Текст книги "Пряжа Пенелопы"
![](/books_files/covers/thumbs_240/pryazha-penelopy-247557.jpg)
Автор книги: Клэр Норт
Жанр: Зарубежное фэнтези, Зарубежная литература
Возрастные ограничения: +18
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 4 (всего у книги 24 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]
– Таких причин хватит за глаза любому мужчине, госпожа! За глаза хватит!
Автоноя улыбается шире и шире, ее глаза сверкают.
Из всех служанок именно Автоноя больше всего склонна к веселью. Эвриклея, няня Одиссея, пыталась отучить ее от этого битьем, но Автоноя увидела, как сильно ее веселье раздражает мучительницу, и стала веселиться еще сильнее, еще ярче, дерзко, назло, хохоча от удовольствия так, что ее чуть не продали в дом терпимости, пока Пенелопа не сказала: «Она мне нравится», и никто не возразил причуде царицы.
Даже у неулыбчивой Эос, которую отец обменял на бесплодную овцу, когда ей было четыре года, в глазах появляется что-то: если не удовольствие, то интерес. Эос давным-давно выучила, что нельзя давать ни малейшей искре освещать свое лицо, если только поздно ночью, когда никто не видит; но это – это что-то для нее совершенно новое и небывалое.
Пенелопа тоже улыбается. Она отвыкла от такого. Она не плачет перед сном каждую ночь: она практичная женщина, у нее много дел. Но никто и не горит желанием развлекать ее. Она словно хрупкая глиняная ваза, которую унылые слуги должны осторожно передавать из рук в руки, не смея дышать, чтобы ее пепельная глазурь не растрескалась. Считается неприличным смеяться в ее присутствии: в конце концов, она ведь вдова, страдающая по мужу. И поэтому, хоть она и помнит, что когда-то смеялась, нынче мало что веселит ее. До сего дня.
Она улыбается и встает. Египтянин тут же замолкает. Она протягивает ему руку.
Глупый чужестранец, он не знает, как опасно это движение, а потому берет ее руку и снова кланяется. Он не знает, можно ли в этой стране мужчине трогать женщину за руку, а уж тем более должен ли он коснуться ее пальцев губами. Он первый мужчина, чья кожа соприкоснулась с ее кожей за много-много лет. Это останется у нее в сердце, воспоминание яркое настолько, что в конце концов она раздавит, растопчет и выкинет его, чтобы оно не будило в ней тоску по несбыточному.
– Господин, – говорит она наконец, отнимая руку; всего лишь мгновение, и вот оно закончено, – я буду говорить начистоту. Если я выкажу тебе особое расположение на пиру, тебя убьют во сне. Связь хозяина и гостя освящена богами, но ты не один из нас, а женихи становятся беспокойными.
– Я могу себя защитить, госпожа.
– Я не сомневаюсь в этом. Но если тебя и не убьют во сне, то, выкажи я тебе расположение, во сне могут убить меня. Или моего сына. Безопасность зависит от равновесия: все, что я делаю, даже когда просто говорю какому-нибудь мужчине «да» или «нет», может опрокинуть равновесие и привести к кровопролитию. Ты понимаешь?
– Думаю, да.
– Хорошо. Тогда ты, надеюсь, поймешь, что хоть тебе и рады здесь, но я не буду встречаться с тобой наедине. Не буду есть за одним столом с тобой, не буду обсуждать Египет или те земли, что лежат между ним и Итакой, или языки, на которых ты говоришь, или чудеса, которые ты лицезрел. Иногда ты, может быть, улучишь возможность поговорить со мной и я отвечу так, как приличествует хозяйке. А ты можешь оставаться здесь столько, сколько захочешь. Когда же уедешь, я попрощаюсь с тобой, и, конечно, нам всем будет жалко, что нас покинул столь благородный гость. Мне жаль, что должно быть так.
Поэты не будут воспевать Кенамона из Мемфиса. Он не подходит под песни, которые они поют.
Встреча с царицей окончена. Позже, бродя по берегу в полночной темноте, он придумает кучу остроумных вещей, которые стоило сказать, множество находчивых замечаний и очаровательных эпитетов, которые не пришли ему в голову, когда были нужны. К своему удивлению, он поймет, что произнес бы их не для того, чтобы произвести на нее впечатление, а просто чтобы она улыбнулась.
Теперь же он просто говорит:
– Спасибо, госпожа.
– Добро пожаловать на Итаку, – отвечает она.
Глава 8
![](i_001.jpg)
Протолкнем же по небосводу колесницу Гелиоса, попросим Солнце чуть продвинуться над Землей.
Пойдемте, пойдемте – смотрите.
В храме, спрятанном в глубине чащи, женщина, на чьих руках кровь, а на ногах – свежие мозоли, падает наземь перед жрицей, от которой пахнет сосной и алыми листьями, и произносит: «Убежища».
На юге, за стихшим морем, гребцы налегают на весла, не дождавшись ветра, а черный парус вяло висит на мачте.
Я кидаю взгляд в воды Посейдона, но не решаюсь прошептать имя своего брата, не осмеливаюсь сказать ему об этих черных парусах и острове, куда они направляются.
Одиссей вскрикивает от прикосновения губ Калипсо.
Менелай держит Елену за загривок, отвернув ее лицо к стене. Закончив, он уходит, а их дочь Гермиона находит мать на полу, полуприкрытую порванной одеждой, все еще глядящую в стену. Гермиона посмотрит на нее несколько мгновений, а потом отвернется и уйдет.
А под солнцем раннего вечера Пенелопа, Эос и Автоноя направляются верхом к Фенере.
С ними трое вооруженных мужчин: все они когда-то сражались под Троей. Никто из них не итакиец. Пенелопа собрала их за несколько лет, они из Спарты и Мессении, за них поручились и назвали разумными люди, которым она доверяет. Ее выводит из себя, что у нее так мало стражников, в которых она сможет быть уверена, если – или когда – придет роковой день.
Женщины выезжают из дворца, набросив на лица покрывала. Эос и Автоноя не обязаны этого делать, но им кажется правильным вести себя так же благопристойно, как их хозяйка. Покрывало Пенелопы серое, как перо молодого гуся. Иногда она заматывается в него, когда занимается ульями, что стоят в саду с пряными травами. Также она надевает его на вечерние пиры, если снисходит до участия в них, и сидит в стороне от мужчин, которые едят у ее очага.
И сейчас, на пути в Фенеру, она закутана в него и благодарна, что за тканью не видно ее глаз.
Местонахождение деревни больше не отмечает дым; теперь ее можно найти по кружащим в небе падальщикам, но, добравшись до места, женщины видят, что воронам немного кем удалось поживиться: либо теми, кто имел глупость оказывать сопротивление, либо теми, кто был слишком стар, чтобы быть угнанным в рабство. Мухам все равно. Их устроит любая лужа крови. Даресу кто-то прикрыл глаза, но это не останавливает насекомых, въедающихся в его разбухшую плоть. Большинство скота угнано. На некоторых рынках за несколько откормленных овец можно получить почти столько же, сколько за человека не самой хорошей породы. Овцы точно принесут потомство, а с людьми еще неизвестно. Каждый дом вывернут наизнанку, полы вскрыты, в колодцы брошены факелы: тот, кто ограбил это место, искал тайные сокровища, спрятанные пугливыми руками.
Есть тут и живые, пришли из других деревень, вроде как оплакивать мертвых, а на самом деле порыться в останках сгоревшей деревни. В море уносит течением одинокую пустую рыбачью лодку. Три молодых человека собираются соревноваться в том, кто доплывет до нее первым и заберет себе. На Итаке почти нет детей младше семнадцати лет, а те, кто есть, зачаты от отцов, которые просто проплывали мимо. В этом деле главное – скорость.
Есть тут и жрецы, они пришли провести обряды. Это не так-то просто. Выживших мало, и ни у кого из них нет денег, чтобы заплатить плакальщикам за то, что они будут вырывать себе волосы и мазать лица пеплом сгоревших домов. Не будет мертвецам ни вырезанных в камне гробниц, ни даже ям в земле, украшенных земным имуществом покойного. Пенелопа шепотом просит Автоною послать за несколькими женщинами, чтобы они пришли и попричитали как следует. На Итаке много искусных плакальщиц, это ремесло почти так же востребовано, как рыбная ловля.
Среди жрецов, пришедших, чтобы выразить свое участие, есть несколько благородных мужчин из храма Афины, которые, поняв, что на войну им идти страшно, решили посвятить себя служению богине войны и таким образом избежали отправки под Трою. Я при каждом удобном случае напоминаю Афине об их лицемерии. Есть тут и несколько жриц – их стало заметно больше в последнее время, когда многие девушки на выданье обнаружили, что им не за кого выходить замуж.
Одна из них кажется здесь лишней – это жрица Артемиды, и она чаще умащает маслом головки новорожденных, а не поет грустные песни над умершими. Ее зовут Анаит. Как и большинство жителей Итаки, она скрывает тайну. В отличие от большинства жителей Итаки, она не привыкла к тому, чтобы скрывать тайны, и потихоньку сходит из-за нее с ума.
Пенелопа проходит через руины Фенеры со своими служанками. Земля пыльная, истоптанная, на ней видны следы: вот тут кого-то явно волокли, а он пинался, взрывая песок; а тут кто-то ногтями цеплялся за землю и камни, пока некий невидимый тащил его за шкирку к морю. Вот тут некто слишком сильно взмахнул мечом и попал мимо цели, ударил в стену, глина треснула, и бронза – тоже. На берегу остались продавленные кораблями длинные борозды, теперь в них набралась вода и бегают маленькие крабы. К северу, там, где берег изгибается, мокрый песок сходит на нет и сменяется черными скалами и округлыми серыми камнями; за ними высится утес, а к нему лепятся неряшливые деревья с тоненькими, хрупкими ветками и темными листьями: упрямая природа упрямого острова. В утесе пещерки, выемки, полуприкрытые острыми обломками скал и занавесями винограда. Некоторые из выемок естественные. Какие-то из них были естественными, но люди расширили их, веками отколупывая кусочек за кусочком для своих целей: иногда преступных, а бывало, что и похабных.
На камне под утесом собрались кучкой женщины, они что-то тянут из воды. На спинах у них пустые плетеные корзины, некоторые из них обвязали пояса веревками. Эти женщины, жены пропавших мужей, – такие же упрямые, как камни, – собираются залезть в эти самые пещеры, где, по слухам, контрабандисты Фенеры держали свои сокровища. Женщины жестоко разочаруются тем, что найдут там.
Пенелопа приближается к ним, и они отходят, опустив глаза. Она кивает им и делает вид, что не замечает их снаряжения, выдающего тех, кто готов поживиться оставшимся без присмотра добром. Она глядит на то, что плавает в неглубокой отмели между черными блестящими скалами, – то, что женщины пытались вытащить на сушу. Кровь почти смыло отливом, хотя на камнях, поверх зеленой бахромы слизи и темно-синих водорослей, осталась по верхней линии прибоя тонкая алая полоска. Тело уже начало разбухать, но вода раздувает вокруг него хитон, и это не так заметно. Волосы, словно пена, плавают вокруг головы. Он всегда гордился своими волосами, упругими кудрями с медным отливом.
Женщины втаскивают тело на сухие камни, и под их пальцами его плоть скользит и оползает, как шкурка с луковицы. Они переворачивают его на спину. Мелкие рыбешки, что заплывают в каменистые отмели с приливом, кусали его за лицо и грудь, прозрачные прибрежные червячки обсасывали шелушащуюся кожу и серые глаза – этот человек – целый пир для них.
– Знает его кто-нибудь? – спрашивает Пенелопа.
– Да, – отвечает, не задумываясь, одна из женщин, потому что она честная; и тут же об этом жалеет, ведь на нее теперь смотрит царица, а она-то сама не пришла ли сюда, часом, для того чтобы украсть то немногое, что осталось от незаконных богатств Фенеры? Вообще-то, да, именно за этим и пришла. Ну что ж, теперь уже поздно.
– Его зовут Гиллас. Он купец.
– Он… моих лет. – Царице не пристало упоминать свой возраст, но, когда на острове так мало мужчин и не с кем сравнить, иногда даже женщине приходится говорить о себе. – Он с Итаки?
– Нет, он из Аргоса, но бывал на севере и на западе. Торговал янтарем и оловом с варварами, а с микенцами – бронзой и вином.
– Странно, что я его не знала.
Они пожимают плечами. О мертвых не принято говорить плохо.
Эос опускается на колени, чтобы прошептать молитву, и получше рассматривает труп. Из двух служанок она более прагматична в вопросах смерти. Кровь, плоть, жидкости, гной – кто-то же должен этим заниматься, а хорошая служанка знает, как быть полезной. Она задирает его подбородок, видит маленькую рану между челюстью и горлом, отводит одежду, чтобы посмотреть, нет ли еще ран, не находит их, хмурится и бросает взгляд на Пенелопу.
Пенелопе вовсе не хочется вставать на колени на мокрый камень рядом с раздутым зловонным трупом, который выглядит так, будто, если нажать на него, мышцы лопнут и наружу полезут внутренности, – но ведь она пришла по делу. Она принимает позу, которая, как надеется, наилучшим образом выражает достойную царицы задумчивость: прижимает руки к груди и вслух – чтобы слышали другие – молится Аиду, чтобы тот был добр к несчастному и побыстрее пропустил его в Элисий. Автоноя отгоняет женщин, велит им принести ткань, чтобы закрыть тело, просит освободить царице место для молитвы. Если Эос всегда спокойна, то Автоноя в совершенстве овладела искусством произвольной истерики: в самый нужный момент она умеет пасть на землю и зарыдать.
Женщины отходят немного, и Автоноя шепчет дрожащими губами: «Какое горе!» – и эти слова уносит морской ветер. Было время, когда Эос и Автоноя не терпели друг друга, как огонь и лед, но годы научили их ценить те достоинства, что есть у другой, так что теперь Эос наделяет подругу полуулыбкой, а потом снова обращает все свое внимание на мертвеца.
Этот Гиллас не молод. Пожалуй, он мог бы возить припасы под Трою, разбогатеть на золоте, украденном из города и отданном ему в уплату за зерно, что накормило войска Агамемнона. Но он и не сгорбленный старик. Он мог бы стать хорошим рабом. Пальцы его огрубели от весел и веревок, но живот кругл, и он хорошо поел перед смертью.
– Рана под подбородком, – шепчет Эос, пока Пенелопа, не особенно вдумываясь в слова, бормочет вслух еще несколько молитв, присоединяя их к более громким богоугодным восклицаниям Автонои.
Пенелопа наклоняется ближе к телу. Ее пальцы ненадолго останавливаются на его груди, и она готова поклясться, что чувствует, как соленая вода выливается из дыр, прогрызенных в его скользкой коже, но знает, что это ей кажется, – и все равно отдергивает руку. Сердце Гилласа не пробито копьем. Меч не рассек его живот, и череп не вдавлен ударом молота.
Пенелопа смотрит вместе с Эос на единственную рану. Она не шире ее большого пальца, пробила и дыхательное горло, и позвоночник. Вокруг входного отверстия небольшое красное пятно, след от рукоятки лезвия, слишком маленького, чтобы быть мечом, – вероятно, ножа для чистки рыбы, обоюдоострого и смертельного. Эос отводит мокрые складки от ног Гилласа. На них сотня красных пятнышек, оставленных солью и морем, но нет порезов или синяков. Она проводит рукой по его животу и останавливается. Там что-то привязано, завернуто в кожаную ладанку.
Пенелопа говорит:
– Помоги мне, Автоноя, мне плохо.
Автоноя тут же опускается на колени рядом с Пенелопой, держит в своей ее левую руку, и теперь у трупа не только благочестивая картина женской слабости и скорби, но также и три склоненные спины, которые прекрасно закрывают от наблюдающих то, что будет делать Эос.
Она достает из-под хитона ножик. Из-за морской воды кожаный шнурок стал прочным, но Эос долгое время была забойщицей скота, пока не стала служанкой царицы. Шнурок расходится под ее лезвием, и, сбившись тесным горестным кружком под своими покрывалами, они раскрывают сверток.
Внутри перстень, тяжелый, с единственным ониксом, а металл испещрен точками, как шкура леопарда. Пенелопа берет его из руки Эос, держит близко к глазам, чтобы не увидели наблюдающие за ними женщины. И говорит, сама себе не веря:
– Я узнаю этот перстень.
Эос смотрит на Автоною; Автоноя смотрит на Эос. Люди думают, что Автоноя верит в лучшее, но они ошибаются: она просто с большей готовностью смеется в лицо тьме. Сейчас не смеется никто.
Потом является жрец, один из стариков Афины, сплетник, лезущий во все дела, подходит, неодобрительно восклицая:
– Добрые жены! Что у вас тут такое?.. Ох!
Они поднимаются все вместе, перстень зажат у Пенелопы в кулаке, на лице Эос учтивая улыбка.
– Мы молились и думали о тех, кто погиб, – нараспев произносит Пенелопа. – Какой ужас.
В закатном свете приходят плакальщицы.
Они зарабатывают этим ремеслом на жизнь, пришли из деревни на другом склоне холма, одеты в свои самые рваные хитоны – какой смысл рвать приличные, если толком не заплатят, – по просьбе Автонои они встают в кружок и начинают выдирать себе волосы, царапать лица и всячески шуметь. Мужчины перестают работать, чтобы выказать уважение. Местные женщины тоже собираются, из благовоспитанности присоединяют свои голоса к их стонам, хотя у большинства все слезы выплаканы уже давным-давно.
В тени под лучами заходящего солнца Пенелопа и Эос стоят в шаге друг от друга.
– На нас кто-нибудь смотрит?
Эос качает головой. Плакальщицы дают отличное представление – за то им и платят.
– Пойдем посмотрим на эти пещеры.
Не пристало царице карабкаться по острым скалам в пещеру контрабандиста. Афина поцокала бы языком, Афродита бы воскликнула: «Бедняжка, она же себе все ногти обломает!» – и притворилась, что упала в обморок. Может быть, лишь Артемида, богиня охоты, резко кивнула бы в знак одобрения. Но с ней никогда не поймешь: потому ли она одобряет, что ценит усилия смертных, или просто для того, чтобы своей грубостью и неотесанностью взбесить утонченных сестер.
Тем не менее именно к пещере и карабкаются Пенелопа и Эос, а Автоноя остается внизу и, как только плач начинает стихать, добавляет к нему знатный вопль душераздирающего отчаяния, чтобы зевакам, буде таковые придут, было на что посмотреть. «О добрый жрец! – кричит она, кидаясь к ногам Афининого лицемера, когда его взгляд начинает уходить куда-то в сторону. – Что делать нам, несчастным женщинам?»
Автоноя никогда, до самой смерти, не признается – не снизойдет и не доставит никому такого удовольствия, – но иногда ей даже нравится ее работа.
Подъем к пещерам не такой тяжелый, как показалось вначале: многие руки хватали черный камень, многие ноги протоптали по уходящей из-под ног скале тонюсенькую тропинку, невидимую, если не знаешь, куда смотреть; а вот если знаешь, то сразу видишь, что ее проложили люди. По ней Пенелопа и Эос и двигаются в сосредоточенном молчании, заправив полы хитонов под пояса, ударяясь коленками о скалу, и вот наконец добираются до первого каменного отверстия.
Пещеры Фенеры обобраны дочиста. Можно догадаться, где что было: тут пролито вино, там в пыли остался след от амфоры, здесь гусиные перья и помет коз, а вот и игральные кости, которые выронил пьяный моряк, ожидавший здесь прилива. Чего не нашли и не взяли себе разбойники, обнаружили и забрали женщины Итаки. Пенелопа пинает пыль, та вздымается облаком и снова укладывается на пол, мягкая, как закат.
– Странно, – бормочет она. – Я вроде как не должна знать о том, что в этих пещерах прячутся контрабандисты; мой совет понятия об этом не имеет. Так как же иллирийцы узнали, где искать?
Эос качает головой и не дает ответа. Тут ничего нет, и в других пещерах они также ничего не находят: лишь разграбленная пустота там, где должны быть тайны. Они как раз собираются возвращаться, как вдруг Пенелопа обращает внимание на еще одно место: всего лишь небольшой каменный навес, выдолбленный морем, под ним толком и не укроешься ни от бури, ни от солнца. На нем видна сажа, под ним – остатки костерка. Эос опускается на колени, трогает угли. Они остывшие, но холодный западный ветер и море еще не успели разметать ни золы, ни очертаний тела на песке: тут кто-то спал, свернувшись клубком для тепла.
– Еще труп?
Пенелопа подпрыгивает от неожиданности, тут же чувствует себя дурой, но берет себя в руки и медленно поворачивается на голос. Пришедшая приземиста и слишком толста для того, чтобы ее сочли красивой, редкие волосы зачесаны назад от высокого лба. По ней не скажешь, что она жрица, но всем на острове это известно, особенно женщинам: они знают, что благословение Охотницы бывает полезно в тяжелые времена.
– Анаит, – говорит негромко Пенелопа в полупоклоне жрице. – Я не ожидала увидеть тебя здесь.
– Вы нашли еще труп?
– Нет, нет. Только угли. Что привело сюда служительницу Артемиды?
– Многие в Фенере поклонялись Охотнице, – отвечает Анаит; всегда полезно лишний раз упомянуть свою владычицу, особенно если она такая взбалмошная, как Артемида. – До меня дошли слухи о нападении на Лефкаду, говорят…
– Я знаю, что говорят, – резко отвечает Пенелопа: может быть, резче, чем собиралась. Анаит поднимает брови: она не привыкла, чтобы ее перебивали; но, вероятно, царице позволительно, так уж и быть, надо сделать исключение. Все знают, что Пенелопа в трауре и, наверно, поэтому склонна к истерике, бедняжка.
– Прости, – добавляет мягче Пенелопа, качает головой, натянуто улыбается. – Похоже, что на Итаке не осталось ничего, кроме слухов. Ну да, на Лефкаду напали в прошлое полнолуние. Я не думала, что иллирийцам хватит наглости явиться на саму Итаку.
– А это были иллирийцы? – спрашивает Анаит, глядя на алое небо за каменными челюстями пещеры, будто ждет, что Артемида пришлет сокола в качестве ответа на ее вопрос. Не пришлет. Она слишком занята тем, что купается в лесном ручье, и ее такие вещи не волнуют.
Плакальщицы на берегу совсем разошлись, очень впечатляющее зрелище, у некоторых из них просто отличные легкие, есть на что посмотреть. Автоноя тянет себя за волосы, но делает это осторожно, чтобы не выдернуть их на самом деле; правда, вид у нее получается растрепанный, разорванный, и она знает, что будет прекрасно выглядеть на фоне заката. Пенелопа внимательно смотрит на Анаит, видит лицо, иссушенное солнцем, руки, привычные к свежеванию туш и священному огню.
– Есть причины думать, что это были не они?
Та пожимает плечами.
– Я думала, что, чем угонять людей в рабство, выгоднее явиться к царице и пригрозить, что угонишь их. Получить откуп за то, чтобы не нападать, проще, чем нападать на самом деле. Меньше страдать от морской качки, и все такое.
– Так поступают наши храбрые греческие воины. Иллирийцы – варвары, им недоступны такие тонкие соображения.
– Золото есть золото. К тому же те тела, что я видела, были заколоты. Вот так. – Она показывает жестом удар мечом вперед. Анаит много раз ударяла живых существ своим ножом, так уж устроен мир. – А у иллирийцев сики, изогнутые мечи, ими рубят, вот так. – Снова показывает удар воображаемым мечом. Ах, если бы Анаит родилась мужчиной, как бы она любила это: она бы вызвала Гектора на поединок, не дожидаясь всей вот этой подростковой драмы по поводу убитых любовников. Афине нравится, чтобы перед схваткой прозвучала поэзия, драматичная речь о взаимном мужском уважении, но сущность Артемиды – это волк и лес. Она предпочитает сразу переходить к делу.
Анаит встряхивается, словно проснувшись, и смотрит не совсем на Пенелопу: она не любит глядеть в глаза, – но жрицы научили ее смотреть в зрачок другого так, будто общаешься с каким-то человеком внутри него. Это иногда смущает людей, но, по крайней мере, Анаит делает все, чтобы вести себя сообразно своему положению.
– Два нападения за два полнолуния. Скоро будет еще кровь, – говорит она и продолжает так спокойно, будто они обсуждают цену глиняных горшков: – Семела пришла в храм с девочкой, Теодорой. Я уверена, что остальные примут ее, но, когда явятся морские разбойники…
– Я работаю над решением, Анаит.
– Разбойники не кролики, царица. – Мгновение она колеблется, будто хочет сказать что-то еще. Вот она, ее тайна, которую она хочет выкрикнуть, чтобы услышал весь остров. Не будь она связана клятвами своего сестринства, она бы и крикнула – выдала бы эту тайну, глядя на луну. Но хотя Анаит и не очень хорошо понимает людей, о клятвах она знает все досконально. А потому, будто ребенок, играющий с другим, она легко бросает:
– Благослови тебя Охотница! – затем поворачивается и убегает.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?