Текст книги "Горькая доля детства. Рассказы о днях оккупации"
![](/books_files/covers/thumbs_240/gorkaya-dolya-detstva-rasskazy-o-dnyah-okkupacii-156098.jpg)
Автор книги: Коллектив авторов
Жанр: Биографии и Мемуары, Публицистика
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 4 (всего у книги 18 страниц) [доступный отрывок для чтения: 5 страниц]
Недолго думая, комендант быстро собрал отряд красноармейцев, которые временно остановились в Могильном перед отправкой на фронт, и под командованием молоденького, не обстрелянного в боях лейтенанта направил его до того дота. Задание им показалось несложным. Они беззаботно, даже весело шагали следом за лунинским мужиком к доту, рассчитывая на скорую и бескровную победу. Однако они крупно ошиблись.
Очевидно, те немцы еще не утратили целиком боевого духа, а вместе с ним и надежды на свое освобождение, коли наших воинов они встретили по военному очень профессионально. Не обнаруживая себя, немцы подпустили красноармейцев к доту совсем близко, а затем внезапно открыли по ним шквальный огонь. Стреляли они весьма метко, так что за первые считанные минуты боя наши бойцы полегли на землю мертвыми вместе с молоденьким лейтенантом и мужиком из Лунина. Оставшиеся без командира, растерянные молодые красноармейцы фактически полностью утратили свою боеспособность. Спасаясь, они в панике стали разбегаться во все стороны. Немцы же, убедившись, что опасность для них минула, спокойно вышли из дота и организованно двинулись на запад.
Как только с «зачисткой» территории от немцев было покончено, военные власти сразу взялись за «зачистку» местного населения от оружия. Тем более, что у наших селян его скопилось немало. Чаще всего это были винтовки, сделанные в Германии или в какой-либо другой европейской стране.
Не остались без оружия и мы. Был у нас откуда-то принесенный Леней бельгийский карабин с сумкой патронов. Брат не однажды вместе со своими друзьями учился из него метко стрелять. Именно с этим карабином он участвовал в пленении немцев на Большом лугу.
Мне, как еще совсем малому, было категорически запрещено брать в руки карабин и долгое время я не нарушал этого запрета. Но однажды любопытство все-таки взяло верх.
Как-то мать и все мои братья и сестры куда-то ушли, покинув меня дома одного. Вскоре ко мне зашли мои друзья и, пользуясь моментом, мы решили пострелять из карабина. На всякий случай я закрыл калитку на засов, чтобы не так просто было зайти с улицы в наш двор. После чего вынес из чулана карабин. Затем мы поставили на столбик блестящую банку из-под консервов, а перед этим столбиком, метров за десять от него, на землю положили колодку, чтобы лежа на земле с нее удобней было стрелять.
Мы успели сделать всего только два или три выстрела, как вдруг услышали, что кто-то сильно стучит в нашу калитку и ругается, требуя немедленно открыть ее. Мои друзья сразу же дали деру через огород, а я, растерявшись, ничего лучшего не придумал, как спрятаться со своим карабином в уборную, которая была построена за хлевом в самом глухом месте огорода.
Почти сразу после этого двое мужчин, открыв калитку, вскочили в наш двор и начали искать «стрелков». На мое счастье никто из них не додумался заглянуть в уборную, где я стоял ни живой, ни мертвый. Как только они ушли со двора, я быстренько отнес карабин на прежнее место сам, закрыв входные двери, стремглав побежал к своим товарищам.
Вечером к нам зашли те же соседские мужчины и рассказали матери про мои дневные «забавы». Мать сильно рассердилась на меня и приказала Лене завтра же отнести карабин в военную комендатуру.
Сдавши в комендатуру оружие, добытое в первые дни после освобождения, деревенские хлопцы еще не раз находили в лесу другие немецкие винтовки, автоматы и гранаты. Только на этот раз они не забирали оружие домой, боясь наказания со стороны родителей и представителей военной власти. Сразу на месте находки, если были патроны, стреляли из найденных винтовок и автоматов по разным целям. Наиболее смелые пробовали разбирать гранаты.
Надо сказать, что те детские «игры» с оружием далеко не всегда заканчивались добром. Несколько могильнянских хлопцев, разбирая гранаты, погибли от их взрывов либо получили ранения разной тяжести. Пострадал от таких небезопасных «игр» и мой младший брат Толя. К счастью, взрывное устройство, которое он со своими друзьями решил разобрать, было малой мощности. Благодаря этому от взрыва у Толи были только немного повреждены два пальца и опалена кожа на правой руке.
Освобождение – еще не конец войны
Самым убедительным и страшным напоминанием, что освобождение – это еще не конец войны были «похоронные», которые в тот год бесконечным потоком шли с фронта. Особенно большие потери понесла семья Борисова Михаила. За несколько недель наступления Красной Армии на территории Польши она уменьшилась на трех человек. Бедные Михаил с Анною аж почернели от горя, оплакивая своих любимых старших сыновей. Я видел это своими глазами, поскольку дружил с их младшим сыном Алешей. Причитания и надрывный плач по погибшим на фронте сынам и отцам, братьям и мужьям можно было услышать в тот год и во многих других могильнянских избах.
Чрезвычайно тяжелой, какой она может быть только во время войны, была жизнь селян, что остались дома. Практически все, кто только был способен трудиться, были обязаны ежедневно работать на колхозных полях и сенокосах. Поскольку здоровых мужиков в деревне практически не осталось, основная трудовая тяжесть легла на узкие худые плечи женщин и подростков. Хотя, к примеру, Лене было всего только пятнадцать лет, когда за ним закрепили пару колхозных коней, и он обязан был день ото дня на них пахать, бороновать, возить навоз на поля и т. д.
Отдыхать колхозникам доводилось только в воскресенье, да в большие советские праздники. Однако и в эти дни селянам было не до отдыха… Чтобы не помереть с голода, им нужно было еще работать на своих приусадебных участках, которые тогда являлись фактически единственным источником продуктов питания для белорусских крестьян, ибо все что выращивалось ими на колхозных полях, шло на удовлетворение потребностей действующей армии. Положение существенно усложнялось тем, что в колхозе не хватало лошадей. В результате людям нередко приходилось брать на себя выполнение работ, какие обычно возлагаются на коней.
По сегодняшний день в моей памяти порою всплывает еще более страшная Репинских «Бурлаков на Волге» жизненная картина тех ужасных времен: несколько женщин, что есть мочи, тянут за собой плуг, а еще одна из них идет за плугом, напряженно удерживая его обеими руками за ручки. Туловища их наклонены вперед, руки держат перед грудью лямки, к которым привязан плуг, лица от перенапряжения покраснелые, по ним ручейками стекает пот, дыхание сильное и прерывистое. Женщины медленно переступают, упираясь ногами в грунт. Изредка слышатся короткие отрывистые голоса. Работницы как будто не говорят, а выстреливают слова в воздух. Ветер мотает во все стороны волосы, на что женщины не обращают никакого внимания. Им теперь не до этого. Они пашут землю, чтобы после на ней вырастить урожай, который поможет избавить их детей от голодной смерти. Время от времени женщины останавливаются на несколько минут, чтобы перевести дух, а после снова начинают тянуть плуг.
Чтобы справиться со всеми хозяйственными работами на своих приусадебных участках, матери привлекали своих детей. Не была исключением в данном отношении и наша семья. При этом никто из нас, детей, не уклонялся от работы. Каждое трудовое задание, которое давала нам мама, не подлежало никакому обсуждению. И я убежден: только благодаря этому наша семья смогла тогда выжить.
При всем при том я не помню, чтобы моя мать и другие наши деревенские женщины впадали в отчаяние. Совсем наоборот, в период коротких передышек и после продолжительной напряженной работы можно было видеть, как они смеются, шутят одна с одной, а то и вообще весело поют. Тем самым они давали нам, своим детям, очень важный жизненный урок: какой бы тяжкой, безвыходной не складывалась бы наша жизнь, мы ни в коем случае не должны сдаваться, терять веру в свои силы и надежды на лучшее будущее. Заряд бодрости духа и будничного мужества, полученные мной в те часы от матери, после не раз спасали меня в непростые годы моей дальнейшей жизни.
(Из книги: Генадзь Лыч. Повязь часоў/Генадзь Лыч. – Санкт-Пецярь бург, 2014. – С. 20–74.). Перевел с белорусского Леонид Емельянов.
Враги сожгли родную хату (вспоминает Виктор Парфенов)
![](i_007.jpg)
Родился 23 сентября 1934 года на хуторе близ деревни Прудки Починкоеского района Смоленской области. Исследователь в области ботаники и экологии растений. Основатель белорусской флористической школы. Академик HAH Беларуси, доктор биологических наук, профессор, заслуженный деятель науки Республики Беларусь, лауреат Государственной премии БССР в сфере науки.
Всегда с болью в сердце я воспринимаю любое упоминание о войне. Да, война – это страшное, зловещее событие, разрушающее все вокруг, делающее одних людей орудием зла и насилия, коверкающих и ломающих судьбы других. Жутко вспоминать многокилометровые колонны пленных, слезы и натруженные руки женщин-вдов, получивших похоронки на своих близких, свежие могильные холмики вдоль проселков и большаков, подорвавшихся на минах и снарядах мальчишек-сверстников.
Но в самом начале война громыхала где-то далеко от нас. И только тогда, когда наши истребители, поднявшиеся с Шаталовского аэродрома, подбили немецкий бомбардировщик (где-то через неделю после начала войны) и посадили его вблизи райцентра, война вдруг стала явью. Все взрослые и особенно мы, дети, с нескрываемым любопытством смотрели на большой самолет со зловещими черными крестами, оцепленный милиционерами, и его членов экипажа – настоящих немцев-фашистов, одновременно надменных и испуганных.
Далее события развивались очень быстро: вечерами и ночью мы видели зарево полыхающего Смоленска, со стороны Беларуси потянулись колонны беженцев. Многие из них останавливались в нашей деревне и рассказывали об ужасных картинах, виденных ими на пути бегства. И сами мы уже нередко наблюдали эскадрильи самолетов-бомбардировщиков, летевших по направлению к Москве. И, наконец, где-то в начале июля, после сильного артиллерийского обстрела, на одной из близлежащих дорог появилась колонна немецких танков. Они прошли от начала до конца деревни и развернулись назад. Танки имели зловещий вид, в открытых люках стояли самодовольные немцы-танкисты в черной форме. Это, по всей вероятности, был разведывательный отряд армии Гудериана. Кстати, в период Смоленского сражения и кровопролитных боев за «ельнинский выступ» в нашей деревне около месяца находился штаб фельдмаршала. По этой причине деревня была заполнена немецкими солдатами полевой жандармерии.
Наступили дни немецкой оккупации. Отовсюду с окрестных сел, расположенных ближе к партизанским зонам, доходили слухи о бесчинствах немцев. У нас, к счастью, жизнь проходила спокойно, внешне деревня жила своей обычной жизнью. Более того, на первых порах по любой жалобе жителей власти предпринимали меры против фактов мародерства, даже выплачивали денежную компенсацию. Однако в конце первого года войны, после разгрома немцев под Москвой, ситуация изменилась – оккупанты стали злее и жители деревни старались не попадаться им (особенно военным патрулям) на глаза.
Но и в русле оккупационных порядков жизнь продолжалась, даже начала функционировать начальная школа, в первый класс которой я поступил в сентябре 1942 года.
Учительница была местная – Евдокия Никитична Калинкина. Новых учебников не было и пользовались чудом сохранившимися советскими, разумеется, проверенными немецкой цензурой, в которых были заклеены некоторые рисунки и портреты советских вождей. Происходящие события в школе не обсуждались. Курировал ее какой-то военный чин в офицерской форме, который при каждом визите передавал нам школьные принадлежности, а позже привез и учебники уже немецкого издания. Собрав хорошо успевающих учеников, он подолгу беседовал с учительницей и задавал нам вопросы. Я думаю, что наша школа была образцом какой-то экспериментальной тестовой школы селекционного направления, с целью последующего «онемечивания» оккупационных территорий.
Пропитание зарабатывали, занимаясь сельским хозяйством – колхозную землю разделили всем жителям. Нам, как малосемейным, досталась, помимо приусадебного огорода, узкая полоска пахотной земли шириной три метра и длиной более километра (между двумя речушками) на водоразделе за деревней. С утра до ночи мы все трудились на этой земле. Как я уже отмечал, на игры со сверстниками времени оставалось немного – все были заняты трудом.
Иногда мы и тяжелую физическую работу превращали в игру. Самым желанным мероприятием была у нас заготовка и доставка торфа из болота на топливо зимой. Мы смастерили одноколесные тачки, грузили на них мешки с кусками торфа и гуськом возвращались в деревню; и так один-два раза в день, когда были свободны от основной работы. С удовольствием пасли также лошадей в ночном. Собиралась компания 5-10 мальчишек, и с превеликой радостью мы мчались на лошадях к месту пастбища. И там, вдали от взрослых, проводили время по своему усмотрению, пока не уставали. А потом дружно вповалку засыпали.
В один из таких счастливых дней произошла трагедия. Ребята постарше из разряженного минометного снаряда выплавляли тол, поджигали и с таким ярко горящим факелом обходили ночью лошадей, отпугивая волков и просто балуясь. Это было уже привычное занятие. Но на сей раз в одном из снарядов головка со взрывателем не вывинтилась, как обычно, а обломилась (взрыватель остался в снаряде). Этого мальчишки, очевидно, не заметили и положили снаряд в костер, чтобы извлечь тол. Неожиданно раздался страшный взрыв и всех нас отбросило от костра. Многие из ребят погибли на месте, другие получили тяжелые ранения.
Я чудом остался жив, потому что в числе младших по возрасту «минеров» был оттеснен старшими от костра (соблюдалась иерархия) и получил меньше разлетающихся осколков. Тем не менее, три из них остались во мне на всю жизнь. Немец-фельдшер, хотя и был педантичным, но все же не доглядел их при обработке ран в маленьком детском теле. Взрыв тот стал трагедией для всей деревни и особенно для родителей погибших и раненых ребят. К сожалению, подобный случай повторился и в соседней деревне Пивовке, но там из 7-8 мальчишек никого не осталось в живых.
А на следующий год едва не произошла трагедия в нашей семье. Поздней осенью 1942 года мы вернулись после очередного выселения в родную хату, которую до этого использовали немцы. Первым делом мама решила нас искупать. Сначала провела санобработку меня и уложила в постель в передней части хаты. Затем искупала сестричку и повела в дальнюю комнату укладывать ее спать. И в этот миг грянул взрыв. Печь, на которой только что нас купали, разлетелась вдребезги, а корыто и часть кирпичей взрывной волной впечатало в потолок. Возможно, со стороны немцев это был злой умысел. Но не исключаю, что какой-то немец-разгильдяй просто забыл взрывное устройство, которое чуть не погубило всю нашу семью. На волосок от смерти мы оказались и еще раз – при ночной бомбежке склада с боеприпасами на нашем деревенском кладбище. Тогда бомба угодила в сарай и ранила корову. Но Бог опять нас миловал, и мы чудом остались живы.
Повезло нам и в конце оккупации. По поведению немцев в нашей деревне было видно, что назревают серьезные события не в их пользу, что они собираются отступать. Срочно было объявлено, чтобы все жители окрестных деревень собирались на перекресток у шоссейных дорог Смоленск-Рославль и Починок-Монастырщина. Поскольку в деревне мужчин не осталось, то женщины, поддавшись общей панике, ринулись с детьми к пункту сбора. Но нашлась какая-то разумная голова, которая сообразила, что немцы собирают нас, чтобы расстрелять, и посоветовала бежать от этого перекрестка куда подальше. Что люди и сделали, рассеявшись по отдаленным деревням, зарослям и оврагам.
Наша семья остановилась в кустах возле деревни Гор-бачево. Мы вырыли, как положено, яму-окоп, закрыли его ветками, одеялами, подушками и другими вещами и разместились в нем сами. Вскоре началась мощная артиллерийская стрельба с одной и другой стороны. Снаряды падали вокруг. Один рванул совсем рядом – осколком смертельно ранило корову-кормилицу Второй угодил прямо в окоп и не взорвался. Тогда мы этому не придали значения: остались живы и хорошо. А теперь подумать страшно, что тогда могло бы с нами случиться.
Судьба берегла нас и в дальнейшем… Где-то совсем близко от нас пошли в атаку наши части. Это было явление жестокое и страшное. Сентябрьской ночью почти рядом слышался сплошной яростный гул-хрип – не было криков ни «За Родину», ни «За Сталина», кругом стоял отборный русский мат… Война постепенно уходила на Запад…
Когда мы находились в «беженцах», людская молва донесла до нас сведения, что наша деревня сгорела. Каждый надеялся, что эта беда коснулась кого-то другого, но не его. Так думали и мы. Но когда добрались до соседней деревни Обухово, надежды наши полностью были развеяны – встретившиеся односельчане в один голос сообщили, что Прудки сгорели полностью не осталось ничего.
Со страхом, тревогой и любопытством (а может быть, что-то уцелело?) мы с мамой вошли в деревню и увидели вдоль главной улицы лишь обгоревшие деревья и ни одного строения. Подошли к своей усадьбе и к пожарищу на месте хаты – еще дымились отдельные очаги и стоял зловещий запах гари. Мама, раньше спокойная, вдруг с истошным криком упала наземь: «А как же мы будем жить, что с нами будет?!» До этого я видел ее в таком же состоянии только один раз, когда наш деревенский почтальон передал ей извещение о гибели отца. Уже повзрослевший с того времени аж на три года, я бросился утешать ее: «Не плачь, мама, я скоро вырасту, стану летчиком, буду жалеть тебя!..»
Немного успокоившись, она поднялась и мы подошли к погребу, находящемуся в глубине двора. Открыв заваленный вход, увидели, что он наполнен всякой полезной всячиной, и мама со слезами на глазах бросилась обнимать и целовать меня. Радость ее была не удивительной – в яме-погребе находилось много нужных нам вещей: одежда, утварь, посуда, съестные припасы, основная часть собранного урожая зерна, инвентарь и многое другое. Словом то, что мне – тогда восьмилетнему ребенку – удалось тайком натаскать. Дело в том, что мы со старшими по возрасту мальчишками незадолго до этого несколько раз прокрадывались в покинутую деревню. Там, не упуская из виду немецких часовых, незаметно пробирались каждый к своей избе, а через определенное время собирались вместе за деревенским кладбищем и возвращались в лагерь к родным. Именно во время этих «рейдов» и были перетащены в погреб вышеуказанные припасы. А все, что было не в силах перенести, вытащил в огород.
Вспоминаю первый такой визит: в деревне в нашем конце ни живой души, только вдали, ближе к центру, суетятся немецкие солдаты, гудят автомашины. Первым делом я нарушил то, что всегда было в доме запретным: съел вершки сметаны в кувшинах с молоком, поискал по шкафам и полкам сладости, попробовал на грядках перезревшие семенные огурцы. И только затем взялся за работу по спасению домашнего скарба.
Погоревав и успокоившись, видя ужасное, содеянное немецкими оккупантами, мы с мамой потащились к бывшему административному центру деревни. Усадьбы сельчан мы узнавали по остовам печей и прежним приметам. На некоторых из них безутешно копошились хозяева, что-то выбирая из пепла пожарища и грустно отвечая на приветствия. Вокруг стоял зловещий запах гари.
Пройдя всю деревню, остановились возле обгоревших деревьев сада на месте дедушкиной хаты. А вот в центре деревни, возле бывшего здания сельсовета и школы обнаружили прочные бетонные здания, которых раньше не было. Мы видели их впервые, так как эта часть деревни при немцах была запретной и охранялась часовыми. Как впоследствии оказалось, именно здесь размещался штаб командующего 10-й немецкой армией фельдмаршала Гудериана. Для размещения штабного хозяйства были возведены новостройки. По всей вероятности, это же обстоятельство сыграло драматическую роль в судьбе наших Прудков.
Увидев знакомых сельчан, таких же горемычных и пообщавшись с ними, мы пошли в сторону от главной улицы к единственной чудом уцелевшей хатке старушек-сестер Язиковых. В числе других нас скромно приютили, выделив метра полтора «жилплощади» у стены. В этих условиях мы жили вплоть до наступления осенних морозов. Мама с утра уходила в поле убирать картошку, а я вел «хозяйство», нянчил сестричку, один-два раза в день навещал маму в поле и помогал ей.
Основной проблемой было – как пережить ближайшую зиму, и тут основная забота ложилась на плечи матерей. Именно у них – скромных сельских тружениц, преимущественно вдов, проявлялась исключительная инициатива и высокая степень самосохранения. Как-то мама вместе со своей подругой-соседкой обнаружили рядом с разбомбленным мостом переправу из деревянных брусьев и досок. С невероятным трудом и Божьей помощью они разобрали построенный саперами деревянный настил. Тут как тут появились сельсоветские начальники, которые конфисковали значительную часть «стройматериала», пригрозив привлечь за противозаконные действия. Но кое-какое количество удалось оставить и, как оказалось, этого было достаточно для сооружения землянки.
И вот вся наша семья – мама, бабушка, возвратившийся после отбывания трудовой повинности дедушка и особенно я (в поле я не работал, потому что нянчил сестричку) – начала интенсивное строительство. Когда мы закончили подготовку котлована в саду, нашу «стройку» посетил какой-то местный «строительный спец»: «Паслухай, Титов (прозвище дедушки от отчества Титович), нашто ты так робишь, как ты у ету яму будишь захадить? Вун рядом гара, урывайся у яе; у тябе будуть тольки три стяны у зямли, а чацвертая сухая: святлица и толька!»
«Бациллы» сомнения на все последующие дни одолели нашу «строительную бригаду». Все обдумав и взвесив, дедушка принял решение – строить землянку в горе, а значит, рыть новый котлован. Прежний в саду, в процессе напряженной основной строительной работы понемногу засыпали.
Что представляла собой землянка в нашем исполнении? Примерно три стены на две трети сооружения находились в земле и облицовывались досками и поленьями. А верхняя часть на одну треть являла собой обычный сруб. Сверху делалось перекрытие – потолок, над ним возводилась крыша. Пол оставался земляным. В этой «избушке» было всего два маленьких оконца, которые размещались над самой землей. Внутри «помещения» поставили печку-буржуйку, на второй год она была заменена на обычную печку. И вот в таком сооружении мы зимовали не только первую зиму после оккупации, но и еще долгих десять последующих зим. Здесь мы спали, здесь готовили пищу, здесь же устраивали по субботам баню. И чувствовали себя неплохо. Человек в нужде привыкает ко всему.
С превеликим юмором вспоминаю это наше житье-бытье. Особо «популярным» героем была бабушка Паша. Наше строительное сооружение из двери уходило «в никуда» – дальше был крутой обрыв с узенькими ступеньками. В нормальную погоду по этим ступенькам мы носили воду, дрова, принимали соседей и гостей. А вот когда ударял мороз и наши ступеньки покрывались снегом и льдом, продвижение по ним превращалось в настоящее «цирковое искусство». Сколько проклятий тогда сыпалось со стороны бабушки Паши на голову «строителя-советчика».
Но больше всего доставалось дедушке Титовичу, когда она рано утром, пытаясь в очередной раз выйти из нашего жилища, «в свободном падении» летела под откос по ледяным ступенькам, опережая барабанящие ведра и тазики. Аналогичная картина была и при подъеме по ступенькам в гору…
В весеннюю пору талые воды текли по земляному полу ручьем. Поздно вечером этот ручей затихал, и мы засыпали. Просыпались от звуков пробуждающегося ручейка. Свободное время мы проводили в летнем строении в саду.
Летом 1944 года к нам в деревню по пути на место работы в Беларусь заехала мамина младшая сестра Анна Георгиевна Старовойтова, выпускница Московской зооветеринарной академии. Увидев наше бедственное положение, предложила жить вместе на Гомелыцине.
И вот осенним днем того же года, погрузив наши скромные пожитки на повозку, запряженную нашей коровкой Зорькой, дедушка Титович отвез нас на станцию в Починок. Это событие, с одной стороны, тревожное – покидаем родные места со всеми последствиями, а с другой – радостное, полное будущих надежд, осталось в моей памяти навсегда.
По опаленной войной земле мы ехали в неизвестность. Поезда ходили нечасто со свободным графиком, вагоны были переполнены, ведь мы направлялись в прифронтовую Беларусь со всеми вытекающими обстоятельствами. Самыми страшными для мамы и меня были пересадки в Брянске и Гомеле. Вокзалы там были разрушены, кругом руины и груды кирпича. В Гомеле вместо вокзала стояло несколько отдельных вагонов, в которых размещались все станционные службы. Пока мама пошла улаживать билетные проблемы, я остался сторожить вещи и сестричку.
И здесь чуть не произошла очередная трагедия.
На какое-то время я зазевался, а когда спохватился – моей проворной малышки уже нигде не было. Обезумев от страха, я помчался ее искать, спрашивая у редких прохожих, не видел ли ее кто-нибудь. Не знаю, сколько времени прошло, но вскоре я увидел маму, которая уже искала нас. Не спрашивая меня ни о чем, она все поняла и, в отчаянии пометавшись еще какое-то время по узким проходам среди кирпичей, изнемогая от горя, опустилась наземь. Я ничем не мог ее утешить, но понял, что происходит нечто очень страшное, и стал с еще большим усердием обшаривать окрестные завалы. И вот, наконец, вдалеке на вершине развалин увидел беленькую шапочку: это была наша Анечка, которая, как ни в чем ни бывало, собирала там всякую всячину. Радости нашей не было конца.
После этого мы сели в вагон очередного поезда до Буда-Кошелево и поздно ночью 21 октября 1944 года добрались до места назначения. Там возле здания райисполкома нас ждала машина, на которой мы приехали в поселок Красный Курган, где при ветлечебнице и жила тетя Аня. Подъехав к дому, в свете фар мы увидели ожидающую нас радостную тетю. Погода была теплая и пасмурная, но как-то по-особому приветливая. Начинался новый период в моей детской жизни.
(Из книги: Виктор Иванович Парфенов: к 80-летию со дня рождения / сост. Г. Ф. Рыковский и др. – Минск, 2014. – С. 56–66.)
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?