Читать книгу "Слово и дух"

– А могли бы, наоборот, ему помогать.

Мария удивлённо вскинула голову, но сказать ничего не могла.

– Да-да, можете и помогать, если захотите.

Мария опять вскинула голову, жестами как бы спрашивая, что нужно делать.

– Вы спрашиваете, что нужно делать?

Мария утвердительно кивнула.

– Польза государству от вас может быть большая. Вы работаете в большом магазине. Народу каждый день там проходит масса. Пока стоят в очередях, разговаривают между собой, обмениваются информацией. А ведь информация эта бывает разной. В том числе и враждебной. Да-да, не удивляйтесь. Вы же знаете, сколько иностранных разведок работают против нас. Вот и проводят свою работу среди населения. Поэтому нам и нужно знать обо всех этих разговорах. Сообщать о них нам – долг каждого патриота страны. Надеюсь, что и вы относитесь к их числу.

Мария с готовностью закивала головой.

– Вот и прекрасно. Будете внимательно слушать и нам сообщать. С вами периодически будут связываться. Для экстренных сообщений дадим вам номер телефона. Если всё понятно, то можете идти. Да, а вот содержимое сумок придётся оставить.

* * *

Тракторист Михаил был в совхозе на хорошем счету. Работал добросовестно и безотказно. В прошлом году женился и вот теперь вёз жену в роддом. Вёз на тракторе, так как другого транспорта в это время в совхозе не нашлось. Вёз аккуратно, объезжая кочки и ямки. Доставил в срок, ведь у жены уже начинались схватки. Сам просидел в тракторе, пока жена не родила. Получил известие, что родился сын, и засобирался домой. А поскольку целый день был голодный, решил перед выездом заскочить в райцентровскую столовую. Только сел обедать, как увидел двух знакомых парней.

– Миша, а ты какими судьбами здесь?

– Да вот жену привёз рожать.

– Ну и как, родила?

– Да, ребята, сын у меня!

– И ты такое событие отмечаешь одними щами?

Один из парней достал из кармана бутылку водки.

– Да вы что, пацаны? Мне же ещё домой ехать надо.

– Нет, вы на него посмотрите! У него такое событие в жизни, а он ещё о чём-то болтает!

Короче говоря, событие в жизни Михаила отмечали долго. И одной бутылкой там не обошлось. Возвращался домой он уже поздним вечером. Старался трактор вести уверенно. Вдруг его ослепили фары встречной машины. Он резко свернул вправо, но трактор не удержался на дороге, съехал в кювет и опрокинулся…

Тракториста вытащили из машины и отправили на экспертизу. Естественно, что результат был не в пользу Михаила. Его провели в кабинет. Кроме работников ГАИ появился какой-то в штатском. Гаишники ушли, а штатский начал его допрашивать. Записал его анкетные данные.

– Ну что ж, Михаил. За управление транспортным средством в нетрезвом виде и нанесение серьёзного ущерба государственному имуществу грозит тебе приличный срок.

– Да какой срок? У меня жена только родила. Мне её из роддома надо забирать, сына растить!

– Боюсь, что сына ты сможешь растить, когда он уже значительно подрастёт без тебя.

– Но как же так? Я же не пьяница какой! Тут просто парни соблазнили по поводу рождения сына!

– Соблазнили, говоришь? А если тебя ещё на что-либо соблазнят?

– Да вы что! Я же порядок знаю!

– А то, что нельзя управлять транспортным средством в нетрезвом виде, ты тоже знаешь? Хорошо ещё, что жертв не было. – Помолчав, как бы обдумывая что-то, штатский продолжал: – Я могу понять твою радость по поводу рождения сына. Но и ты нас пойми. Мы же не можем оставлять без внимания такое транспортное происшествие.

– Да я этот трактор сам отремонтирую, будет как новенький. Никто и не заметит.

– А сам факт дорожного происшествия тоже никто не заметит?

– Так я всё готов делать, чтобы закрыть это дело.

– Всё, говоришь?

– Конечно!

– Вообще-то есть тут небольшая работёнка. Понимаешь, нас очень беспокоит безопасность государства. Много развелось в стране шпионов, диверсантов и просто разгильдяев. Поэтому такие элементы должны быть своевременно выявлены. Нам нужно знать, что происходит вокруг. И в вашем совхозе, в частности. Ты нам сможешь в этом помочь?

– Конечно.

– Вот и хорошо, что я в тебе не ошибся. Работа ведь непыльная. Смотри и слушай. Обо всём подозрительном докладывай.

– А что считать подозрительным?

– Да всё, что может принести даже потенциальный вред нашей власти.

* * *

И такой сетью была опутана вся страна. Миллионы осведомителей были во всех сферах деятельности: на производстве, в учебных заведениях и научных учреждениях, в здравоохранении и учреждениях культуры. Многие работали добровольно, другие были завербованы. И теперь вся эта многомиллионная армия со страхом ждала разоблачения. К их счастью, не дождалась. Ведь любой власти нужны осведомители.

Любовь Косинова

Родилась в день весеннего равноденствия в г. Балашове. Первое стихотворение – «Дед нарёк меня Любовью» – посвятила дедушке. Бабушка пекла на дни рождения внучки жаворонков в честь прилёта первых весенних птиц и тем самым «пришила ей крылья». Долгие годы Любовь красиво летала во сне и наяву: школа, музыкалка, изостудия, танцевальный класс.

Новое мощное железное крыло любимого унесло в далёкие тёплые края, где родились дочь и сын. Саратовский педагогический институт позволил поработать с детьми, передать им творческие умения и навыки. Сегодня с мужем возделывает сад, где есть место и детям, и цветам, и птицам, и тем более книгам.

Соавтор сборников от различных издательств, лауреат и победитель литературных конкурсов. Награждена медалью Екатерины Великой «За пополнение библиотечных фондов», а также грамотами, дипломами, благодарственными письмами и кубками.

 
В ночь на Ивана Купала
С милым младая купались,
Нежились в ласковых травах
И горячо целовались.
 
 
К срокам, отпущенным свыше,
После купалых купаний
Русые дети рождались
В радости юных мечтаний.
 
 
Игры славянских традиций
Мудро задуманы Солнцем,
Чтоб продолжение Рода
Встретилось с летом в оконце.
 

07.07.2024

 
«Вербохлёст, вербохлёст,
Бей до слёз, бей до слёз!» —
Повторяла бабушка,
Прежней жизни лапушка,
 
 
Потому что дедушка
Приносил ей вербушку
Из лесу, пять веточек,
Похлыстать чтоб деточек.
 
 
Удивлялись деточки,
Ухмылялись веточкам,
Целовали бабушку,
Обнимали лапушку,
 
 
Умилялись светочам,
Улыбались свет очам,
Прикрывали ручками
Вербушкину взбучечку.
 
 
«Так у нас положено,
К душам расположено
Рода свет славянского,
Обычая древлянского.
 
 
И растут здоровыми
Тельца полнокровные.
Детушки родимые
Радуют родителей!
 
 
Ну а мы-то с дедушкой
Век свой всласть уж пожили.
Вспоминайте, внучики,
Кланяйтесь… прохожему:
 
 
Воскресенье вербное —
Дело наше верное:
Вербы наши вырастут,
Чад из чада вынесут…»
 

28.04.2024

 
Утро доброе, утро ясное,
По-апрельски прохладно-прекрасное.
Встреча добрая, встреча светлая,
По-весеннему тёплое: «Здравствуйте!»
 
 
И не важно, что будет завтра нам
Небесами капризными послано,
Выпьем кофе, спокойно позавтракаем,
Разговором насытимся досыта.
 
 
А потом прогуляем всё утро, где
Первоцветами люди любуются
У Аптекаря в огороде-городе,
И душа уже не волнуется…
 
 
Разглядим мы там и магнолию,
Вишню курильскую, даже сакуру,
И черёмуху, и сенполию,
Ароматом напьёмся без сахара.
 
 
– Рододендроны, какие все разные!
– Мама, как-как ты сказала, ты знаешь их?
– Знаю, пока малы, посадила их в вазу я…
– Приеду, покажешь мне малышей своих?
 
 
– Родо-ден-дроны, никак не запомню я,
Мама, скажи это слово ещё разок!
– Рододендроны, вересковых семья…
Ты приезжай поскорее, сынок!
 

20.04.2024

Вера Кузьмичёва

Живёт в прекрасном городе на Оке – Дзержинске. Окончила Горьковский политехнический институт, работает в НИИ инженером-конструктором.

Автор десятков рассказов и сказок – добрых, с лёгким юмором. Народный фольклор, мифы, легенды, реальные исторические события – основа творчества Веры Кузьмичёвой. Вместе с мужем она путешествует по миру, и путевые впечатления также отражаются в работах автора.

В ноябре 2023 года была издана её новогодняя книга для школьников «Его Величество и Снегурочка Майя», ставшая бестселлером. Книга участвовала в Международной ярмарке интеллектуальной литературы Non/fictioN.

Является членом литературного клуба «Творчество и потенциал». Сказочные истории автора опубликованы в сборниках издательства «Четыре».

Вы, конечно же, слышали фразу: моё второе «Я». Глупцы произносят это с гордостью. А попробуйте сказать: моё третье «Я». И собеседник может задуматься о вашем душевном здоровье. Вы спросите, к чему я веду? Сейчас поймёте.

Меня зовут Иван. Я выкупил за смешные деньги старый склад за городом и оборудовал в нём столярную мастерскую. Вместе с напарником мы делаем недорогую, но лёгкую и прочную мебель.

В пятницу после работы я решил прогуляться – подышать запахом ранней осени. И увидел в маленьком переулке чуднýю вывеску «Фотоателье Треч и К^о». Ноги сами понесли меня к деревянной двери с облупившейся зелёной краской.

Внутри было свежо и темновато. Я чуть не упал, запнувшись о высокий порог.

– Чёрт!

Тут же помещение осветилось очень ярким и каким-то необычным светом. Из-за ширмы выскользнул высокий худой мужчина. Я подавил смешок, увидев его лицо, – глаза с поволокой, полоска усов и прилизанные чёрные волосы. Просто актёр немого кино! К тому же костюм-тройка и бабочка. Всё стало понятно, когда я увидел треногу с фотокамерой: деревянный лаковый корпус, кожаная гармошка. Фотограф явно был поклонником ретро. Интересно, аппарат работает?

– Желаете сделать снимок? – «актёр» улыбался, показывая крупные белые зубы. – Нашему чудо-аппарату более ста лет, но он исправен. Вы получите великолепные фотографии на картоне. Винтажное кресло придаст портрету изюминку.

Я согласился. Отсчёт моей спокойной жизни пошёл на часы. Но тогда я об этом не догадывался.

Фотограф усадил меня в кресло с высокой спинкой.

– Я использую по старинке магниевую вспышку, надеюсь, вас это не пугает?

Я покачал головой: нет, не пугает.

– Сейчас вылетит птичка, – пропел фотограф.

Следом вспыхнуло зелёное пламя, и студия наполнилась белым дымом.

– Как проветрится, сделаем ещё один снимок.

И я опять согласился, идиот!

На этот раз пламя было красным, а дым ещё гуще. И сквозь этот дым увиделось странное: у фотографа на прилизанной голове выросли рожки. Я моргнул, рожки исчезли – показалось!

– Сколько с меня?

– Шестьсот шестьдесят шесть рублей. Если не трудно, без сдачи.

Я отсчитал шестьсот шестьдесят пять, рубля не было. Фотограф стоял рядом и нервно теребил галстук-бабочку, заглядывая в кошелёк.

– Поищите в карманах, – предложил он.

Наконец рубль нашёлся.

– Фотографии будут готовы завтра. Скажите адрес, курьер их доставит.

– Завтра суббота, я могу зайти.

– Нет, нет. Вы мой первый посетитель, для вас эта услуга будет бесплатной.

На следующий день звонок в дверь разбудил меня в шесть утра. Торопливо накинув халат, я пошёл открывать. За дверью стояла девица в фирменном комбинезоне. Даже спросонья я разглядел, как она хороша – высокая, с копной рыжих волос, пухлыми розовыми губами. Она протянула мне плотный конверт и попросила расписаться. Я расписался не глядя – косился на деву-красу.

В конверте лежало два снимка на плотном картоне. На первом сидел какой-то унылый прокисший субъект. И это я? Вторая фотография была ещё хуже. Я самоуверенно ухмылялся и подмигивал левым глазом.

В состоянии лёгкой оторопи вернулся в квартиру и обнаружил там двоих гостей. Я остановился и начал их разглядывать. Один развалился в потёртом от старости кресле, а второй сидел на корточках и гладил моего пушистого бело-серого кота Барабашку.

– Вы кто? И что здесь делаете?

– А ты не узнаёшь? – наглый тип в кресле захохотал.

Кот вздрогнул и поспешил укрыться под диваном. А я медленно, слишком медленно начал осознавать, кого вижу. Все предметы в комнате потеряли чёткость, уши заложило, на лбу выступил холодный пот: я видел себя. Те же русые волосы, карие глаза в светлых ресницах, белый шрам на подбородке. Но как это может быть?

– Дошло наконец? – спросили мои двойники хором. – Ты же согласился сделать два снимка в фотоателье Треча? Согласился. Заплатил за них шестьсот шестьдесят шесть рублей – мистическую сумму? Заплатил. И подпись поставил на договоре.

– Каком договоре? – я окончательно запутался.

– А рыжая девица-курьер попросила тебя расписаться. Это был договор с чёртом. Смотреть нужно было, что подписываешь. Если кратко: ты не против иметь двойников и будешь о них заботиться – кормить, одевать…

«Всё-таки рожки мне не привиделись, – с тоской думал я. – Вот это влип!»

Двойники были мной, но не совсем. Один походил на унылую фотографию – он целыми днями лежал на диване и хандрил. Впрочем, с котом они нашли общий язык. У них было две главные потребности – спать и жрать. А второй – с гнусной ухмылкой – был азартным игроком. Сутками он пропадал в игорном зале нового торгового центра. Деньги списывались с моей банковской карты. Не знаю, как это он устроил.

Загадочная сила заставляла меня выполнять условия договора. Набрав заказов, столярничал в мастерской до двенадцати ночи, но деньги исчезали быстрее, чем зарабатывались. Я очень устал, перестал бриться и стричься. От меня стали шарахаться знакомые. А я просто не мог смотреться в зеркало – там было ещё одно моё отражение.

Двойники раздражали до зубовного скрежета. Даже не ленью и нездоровым азартом – они постоянно учили меня жить. Каждое моё действие критиковалось. Они даже притащились в мастерскую и начали потешаться над устаревшими станками. А около готового гарнитура – золотистого, пахнущего лаком – притворно вздохнули, заметив небрежно, что это не Чиппендейл и не Гамбс.

Я тут же вспомнил овечку Долли – знаменитый на весь мир клон. У этой овцы был далеко не кроткий характер. Я легко представил, как она поучала сородичей и своего мужа – горного барана. И очень кстати всплыло в памяти, что Долли страдала артритом и рано умерла. Это меня слегка успокоило.

Двойников я вытолкал за дверь и запретил приходить на работу, пригрозив физической расправой. Хм! Дать самому себе в морду – это какой-то сюр!

Потом пришёл напарник, начал рассказывать анекдот, но сбился. Он увидел моё перекошенное лицо и твёрдо сказал, что мне нужно отдохнуть – полежать на диване с книжкой или сразиться с «Одноруким бандитом».

– Не-е-ет! – я взвыл, как пожарная сирена.

Но выходной действительно был нужен.

Утром я проспал до обеда. Разбудило меня настойчивое мяуканье. Кот, спавший на подушке, недоумённо открыл один жёлтый глаз. Я прошлёпал на кухню – там сидел ещё один Барабашка и жалобно требовал корма. А в гостиной на круглом допотопном столе умывался третий.

У меня задрожали руки, я с трудом оделся и выбежал во двор. «Уехать куда-нибудь!» Напротив дома была остановка троллейбуса, идущего на вокзал. Через несколько минут троллейбус под номером пять распахнул двери. Тут же подошёл ещё один пятый номер, а за ним ещё, и тоже пятый. Я сел на бордюр и заплакал. Наверное, это было смешно – сидит здоровый парень и рыдает, размазывая по щетине слёзы и сопли. Чья-то лёгкая рука коснулась моей обросшей шевелюры. Я поднял глаза – старушка с третьего этажа Антонина ласково смотрела на меня через запотевшие стёкла очков.

– Пойдём, Ванюша, проводишь меня, сумку донесёшь.

Пока шли до подъезда, я поделился своей бедой. Мне уже было безразлично – пусть не верит. Сумку я занёс в квартиру и собрался уходить. Но Антонина решила идти со мной. Она оценила двойников – и моих, и кота, покрутила картонные фото. Потом закрыла глаза и начала что-то шептать, плюнула три раза через левое плечо и скомандовала:

– Иди, Ванюша, в фотоателье и снимки с собой возьми.

И я отправился. Толкнул зелёную облупленную дверь, запнулся о порог, чертыхнулся. Меня встретил не один прилизанный тощий хлюст, а целых три.

И тут я начал хохотать:

– Вас тоже теперь трое? Не рой яму другому, сам в неё попадёшь.

– Да, что-то пошло не так, – один говорил, а двое недоумённо пожимали плечами.

– Я вот понять не могу, зачем это было нужно?

– Я экспериментирую. А ты такой правильный, испортить жизнь тебе – одно удовольствие. Деньги заберёшь?

– Заберу, конечно!

Он, поджав губы, отсчитал шестьсот шестьдесят шесть рублей. Договор с моей подписью корчился в воздухе. Я с опаской взял его, раздался хлопок. Буквы на договоре сложились в бранное слово и как горошины посыпались на пол. Прилизанные двойники всхлипнули и начали таять, фотографии тоже исчезли.

Я постоял на тротуаре перед зелёной дверью и побрёл к дому. Около подъезда посмотрел наверх – Антонина распахнула окно и помахала платочком.

Квартиру заливало рыжее закатное солнце. Кот мирно сопел в кресле, дёргая во сне лапами. Больше никого не было. На кухне в раковине стояли три чайные чашки. Но когда я включил воду, непостижимым образом две слились в отверстие.

Вдруг страшная мысль пронзила мозг: «Я это я? Или один из двойников?» Но в зеркале отразилось привычное лицо. Я облегчённо выдохнул.

Станислав Ластовский

Родился 31 мая 1939 года в Ленинграде. Живёт в Петербурге. Образование высшее. Писать начал в 2013 году. С 2014 года издано восемнадцать рассказов, пять повестей, семь сказок и рассказов для детей, семь путевых иллюстрированных очерков.

Член Интернационального Союза писателей, член-корреспондент Международной академии наук и искусств. Награждён орденом ГД РФ «Святая Анна», медалями: «65 лет со дня основания ИСП», Петра I «За крупный вклад в развитие науки, культуры и искусства», «350 лет со дня рождения Петра I», «320 лет Санкт-Петербургу» и другими. Лауреат III степени («Бронзовое перо») первого международного фестиваля «Золотое перо Москвы», награждён знаком «Золотое перо русской литературы».

Часть первая

Выковыренные

(отрывок из повести)

Осенью 1941 года Ленинград был полностью окружён. Началась блокада. Вскоре были съедены все припасы, включая столярный казеиновый клей, из которого варили кисель. Клей нам передал сосед-столяр, когда уходил на фронт. Спасали только 125 грамм блокадного, выдаваемого по карточкам хлеба. Плача от голода, я просил: «Мама, дай цуцарик», но и сухарика не было.

Взрослые, и мужчины и женщины, чтобы заглушить постоянное чувство голода, начали курить. В их нездоровом от голода мозгу всплывали кусочки хлеба, даже заплесневелые, выброшенные в мусор, не до костей обглоданные куски мяса, крошки хлеба, небрежно сброшенные на пол.

И в послевоенные годы мы, дети, знали, что крошки со стола нужно сметать в ладошку и съедать, а то, что положили в тарелку, должно быть съедено так, чтобы в ней ничего не осталось.

Эвакуировали нас в августе 1942 года, когда через Ладожское озеро вывозили детей. В качестве сопровождающих разрешили выехать и маме с бабушкой. Караван буксиров на длинных тросах тащил за собой огромные сухогрузные баржи с размещёнными в них детьми. Началась бомбёжка. Взрывы, столбы огня, воды и дыма. Одна из барж после прямого попадания бомбы мгновенно затонула. Думаю, не память трёхлетки сохранила подробности этой трагедии, а частые мамины воспоминания со слезами и даже всхлипываниями. И теперь, всплывая из самых глубин души, иногда возникает видение множества белых панамок, медленно погружающихся в тёмные воды озера. Такие панамки в то время носили дети, посещавшие садик.

Переправившихся через Ладожское озеро детей и сопровождавших их взрослых накормили, разместили в вагонах стоявшего на путях поезда и отправили в глубокий тыл.

В пути эшелон был атакован немецкими самолётами. Под разрывы бомб, под треск пулемётных очередей плачущие, кричащие от страха дети и взрослые выскочили из вагонов и попрятались, кто и где мог. Мама упала в какую-то канаву, прикрыв меня своим телом. Когда налёт закончился, оставшиеся в живых пассажиры возвратились в вагоны. Нашей бабушки среди них не было. Искали её среди раненых и погибших, но не нашли. Дальше ехали с мамой вдвоём. Привезли нас в Казахстан, в предгорья Алтая. Эвакуированных, которых местные жители называли кто «вакуированными», кто «выковыренными», распределили по домам, не спрашивая разрешения у хозяев, просто по списку. Деревня Гремячие Ключи, в которой предстояло жить, находилась на правом берегу реки Ульбы, ниже по течению впадавшей в Иртыш. В деревне жили и русские, и казахи. С приездом эвакуированных русских в селе стало больше, чем казахов.

Есть хотелось постоянно. Некоторые из «выковыренных» иногда пользовались восточным гостеприимством казахов и заходили к ним в гости на «дымок». Почти все казахи жили в юртах, лишь некоторые из них и русские – в избах. Мы с мамой ходили к казахам только по их приглашению. Когда заходили в юрту, там уже что-то кипело и булькало в большом казане, стоявшем на огне. Хозяева выносили низкий круглый столик и устанавливали посредине юрты. Все садились вокруг стола на пол, застеленный шкурами и половиками. Гостей сажали на почётное место рядом со старшими. Застолье длилось, как мне казалось, очень долго. Когда уже был сыт, считал, что за столом делать нечего, но мама меня удерживала, чтобы не обидеть хозяев.

Река Ульба течёт между крутых глинистых берегов, испещрённых оспинами отверстий-пещерок с ласточкиными гнёздами. Товарищем во всех мальчишеских делах и играх был мой ровесник Витя Винтовкин. С четырёхлетнего возраста я и Виктор лазали по обрывистому берегу, собирая ласточкины яйца. Пытались их тут же выпить, но яйца были такие маленькие и хрупкие, что чаще приходилось только облизывать пальцы, сплёвывая с них остатки скорлупок.

Летом жилось весело и беззаботно. Мама приходила с работы, искала меня по всей деревне, а находила обычно в компании со сворой собак, спавших где-нибудь в тенёчке. Я, набегавшись, засыпал, положив голову на одну из них.

В колхозе было небольшое стадо верблюдов, на которых иногда катали детей казахи-пастухи. Мне тоже хотелось прокатиться. Однажды попросил об этом казаха, проезжавшего рядом с нашим домом. Тот что-то сказал в верблюжье ухо, верблюд подогнул колени и лёг. Я забрался на него и сел перед казахом. Корабль пустыни медленно поднялся и пошёл величавой походкой. Держась за передний горб, я раскачивался в такт с его ходьбой и гордо поглядывал по сторонам. Несмотря на жару, а может быть именно поэтому, казах был одет в кожаные штаны и куртку мехом внутрь. После поездки мою голову несколько дней мыли керосином и ещё какой-то противно пахнувшей жидкостью, чтобы избавиться от насекомых. Больше на верблюде не ездил.

Мыла, даже хозяйственного, в деревне не было. По берегам речки росло растение, которое называли «мыльной травой». Оно заменяло мыло при стирке, им мыли и детей. Спичек тоже не было, а если у кого и были, то их очень берегли. Для высекания огня использовали кремень, кресало и трутень. Кремнём чаще всего служил небольшой кусок камня твёрдой породы. Трутень (фитиль) изготавливали, скручивая из старой ваты или расплетённой верёвки. Достав из кармана, фитиль тёрли между ладонями, чтобы выпрямить и придать нужную форму. Кресалом служила какая-нибудь железка. Часто это был обломок напильника.

Отец Виктора Винтовкина, дядя Илья, возвратился домой в 1943 году с укороченной по колено левой ногой, опиравшейся на деревянную культю, которую называл культяпкой. Мне нравилось смотреть, как он курил, пуская дым кольцами, но особенно как скручивал самокрутку и прикуривал. Не видел его читающим, но вчерашние или любой давности газеты, которыми с ним делились соседи, аккуратно нарезал на квадратики нужного размера и складывал в стопки, чтобы сохранить для самокруток. Дядя Илья садился на скамейку, доставал из кармана брюк им же изготовленный из оргстекла портсигар, вынимал из него кусочек газеты, сминал между указательным и средним пальцем левой руки, чтобы образовалась ложбинка. Правой рукой он вынимал из внутреннего кармана ватника кисет с мелко нарубленным табаком-самосадом, ловко развязывал, аккуратно сыпал табак в газетную ложбинку, туго скручивал и склеивал наружный край, лизнув его языком. Из того же кармана извлекался небольшой окатыш – розоватый камень, который он почему-то называл полевым шпатом, обломок напильника и короткий разлохмаченный на конце кусок тонкой верёвки. Далее дядя Илья крепко сжимал камешек большим, указательным и средним пальцами, остальными зажимал трутень – верёвочку и резко ударял напильником по камню, высекая искры в направлении трутня. Разлохмаченный верёвочный конец от попавших на него искр начинал дымиться. Дядя Илья склонялся над ним, раздувал и прикуривал. Когда газет было, по его мнению, достаточно, он делал «козью ножку». Более длинный кусочек газеты скручивался в узкий конус, склеенный слюнями. Широкая часть конуса сгибалась под прямым углом, и туда засыпался табак. Получалась бумажная курительная трубка. Дядя Илья с удовольствием попыхивал ею, пуская кольца.

Осенью, когда урожай в колхозе был собран, «выковыренные» выходили семьями на картофельное поле и выбирали из смёрзшихся комков земли полугнилую, прихваченную морозом картошку. Из неё получались сладковатые, но вкусные оладьи, а из той, что была вовсе несъедобной, делали крахмал.

Зимой было холодно и ветрено. Помню, как заготавливали молоко и пельмени. Молоко наливали в глубокие тарелки и выставляли на мороз, затем, замёрзшее, вынимали из тарелок, как из формы, и складывали стопками. Пельмени лепили сообща. За стол усаживались я, мама и две сестры, к которым нас подселили. Слепленные пельмени укладывали в мешок и хранили, как и молочные «караваи», в холодной кладовке и на чердаке. Главной зимней забавой было катание на санках с небольших горок и пригорков, которых в округе было предостаточно. Санки конечно же самодельные. Мастерили их местные умельцы из старых ржавых труб и обрезков досок.

Некоторые забавы не поощрялись взрослыми. Валенки у меня были старые, но прочные, с подшитой снизу толстой войлочной подошвой. На них хорошо было катиться по укатанной зимней дороге, зацепившись длинным железным крюком за изредка проезжавшую полуторку. Дорога серпантином спускалась к реке. Зимой машины по ней ехали медленно. Ребята, кому удавалось догнать, цеплялись крюками за машину и с весёлым визгом, слегка пригнувшись, катили по накатанному насту дороги до ближайшего поворота, высекая снежные брызги из-под своих латаных и не по размеру валенок. Мне было шесть лет, когда в один из солнечных зимних дней зацепился за машину, отцепиться не смог, и руки крючок почему-то не отпускали. Ехал до самой реки без остановки, пока водитель не затормозил. Вечерело, стало темнеть. Возвратился в посёлок, когда в окнах уже горел свет. Дома переполох. Мама выбежала навстречу, обняла трясущимися руками и сначала целовала, а потом, вырвавшегося из объятий, лупила чем попало, даже поленом, но не очень больно. Это было моё единственное физическое наказание в воспитательных целях. Дело в том, что в селе, расположенном в нескольких километрах от Гремячих Ключей, нам категорически запрещали появляться. Там были размещены прибывшие с Кавказа чеченцы, которые, по слухам, обещали резать любого русского, появившегося на их территории, даже если это женщина или ребёнок.

В ноябре 1943 года мы получили извещение о гибели отца, Ластовского Романа Семёновича. В похоронке было написано: «Погиб при исполнении служебных обязанностей 6 октября 1943 года в городе Кронштадте». Он служил наводчиком зенитно-пулемётного расчёта в звании старшего краснофлотца Краснознамённого Балтийского флота. Был награждён медалью «За оборону Ленинграда». Похоронен отец в братской могиле мемориальной части городского кладбища.

Мама регулярно получала письма из Ленинграда от сестры Надежды. Осенью 1946 года та написала, что если не возвратимся в первой половине следующего года домой, то лишимся прописки и наша жилплощадь будет передана для вселения ленинградцев, лишившихся жилья во время бомбёжек. Начались сборы. Мы бы уехали до конца года, но маму не хотели отпускать с работы, не отдавали паспорт, хранившийся в правлении колхоза. Колхозники в те годы паспортов не имели вовсе. Наступил новый, 1947 год, а паспорт всё не отдавали. Несмотря ни на что, мама билеты на поезд купила. Накануне отъезда, улучив момент, когда сейф в конторе сельсовета был открыт, она взяла паспорт и деньги, свою зарплату, которую ей не выдали, чтобы не смогла уехать.

Ранним студёным и ветреным февральским утром, пока темно, мама, я, закутанный во всё тёплое, что было, и помогавший нам колхозный бригадир тайком спустились к реке, перешли её по льду и направились к станции Ульба. Шли довольно долго, оглядываясь, нет ли погони. В здание станции не заходили. Вскоре подошёл поезд. Бригадир помог загрузить вещи, попрощался, обещал приехать в гости в Ленинград. Загремели вагонные сцепки, паровоз дал гудок, и мы поехали. Подробностей нашего путешествия не помню, а ведь мы ехали не один день. На остановках, когда пассажиры выходили на платформу, мама не отходила от меня ни на шаг. Рассказала, что, когда ехали из блокадного Ленинграда, на одной из пересадок она попросила соседку присмотреть за мной и вещами, пока сходит за кипятком. Когда возвратилась, увидела, что вещи и соседка на месте, а меня нет. Позвали милиционера и стали искать. Обошли вокзал, заглядывая во все углы. Нашли только на привокзальной площади, где собирал милостыню с цыганками. С помощью милиционера, несмотря на крики цыганок, я был возвращён маме.

До Ленинграда доехали без приключений. Поезд прибыл на Московский вокзал и остановился у тогда ещё деревянной дощатой платформы. Когда увидел многоэтажные дома, не мог понять, зачем их поставили друг на друга. Пока шли по платформе, мама рассказывала об открытиях, которые мне ещё предстоит сделать, и что мы пойдём в баню и там будем мыться под душем. Что такое душ, я не знал. Он в моём воображении представлялся большой комнатой с потолком в дырочках, через которые идёт тёплый дождь. В Гремячих Ключах баня топилась по-чёрному, и о душе никто не слышал. С радио я не был знаком, поэтому не мог понять, откуда шёл звук при громком объявлении о прибытии очередного поезда.

От вокзала до нашего дома десять минут ходьбы, но мы сели в трамвай, чтобы не тащить вещи на себе. Город показался ужасно шумным. Трамваи с грохотом катили по рельсам, звонками пугая прохожих. Машины, громко рыча и сигналя, проезжали мимо. Вот и наша квартира. Зашли в тёмную прихожую, поставили вещи на пол, мама на что-то нажала, и вдруг стало светло как днём. Я впервые увидел так называемую «лампочку Ильича». Ближе с электричеством познакомился через год, когда воткнул в розетку пинцет, которым мама выщипывала брови. Пинцет мгновенно почернел и оплавился, меня вместе с ним отшвырнуло на середину комнаты, три пальца на правой руке тоже почернели, и с них долго слезала кожа. Вышел в коридор, где на стене висел дореволюционный электросчётчик фирмы «Сименсъ-Шуккертъ» с двумя пробками-предохранителями. Щёлкнул выключателем. Света нет. Что делать, не знаю. Десятиклассник, живший этажом выше, оказался дома. Он показал, как сделать «жучка» из медной или алюминиевой проволоки, навитой на пробку. Этот совет и позже не раз пригодился.