного купола прилегающей к нему оранжереи, боковые стороны которой состояли сплошь из множества высоких окон. Вспомнилось, как здорово было лежать там на скамье и наблюдать через стеклянную крышу, как идет дождь или падает снег.
Он проехал мимо аллеи статуй, состоявшей из полудюжины причудливых изваяний. Не было ни единой целой статуи: у каждой не хватало либо руки, либо ноги, а чаще всего – головы. Он покачал головой, вспомнив, какую бойню здесь устраивал пьяный отец и его помешанные на стрельбе дружки.
Высаженные аккуратными рядами вечнозеленые деревья и кустарники заросли сорняками. Пруд с кувшинками, в котором некогда плавали золотые рыбки, затянуло тиной и ряской, один берег и вовсе обвалился.
Чем ближе Джек подъезжал к дому, тем больше были видны последствия набегов Августа. В двух кирпичных трубах зияли огромные дыры. Часть белокаменной балюстрады, особенно над парадной столовой, обрушилась и валялась на земле, разбившись на куски.
Длинная крытая галерея с высокими мощными колоннами, соединявшая центральную часть дома с восточным крылом, служила местом приятных прогулок в дождливую погоду. Сейчас штукатурка колонн облупилась: в течение по крайней мере двадцати лет их ни разу не белили. Одна из колонн была подперта каким-то корявым стволом, видимо, чтобы не упала.
Однако поля вокруг Колтрейн-Хауса были засеяны. Большое стадо тучных коров паслось на лугу. Домики арендаторов были крыты новой дранкой, а амбары полны более чем наполовину зерном. Овцы, пасшиеся на земле поместья позади заросшей ха-ха – как Мери восторгалась этим глупым французским названием, обозначавшим низкую изгородь, проходящую по канаве! – были упитанны и покрыты густой шерстью.
– Работа Шерлока, – выдохнул Джек, спешившись у конца кольцеобразного подъезда. Как и пруд, дорожка заросла сорной травой, к тому же в ней было множество выбоин: как и все остальное, она не чинилась годами. – Я знал, что мог па него положиться. Он следил за тем, чтобы поместье приносило доход. Но потратить хотя бы пенни на поддержание дома? Ну уж нет! Генри Шерлок никогда не позволил бы Мери израсходовать хоть пенс, если бы он не принес доход в удвоенном, а то и в утроенном размере. Содержать в порядке поместье, держаться за землю – самое главное для Генри Шерлока. Наряду с некоторыми другими вещами, – добавил Джек, стиснув зубы.
Приближаясь к массивным входным дверям, Джек в последний раз окинул здание оценивающим взглядом. Широкие ступени из белого камня и балюстрада были в пятнах и плесени. Через все три ступени шли широкие трещины. Массивные каменные вазоны по бокам дверей, когда-то засаженные вечнозелеными растениями, служили урнами.
Колтрейн-Хаусу нужны деньги. Огромные деньги.
Поскольку Джек очень медленно объехал дом, его могли увидеть из окон. Поэтому он решил, что предсказание Уолтера о военном кличе оказалось явным преувеличением. С этой мыслью Джек подошел к дверям и поднял до блеска начищенный медный молоточек. Но постучать не успел – двери распахнулись, и он увидел наставленное на него дуло охотничьего ружья.
– У тебя есть пять минут, чтобы повернуться и убежать, прежде чем я застрелю тебя на месте.
Джек не дрогнул. Он поднял одну бровь, потом медленно оглядел оружие и наконец встретился взглядом с весьма рассерженной молодой женщиной.
Это не могла быть Мери! Или могла? Те же огромные небесно-голубые глаза. Те же буйные кудри, хотя и более темные, чем он помнил, но такие же непокорные. И веснушки рассыпаны по носу и щекам. Единственное, чего не хватало – ее восхитительной, во весь рот, улыбки. Если он не ошибался, на ней были надеты одна из его старых рубашек, его бриджи, из которых он вырос и сапоги для верховой езды, которые он носил в двенадцать лет. Слава тебе, Господи. Она нисколько не изменилась.
Хотя исчезла ее жеребячья неуклюжесть. Она стала стройной и длинноногой. Красавицей. Невероятно прелестной. Высокая, хорошо сложенная, грациозная – если можно быть грациозной в руках с ружьем.
И она не улыбалась. Не бросилась на него, чтобы отомстить за обиду.
Она просто смотрела на него.
Джек только собрался было схватить и вырвать ружье, как чей-то голос сказал из-за дверей:
– Опусти ружье, Мери. Я же тебе сказал, что ты ничего не добьешься, если застрелишь его. Его надо отравить. Это немного медленнее, зато более болезненно, и тебя вряд ли за это повесят.
Мери сняла палец с курка как раз в тот момент, когда Джек оттолкнул в сторону дуло ружья и прошел мимо нее в большое фойе.
– Мистер Бромли? Алоизиус? Это вы? – спросил он, протягивая руки к седому старику. Он совсем не изменился, все так же три раза обматывал вокруг шеи шарф – и летом, и зимой. У него был все тот же вид старого мудреца с припухшими веками, он все так же остро шутил. Джек взял обе его руки в свои и крепко сжал. – До чего же приятно вас видеть!
– А мне тебя, Джек. – Голос старого наставника дрогнул, и его водянистые глаза заблестели. – По-моему, ты все еще должен написать мне работу по «Одиссее» Гомера? Чтобы завтра утром работа была у меня на письменном столе!
Джек усмехнулся, чувствуя, что напряжение постепенно спадает. Мери все еще держала ружье, правда, дулом вниз. Он понял, что имел в виду его бывший наставник, и поспешно согласился:
– Мы разопьем бутылочку-другую, и я расскажу вам свою одиссею сегодня вечером.
– По рукам! – сказал Бромли, хлопнув Джека по спине. – А потом мы будем обсуждать «Илиаду». Ты ее помнишь, Джек? Это про осаду Трои. Можешь захватить бумагу и ручку, чтобы делать кое-какие заметки.
Джек обернулся, чтобы взглянуть на Мери. Неужели это его жена? Господи! Было все еще трудно вообще думать о ней, а уж как о своей жене и подавно. Она определенно не была той Мери, какую он помнил. Мери, которую он подбрасывал на коленях, выхаживал, когда она болела скарлатиной, учил, как завязывать ленты шляпки, ставил синяк под глазом, когда она не желала ловить мяч.
Нет, эта была другой. Не товарищ по играм. Не та, что сидела на краю поля и болела за него во время футбола. Не тот глупый ребенок, который повторял каждый его шаг, учился у него, дразнил его, не подружка, старавшаяся расшевелить его, когда у него бывало плохое настроение, обожающая его, что бы он ни творил.
Но она не была и той Мери, которая застала его, когда он неловко щупал грудь служанки, после чего побежала к Киппу, чтобы сообщить, что его друг не лучше Ужасного Августа и его пьяных гостей.
И уж совершенно очевидно она не была той оскорбленной невинной девушкой, которую его отец лишил ее собственного наследства и отнял свободу, заставив выйти замуж за сына и расстроив все планы Джека на будущее.
– Мери, – сказал Джек, – может, мы перейдем в большую гостиную, но только без этой штуковины, если ты не возражаешь? – Он взял у нее ружье и передал его Алоизиусу.
Она повернулась и направилась в большую гостиную. А он пусть идет следом, если посмеет. Боже, подумал он, на нем эти старые бриджи никогда так хорошо не сидели.
– Смею ли я идти за ней? – и вправду спросил он Алоизиуса.
Тот пожал плечами и заковылял по лестнице в более безопасное место – классную комнату.
Внимание! Это не конец книги.
Если начало книги вам понравилось, то полную версию можно приобрести у нашего партнёра - распространителя легального контента. Поддержите автора!Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?