Текст книги "Секрет бабочки"
![](/books_files/covers/thumbs_240/sekret-babochki-64758.jpg)
Автор книги: Кейт Эллисон
Жанр: Зарубежные детективы, Зарубежная литература
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 2 (всего у книги 19 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]
Глава 3
Я просыпаюсь и вижу свет, пробивающийся сквозь шторы, поворачиваюсь на спину и потягиваюсь. У субботы особый вкус: как у черники, которую мы с мамой собирали каждую неделю в короткие три месяца, прожитые в Куне, штат Айдахо, когда мне было десять. Я помню, как мы краснели от гордости, прижимая корзинки с ягодами к груди. Как горстями, целый день, ели чернику.
Суббота – День блошиного рынка, священнейший из всех семи.
Потом я чувствую пульсации в руке. Порез. Стекло. Грохот. Все было.
Я влезаю в армейские штаны, скатываю вниз пояс, который у меня под мышками, сверху надеваю теплую зеленую куртку с капюшоном, просторную, как и большинство моей одежды, с тем чтобы скрыть сиськи. Я к ним еще не привыкла. Они без спроса появились на третьей неделе учебы в девятом классе – сначала правая, потом левая, которая росла и росла, пока не обогнала правую. Я уверена, они соперничают, участвуя в каком-то постоянном поединке.
Я проверяю левый кед: на месте ли сложенный листок бумаги. Более надежное для хранения место, чем карман, откуда вещи могут выпадать. На месте. Я надеваю кеды. Потом смотрюсь в коллекцию старинных зеркал, числом девять, которые стоят на комоде. Кудряшки выглядят глупо в каждом. Я откидываю их со лба и позволяю упасть. Три раза. «Пенелопа Марин, – произношу я вслух своему отражению пугающим голосом копа, – отойди от зеркал. Повторяю: возьми кошелек с прикроватного столика и отойди от зеркал».
Мое декоративное кольцо с большой желтой маргариткой зовет, совсем как вчера желтый дом, и я знаю, что должна его надеть. Сразу понимаю, что на пальце оно на своем месте, и я готова к выходу.
Согласно карте «Гдетотам и окрестности» Б. Хорнета, получается, что фактически блошиный рынок находится в пределах Гдетотама, но на самом деле это оазис, безопасные небеса. Он тянется на многие кварталы: сам по себе волшебный город. Блошиный рынок работает шесть дней в неделю, но суббота – мой день. Правильный день. Единственный день в неделю с тремя совершенными слогами.
Каждую субботу я позволяю себе подойти только к девяти ларькам, поэтому на рынке для меня все новое. К тому времени, как я успеваю пройти все сотни ларьков, а на это уходят долгие недели, большинство продавцов меняется, так что можно идти на следующий круг. Благодаря этому каждая суббота всегда и во веки веков позволяет мне просыпаться с надеждой.
Я подхожу, и звуки блошиного рынка прекрасны, их нарастающая какофония. Я тук тук тук, ку-ку – само собой, – перед тем, как войти на территорию рынка. Три раза, три ку-ку – самое то. Хорошо. Очень хорошо.
Люди мельтешат – тысячи, держатся за руки, прикасаются к вещам, живут своей жизнью, и я вливаюсь в толпу. Нормально.
Я прохожу мимо прилавка, на котором выложены антикварные оправы для очков и карманные часы двадцатых годов: оправы со сверкающими камушками в углах, черепахового цвета, блестящие. И когда я уже приближаюсь к прилавку, чтобы потрогать эти сверкающие прекрасные старинные вещи – мои пальцы сочатся слюной, так они возбуждены, – из соседнего ларька мне навстречу выскакивает Кери Рэм.
Моя рука тут же взлетает к кудряшкам. Хотела бы знать, как по-дурацки выглядят они сейчас. По ощущениям, если исходить из шкалы от одного до десяти, я бы сказала, на восемь баллов. Восемь я ненавижу.
– Эй, девонька! – говорит она. Словно рада встрече со мной, и это для меня странно, потому что я вижу ее каждый день на алгебре, и она никогда, никогда не подавала виду, что знает меня. Внезапно у меня перехватывает горло. Я не знаю, что ответить. Могла бы сказать «хай», когда по-хорошему надо говорить «хей». И в понедельник она поведала бы своим подругам, что я совсем тупая и до сих пор при встрече говорю «хай».
Когда же я заставляю себя заговорить, с губ срывается короткое «хей», почти что рычание.
Уголки ее рта опускаются, она щурится, словно пытается понять, что же я ей сказала. После переезда в Кливленд в конце восьмого класса, когда мне было тринадцать, мы с Кери занимались вместе как минимум по двенадцати дисциплинам, но ни разу раньше не разговаривали. Она не всегда входила в группу популярных девушек, но теперь входит, и я не помню, когда видела ее одну, без сопровождения из трех, а то и больше учеников. Она входит и в школьное самоуправление, и в комитет «Ученики против вождения в пьяном виде», и участвует в инсценированных судебных процессах, и играет в хоккей на траве, и, наверное, является членом еще двадцати организаций, о существовании которых я узнаю, когда выходит школьный ежегодник и я пролистываю глянцевые страницы.
С девятого класса ходили слухи, что она лесбиянка – я думаю, благодаря ширине ее плеч и низкому голосу, – но в прошлом году пошел другой слух, будто она потеряла девственность с каким-то двадцатитрехлетним музыкантом, которого встретила у бассейна отеля в Чикаго, поехав туда с родителями. Конечно же, второй слух проглотил первый. Я практически уверена, что ученики моей школы ничего не знают обо мне, да и не хотят. Я сомневаюсь, что большинству известно мое имя. Я для них призрак, не заслуживающий даже слухов. Если они знают об Орене – а я не понимаю, как они могут не знать об Орене, – то понятия не имеют, что он был моим братом. Я сомневаюсь, что в прошлом году они заметили мое месячное отсутствие на занятиях.
– Странное это место, правда? – говорит Кери и улыбается мне, демонстрируя идеальные, ослепляюще белые зубы. – Камилла уговорила меня прийти сюда с ней. Она пытается найти подарок для бабушки или что-то такое. – Она даже не дает мне времени на ответ, сдвигает большую кожаную сумку на сгиб левого локтя и продолжает: – Знаешь, в пятницу на уроке Келлера я полностью выпала в осадок, что, как тебе хорошо известно, не так и трудно. Обычно я держусь на плаву, но, если серьезно, неужели мистер Келлер думает, что мы можем сосредоточиться на производных перед выходными? – Она качает головой, бросая на меня многозначительный взгляд, словно я должна понимать, как сложно по пятницам обращать внимание на слова учителя, с учетом вечеринок, выпивки и секса у бассейна отеля, которые я планировала на этот уик-энд.
– Да, – отвечаю я. – Точно. – Энергично киваю. Слишком энергично. Заставляю себя умерить пыл, сдвигаю кудряшки влево, смотрю на поцарапанные мыски своих кед. Хорошее субботнее настроение испаряется. Кери-блинская-Рэм уничтожила его своими сверкающими волосами, и бесшрамным лбом, и прямым носом, и веселеньким с рисунком «пейсли» платьем.
– Я знаю. Хочу сказать, это в действительности легко, но скучно до чертиков. – Кери вставляет это «в действительности легко» – я в этом уверена, – чтобы напомнить мне, какая она умная и производящая впечатление и каким сильным лидером станет, если я отдам ей свой голос на майских выборах президента выпускного класса («Осталось только два месяца. Пора уже подумать о новом лидере!»). Я смотрю на нее. Она забрасывает волосы за правое плечо, прикусывает губу. – В общем, ты успела записать домашнее задание и все такое? Хоть я и ненавижу математику, должна иметь по ней пятерку, а не то предки меня убьют, ты знаешь? – И выжидающе смотрит на меня.
– Да. На самом деле – на дом нам ничего не задали. Я хочу сказать, не то чтобы ничего, но ничего действительно сложного.
На лице Кери недоумение.
– Подожди… так задали нам что-нибудь на дом или не задали?
На подбородке у нее три маленьких прыщика; я вижу их под тональным кремом. Смотрю на них, когда отвечаю:
– Значит, так, мистер Келлер говорит, что нам лучше еще раз прочитать главу двенадцать, если мы не очень уверенно чувствуем себя с пределами.
Кери улыбается, и прыщики разъезжаются.
– Ага. Шикарно. – Она одергивает платье, радостно вздыхает. – Пожалуй, Келлер не такой злобный, как может показаться.
Она оборачивается, потому что слышит Камиллу, которая зовет ее из ближайшего ларька. Когда вновь смотрит на меня, на лице написано облегчение: она рада предлогу закончить нашу беседу.
– Похоже, Камилла нашла подарок для бабушки. Спасибо за хорошие новости насчет домашнего задания, девонька.
– Ло, – говорю я ей, когда она поворачивается, чтобы уйти.
Она останавливается и как-то странно смотрит на меня.
– Что?
– Меня зовут Ло, – и я чувствую, как начинают пылать щеки.
В ее сощуренных глазах жалость.
– Я знаю, как тебя зовут. Мы в одной школе уже четвертый год, – она качает головой, чуть хмурится, перед тем как помчаться сквозь толпу к Камилле, словно они не виделись долгие годы.
Я вижу, что Камилла смотрит в мою сторону и указывает на меня, как только Кери добирается до нее. Кери шлепает по руке Камиллы – рука тут же опускается, – что-то шепчет ей на ухо, и они обе качают головой, присоединяясь к потоку людей, который направляется к выходу.
Я иду дальше, дожидаясь, когда эмоции улягутся, надеясь, что мои постукивания на счет останутся незаметными для людских орд, которые перемещаются, покупают, улыбаются.
В нескольких футах впереди я вижу ларек, заполненный музыкальными инструментами, который сразу успокаивает меня: медные тубы и изысканные валторны, свисающие с потолка, как куски поблескивающего сырого мяса. Они слишком большие, чтобы нести их домой, и слишком дорогие, чтобы покупать, но их красота и увесистость заставляют меня помечтать о том, как же хорошо покачать одну из них на руках. Их тяжесть мне приятна: они такие массивные. Не растают в воздухе.
Я смотрю на сверкающие инструменты, когда парень в шапке «ушки медведя» – во всяком случае, я решила, что это парень, успев разглядеть только «ушки медведя» – проносится мимо, как метеор. Наши плечи соприкасаются на долгую секунду, и он отшвыривает меня назад, прямо на стоящий там стол. Я чуть не переворачиваю его, пытаясь удержаться на ногах. Все, что на нем лежало, – и дешевая бижутерия, и старые лампы, и брошки, и статуэтки, и столовые приборы, и заколки, и пуговицы, и галстуки – летит на землю.
– Извините, – быстро говорю я, наклоняясь, чтобы поднять упавшее. Меня не интересует этот загадочный парень с «медвежьими ушками», который меня толкнул. Я полностью поглощена сокровищами, которые свалила в кучу, возможностью поднять, рассмотреть, вернуть на стол, разделить, упорядочить.
– Все нормально, милая, – говорит продавец, тоже наклоняется, чтобы помочь мне. – Торговля здесь не очень организованная.
Я поднимаю изящные серебряные часы с того места, где они упали, между двух салатных вилок разного цвета. Покачиваю из стороны в сторону, чтобы полюбоваться, как солнце играет на циферблате.
Продавец видит часы, которые я держу, и на лице отражается изумление.
– Ох, они не для продажи. – У него на груди наклейка-бейджик, на ней красными расползающимися буквами написано: «ПРИВЕТ, МЕНЯ ЗОВУТ МАРИО».
– Но… – начинаю я. Он наклоняется вперед и практически вырывает часы из моей руки. Внезапно меня наполняет жаркая злость, которую я не могу сдержать. Набрасываюсь на него. – Не следовало вам выкладывать вещи, которые люди не могут купить, знаете ли. Это нечестно.
– Извини, я не знаю, как эти часы сюда попали, – и Марио улыбается мне.
Садится на корточки, тянется под карточный столик, собирает в кучку все, что под него упало, и вываливает на стол. Волосы Марио выкрашены в рыжий цвет от «Мэник Пэник»[10]10
«Мэник Пэник (англ. Manic Panic) – американская компания, одна из ведущих в производстве красок для волос. Популярна среди неформальной молодежи – готов, панков и т.д.
[Закрыть]. Этот цвет я часто вижу капающим со лба панков в гимнастическом зале, когда они потеют. Но староват он для старшей школы, ему лет сорок, и одет соответственно: мешковатая футболка с надписью «Джими Хендрикс», линялые джинсы, овчинная куртка.
– Все остальное продается, – добавляет он. – Подходи и выбирай. Такой красивой девушке, как ты, я сделаю скидку.
– Я просто смотрю, – механически отвечаю я. Думаю о том, чтобы выйти из ларька, но вещи – прекрасные вещи – зовут меня. Я продолжаю подбирать то, что упало, одновременно сортируя ожерелья, сережки и заколки. Марио смотрит на меня взглядом продавца, выискивающего наилучший способ нагреть меня.
Среди прочей бижутерии я замечаю ожерелье, которое странным образом кажется мне знакомым. Потускневшая от времени серебряная цепочка, тяжелая подвеска в форме лошади. Я поворачиваюсь к улице, разглядываю цепочку с подвеской на свету, всматриваюсь в каждую деталь, пытаясь понять, почему эта вещица кажется мне знакомой, но информация эта пока прячется в каком-то дальнем уголке моей памяти.
– Если тебе понравилось это, возможно, понравится и что-то еще, – Марио поворачивается к пластиковому пакету, который стоит у него за спиной, и начинает выкладывать на пустующий угол стола его содержимое. Конечно же, я не могу оторвать глаз.
– Мне следовало сразу все это выложить, – продолжает он, – но вещи новые, я просто про них забыл. – Он шлепает ладонью по лбу – переигрывает – и улыбается: клоун, мошенник.
Все, что он выкладывает, прекрасно и заставляет меня дрожать от восторга: заколка в виде полумесяца из серебра с шелковистым отливом, кольцо с силуэтами птичек, браслеты в тонах ночи, лиловые и темно-синие. Но больше всего мне нравится украшенная природными камнями статуэтка-бабочка – яркая, и поблескивающая, и грустная.
В этот самый момент память открывает тот дальний уголок. Статуэтка-бабочка. Потускневшая от времени серебряная цепочка с подвеской в форме лошади. Эти вещи пропали из дома убитой девушки. Сапфир.
Мои кисти и стопы вдруг становятся горячими. Статьи, которые я прочитала в Сети, ничего не рассказывали о большинстве других темно поблескивающих вещей, которые показывает мне Марио, но каким-то образом – понятия не имею как – я знаю, уверена, что все, разложенное им передо мной, принадлежало ей. Вещи могут рассказать нам многое, если мы готовы слушать. Эти кричат.
Это он; он тот, кто ее убил. Он тот, кто выстрелил, чья пуля едва не ободрала мне щеку. И он слишком глуп – ведь мог же начать продавать ее вещи несколькими днями позже. Дыхание у меня учащается, но мне удается выдавить из себя вопрос:
– Эй… э… – Пауза. Вдох. Я не могу смотреть ему в глаза. – Где вы взяли эти вещи? Они действительно классные.
– Какие вещи? Их тут тонны. Стекаются отовсюду.
– Эти. – Я указываю на принадлежащие Сапфир.
– Точно сказать не могу. Все время появляется что-то новое; не упомнишь, что и откуда. – Он смеется, пожалуй, нервно.
Теперь я смотрю на него, в его бегающие глаза и на торчащие рыжие волосы.
– Вы сказали мне, что эти вещи только-только появились у вас. – Я указываю на пластиковый пакет. Его глаза превращаются в щелочки. – А теперь вы говорите мне, что не помните, откуда они взялись?
Он не решается встретиться со мной взглядом.
– Где я что беру – не твое дело. – Он переминается с ноги на ногу.
– Убили девушку. – Я пытаюсь не задохнуться от собственных слов. – Я узнала некоторые из этих вещей. О них говорили в новостях. Поэтому… – В голове все гудит. Я не могу поверить, что эти слова срываются с моих губ.
Его глаза остаются щелочками. Он далеко не так прост, как кажется на первый взгляд. Протягивает руку, словно хочет коснуться меня. Я подаюсь назад. Он проводит пятерней по сальным волосам.
– Ладно, слушай. Теперь послушай. – Голос тихий, но ему не терпится выговориться. – Я нашел это в мусорном баке около «Уэствуд-центра». Там я нахожу многое из того, что продаю. Понятно? – Он вытаскивает пачку «Мальборо» и закуривает, сильно затягивается, шумно выдыхает. – Это все, что я знаю. Богом клянусь. Это все.
Что-то в его голосе заставляет меня ему поверить – мягкость, искренность. Но если он говорит правду – он нашел все эти вещи в мусорном баке рядом с «Уэствудом», – тогда почему убили Сапфир? Почему какой-то обезумевший наркоман рискнул убить человека ради вещей стоимостью в несколько сотен долларов и сразу же их выбросил?
В этом нет никакого смысла.
Марио продолжает говорить, чувствуя мою неуверенность, тушит окурок, наклоняется ко мне.
– Послушай, ты ничего не собираешься говорить копам, да? Я не представляю себе, как мне доказать, что я говорю правду, но я это сделаю. Я ничего не знаю об этом дерьме. Это всего лишь совпадение. Мне всего лишь чертовски не повезло, – костяшки его пальцев, которыми он упирается о стол, белеют и белеют. – Это мой кусок хлеба с маслом, понимаешь? Только благодаря этому я сейчас не бездомный, сечешь?
Он раскуривает новую сигарету, говорит быстро, жадно затягиваясь.
– Я ничего не собираюсь говорить полиции, – отвечаю я и вижу, как он расслабляется. – Это не мое дело, как вы и сказали.
Он не осознает, что я готова на все, лишь бы избежать встречи с полицией. Не хочу иметь с копами никаких дел после того, как патрульный Кливинджер затолкал меня в свой автомобиль через месяц после смерти Орена, когда я ничего не соображала, а мои руки жили собственной жизнью, вот и украли статуэтку слона из тибетского магазина в «Тауэр-Сити». Я даже не помнила, как ее взяла; только прижималась к холодному стеклу полицейского автомобиля, стараясь укрыться от его жаркого дыхания; когда он рявкнул мне в ухо: «Выкладывай!» – я попыталась объяснить, залепетав: «Я не знаю, как это вышло. Я очень сожалею, не понимала, что делала». Он же просто смотрел на меня, как на идиотку. «Еще один такой случай, и ты на пути в исправительную колонию. Тогда ты поймешь».
Марио наклоняется к статуэтке-бабочке, которая по-прежнему поблескивает на столе, послеполуденное солнце раскрашивает все лежащие там вещи оттенками желтого. Протягивает мне.
– Возьми. Спасибо тебе. Спасибо за понимание.
Я киваю, но ничего не говорю. Мы заключаем молчаливый договор. Когда он поворачивается, что-то ища в стоящем на земле пакете, меня охватывает желание, яростное, неодолимое. Рука выстреливает в сторону стола, я хватаю цепочку с подвеской-лошадью, сжимаю в кулаке и быстро ухожу. С бабочкой в одной руке и с лошадью в другой я иду по блошиному рынку мимо ларьков с едой, и с материей, и с фурнитурой, и с изделиями из дерева, и стекла, и металла, и с бейсбольными карточками, и мячами, и битами, и с линялыми футболками, и с головными уборами из атласа и кружев, но думать могу только о ней. О Сапфир.
Мысли о ней прожигают маленькие дыры в моем сердце. Я задаюсь вопросом, притянуло ли меня к бабочке то самое, что притянуло ее? Не просто сверкание камней, но сложенные крылья, будто бабочка только что где-то приземлилась. Это не гордая бабочка, широко их раскинувшая, а тихая, одинокая, которой пришлось приземляться где-то в ночи, оставив что-то или кого-то.
Я задаюсь вопросом, а может, где-то кому-то ее недостает. Должен же быть кто-то, пусть даже никто не заявил, что она – его любимая девушка, даже если говорят о ней только стриптизерши из «Десятого номера», даже не о ней самой, а о ее вещах. Мой разум разрывается от мыслей о ней, сердце – от жалости к ней, они на пару разрывают меня, но я ничего не могу с этим поделать. Мысли эти похожи на липкий снег, который облепляет толстым холодным слоем.
Я задаюсь вопросом, думал ли Орен, что его кому-то не хватает, когда скользил по откосу от нас, от всего, в ничто.
Я надеваю цепочку на шею, и маленькая холодная лошадь ложится мне на грудную кость, я сжимаю бабочку в кулаке. Девять, девять, шесть. Снова. Девять, девять, шесть. Еще раз. Девять, девять, шесть.
Что происходит с людьми, о которых никто не скорбит? Когда всем без разницы, что они чувствуют, умирая: видят миллион световых вспышек, или слышат миллион ртов, поющих арии, или не ощущают ничего, будто волна поднимается до звезд и уносит с собой мир в пустоту, которой нет конца и края?
Теперь у меня вещи Сапфир, вещи, которые остались после нее. И каким-то образом они заставляют меня чувствовать ответственность за Сапфир, за ее жизнь, за ее смерть.
Мы все рождаемся в одиночестве и в одиночестве умираем. Где-то я это прочитала, в какой-то книге. После смерти Орена я часто лежала без сна и думала об этом: думала о вселенной, высасывающей из нас надежду, из души за душой, пока полностью не высушивает нас, всех сразу, и небо забирает наши кости и размалывает их в пыль, и все начинается снова. Таков цикл. И так происходит многое и многое, все то, что мы еще даже не начали учиться контролировать. Но так продолжаться не может. Просто не может.
Хотя я заглянула только в четыре ларька вместо девяти – от четверки у меня начинают стонать все клетки тела, – я ухожу с блошиного рынка, словно в полусне, чувствуя себя пойманной между миров, голова у меня идет кругом. «Эй, Сапфир, ты меня слышишь? Где бы ты ни была, я надеюсь, что ты в порядке».
Я крепко сжимаю бабочку, три раза. «Ты в порядке?»
Я смотрю на небо. Сверху ответ не приходит – ниоткуда не приходит, – если не считать того, что начинает накрапывать мелкий дождь.
А может, это и есть ответ.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?