Читать книгу "Забытый человек"

Я не удержался и толкнул его локтем, отчего он пролил горячий чай на себя, вскрикнул и уронил кружку вниз.

– Вай мэ! – он возмущенно посмотрел на меня. – Чай горячий, я обжегся!

– Не такой уж горячий, – пробормотал я, отхлебнув для наглядности из своей кружки.

А Анжела добавила:

– Ничего, до свадьбы доживет.

Теперь рассмеялись все. Тетя Мариам принесла нам длинный металлический прут с загнутым острым концом, которым достают готовый лаваш из тонира.

– Вытаскивайте кружку, а я пошла, скотину еще подоить надо. Только смотрите, сами в тонир не упадите.

Валерик заявил, что он доставать кружку не будет, лучше музыку для нас подберет. Я доел свой кусок гаты, стараясь жевать правой стороной, чтобы зуб от сладкого не разболелся, отложил чай и взял в руки прут. Мы опустили головы и стали вглядываться в глубокое дно колодца. Угли еще тлели, но не так сильно, чтобы можно было что-либо разглядеть.

Ася встала, принесла откуда-то пару газет, скомкала и кинула вниз. Они мгновенно вспыхнули, освещая закопченные черные стены.

– Вон кружка! – крикнула Анжела.

Я и сам ее увидел и попытался поддеть за ручку, но ничего не вышло.

– Дай-ка я попробую.

Анжела взяла у меня прут и попробовала сама, но тоже не добилась успеха, к тому же газеты уже успели сгореть дотла.

Валерик к этому времени нашел и включил какой-то заунывный блюз.

– Э, ничего без меня не умеете. Ась, не принесешь еще газету?

Но у него тоже ничего не получилось. Мы провозились где-то около получаса, отбирая друг у друга прут и посылая Асю за газетами. В итоге Ася попросила дать ей тоже попробовать и с первой же попытки подцепила и вытащила кружку.

Мы сидели и болтали при свете свечей, грея ноги в остывающем тонире. Моя робость улетучилась, я чувствовал себя легко и радостно, несмотря на то, что разговор велся серьезный, о привидениях.

Ася, сидящая напротив меня, шепотом поведала о том, что по ночам в полнолуние на кладбище приходят привидения и издают жуткие звуки. Я, хоть и слышал от дедушки, что это шакалы воют на горе повыше кладбища, почему-то притворялся, что верю этому. Анжела сидела так близко, что наши колени и плечи соприкасались. Мы с ней часто переглядывались, и я видел по ее смеющимся глазам, что она тоже притворяется, будто ей страшно.

Валерик, округляя и без того круглые глаза, соглашался с Асей, добавив от себя, что знает одного мальчишку, который в такую ночь оказался на кладбище и с тех пор стал заикой, не может толком ничего сказать, и еще вдобавок бедняга окосел с той поры. Валерик свел глаза к переносице и показал, как сейчас выглядит косой мальчишка.

– Да, я тоже о нем слышала! – с жаром сказала Ася.

Мы с Анжелой переглянулись и одновременно прыснули со смеха. Валерик презрительно посмотрел на нас и сказал:

– Да что с вами разговаривать, тили-тили-тесто!

От этого нам стало еще смешнее. Потом я постарался сделать серьезное лицо и сказал:

– А хотите по-настоящему страшную историю?

Валерик недоверчиво сжал губы, но Ася и Анжела одновременно сказали:

– Хотим!

Я начал пересказывать «Черного кота» Эдгара По, которого недавно прочитал. Они слушали очень внимательно. Я, не поворачивая головы, ощущал взгляд Анжелы, и от этого красноречие мое только усиливалось. Только я добрался до мести черного кота, как вдруг скрипнула дверь и все вздрогнули, а Ася даже вскрикнула. Вошедшая тетя Мариам объявила, что уже поздно и нам пора домой.

– Ну ма-а-а-м, – захныкала Ася, – тут такой рассказ интересный.

– В следующий раз. Полночь почти, а им еще на другой конец деревни идти.

Мы поднялись, свет свечей заколыхался, и в полутьме я ощутил, как Анжела пальцами легонько сжала мою ладонь. Она быстро шепнула:

– Хочешь, завтра поднимемся на гору, где старая мельница? Там такое лавандовое поле, с ума сойти! Зайду за тобой днем, жди.

Я кивнул, мы с ней переглянулись и отошли друг от друга.

Когда я и Валерик попрощались и вышли, на улице было уже прохладно, светила полная луна, вдалеке завывала собака.

– Ну что, доволен? – спросил Валерик. – Когда рогатку отдашь?

– Что? Какую рогатку? – рассеянно спросил я, но потом вспомнил. – А-а, утром получишь.

– Может, сейчас зайду к тебе и отдашь?

Я подумал о бабушке и согласился, с условием, что он возьмет на себя ответственность по поводу нашего позднего прихода.

– А что я ей скажу?

– Не знаю, придумай что-нибудь, у тебя это хорошо получается.

Так оно и вышло. Бабушка, не заметив забинтованную ногу, с порога накинулась на меня и полушепотом, так как в доме, видимо, спали, стала посылать на мою голову такие изысканные проклятия, какие знала только она. Валерик сказал, что это по его вине мы заигрались в карты. Потом незаметно получил от меня заслуженную рогатку и ушел.

Мне не спалось, я лежал в постели с открытыми глазами и улыбался в темноту. В голове не было мыслей, только образы, сменяющие друг друга. Какая-то восторженность переполняла меня, сердце билось учащенно, и я даже ощущал пульсацию по всему телу. Это волнение, которого я раньше не испытывал, придавало мне сил, я чувствовал себя большим и смелым парнем, на которого обратила внимание красивая девушка.

Спустя какое-то время сердцебиение пришло в норму, я перестал улыбаться, но сон все равно не шел. Мысль, которая зародилась после того, как Анжела поцеловала меня, и которую я подсознательно игнорировал, теперь полыхала в голове и не давала покоя. Что, если Валерик был прав, и она вот так запросто может целоваться и с другими тоже?

Поворочавшись еще в постели, я почувствовал, что больше не в силах лежать. Встал, бесшумно оделся и, прокравшись на цыпочках через гостиную, вышел в прихожую, стараясь не скрипеть половицами, отворил дверь и вышел наружу. Уселся на верхнюю деревянную ступеньку лестницы, обнял себя за колени и положил на них голову. При свете луны весь двор напоминал застывшую серебристую картинку с черными пятнами теней от деревьев. Ни единого дуновения ветра, ни лая собак – тишина стояла такая, как будто ватой заложили уши. Я полез за пазуху и вытащил монетку. По ободку шла какая-то надпись, больше похожая на узор. На одной стороне был крест, на обратной удалось разглядеть маленькое грустное лицо и два больших крыла.

Вот он, знак того, что Анжела предпочла именно меня. Медальон ведь ей очень дорог, и кому попало она бы его не отдала. Я приложил монетку к колену и посмотрел вдаль, на темный огромный силуэт возвышающейся горы. Представил, как мы с Анжелой, убежав ночью из дома, поднимаемся на эту гору. Собираем там огромный букет розово-фиолетовых цветов, потом сидим на плоском камне на самой вершине, взявшись за руки, и смотрим вниз, на эту красоту. Мы понимаем друг друга без слов, и даже можем полететь, если захотим. Постепенно мир внизу начинает просыпаться, первые петухи подают голос, раздается мычание коров, собаки начинают утреннюю перекличку. Край неба на горизонте начинает светлеть, луна меркнет, и мы с минуты на минуту ожидаем восхода солнца. Анжела берет меня за плечо повыше локтя и сильно сжимает.

– Просыпайся, оболтус! Ты что, лунатик, что ли? Почему не в постели?

Я зевнул, протер глаза и оглянулся. Бабушка стояла надо мной и трясла за плечо. Рассвело, петух под лестницей кричал изо всех сил. Я попытался встать, но ноги так затекли, что я снова сел, застонав. К тому же ушибленная коленка больно стрельнула.

– Что это с ногой? Это так вы вчера в карты играли?

Бабушка осторожно развязала бинт на ноге и осмотрела ранку.

– Сиди, сейчас приду.

Она вернулась с банкой прополиса, наложила новую повязку и отправила меня в постель.

Я проснулся далеко за полдень, в доме было жарко и тихо, сонно жужжала муха на окне и тикал маятник в гостиной. Я посмотрел на циферблат – начало третьего! А вдруг Анжела уже пришла?

Я выбежал на веранду второго этажа. Жаркое солнце палило изо всех сил. Внизу, в тени лестницы, сестры шумно игрались со скакалкой. По всему периметру за каменной оградой нашего сада не было видно ни души, за исключением нескольких кур.

Я испытал некоторое разочарование, но вслед за этим и облегчение. Если Анжела забыла либо передумала приходить, может, это и к лучшему? Что мы с ней будем делать вдвоем, о чем буду говорить с ней? Не все же время содержимое книг пересказывать!

Бабушка, собиравшая внизу зелень с грядки, разогнулась и крикнула мне:

– Умывайся и иди за стол, сейчас приду кормить тебя.

Обеденный стол стоял под окном, я без аппетита ковырял вилкой в тарелке, время от времени поворачивая шею и выглядывая наружу. Краем глаза я замечал, как бабушка, сидевшая напротив, внимательно следит за мной.

Анжелу мы увидели почти одновременно. В той же белой кофточке, что и вчера, она неожиданно появилась из узкого переулка и зашагала по направлению к нашему дому. Высоко подняв голову, она, казалось, улыбается и смотрит сквозь стекло прямо на меня.

Я вскочил, но бабушка тут же осадила меня:

– Пока не доешь, из-за стола нельзя выходить!

Проходя мимо меня, она надавила рукой на мое плечо, заставив сесть обратно. Хлопнула дверь, я вздрогнул и кинулся вслед за бабушкой. Положил руку на ручку, распахнул было дверь, но снова притворил ее, оставив узкую щелочку. Бабушка спустилась по лестнице, отворила калитку и что-то сказала Анжеле, та повернулась и ушла той же дорогой.

Бабушка вернулась и села на свое место.

– Что ты ей сказала? – спросил я.

– Садись и доешь.

Я сел и повторил вопрос.

– Сказала, что ты сегодня не сможешь никуда пойти.

– Почему?

Она строго посмотрела на меня.

– Потому что я ходила на почту, звонила твоей маме. Она сказала, что договорилась на сегодня с доктором по поводу твоего зуба.

Я снова вскочил.

– Я должен ей все объяснить! Сам скажу!

Я наткнулся на взгляд бабушки, жесткий и непреклонный.

– Она уже ушла, – слова ее звучали четко и весомо, – и я ей все сказала. Так что успокойся и доешь.

В голове у меня шумело от злости и беспомощности. Никогда я не чувствовал себя настолько беспомощно маленьким, словно на поводке у взрослых. Я, стоя, схватил кусок хлеба и так отчаянно стал его жевать, что надавил на больной зуб и громко застонал от острой боли, пронзившей щеку.

Спустя полчаса бабушка посадила меня на автобус, заплатив водителю. А еще через пару часов меня в городе встретила тетя, мамина сестра, но к зубному мы пошли только на следующий день. В то лето меня обратно в деревню не отправили.

Позже выяснилось, что бабушка провела целое расследование, а так как в деревне ничего ни от кого не скроешь, выяснила, где и у кого мы с Валериком провели вечер, и ужаснулась. Желая спасти меня от «распутной» Анжелы, она договорилась с мамой и спешно отослала меня в город.

Первое время презрение к себе буквально душило меня, я замкнулся в себе, заодно перестав на несколько месяцев разговаривать с мамой. Папа пытался вести со мной разговоры как с мужчиной, и кончилось это тем, что я и с ним перестал говорить. Я видел, что родители очень сильно переживают, а по утрам у мамы часто бывают заплаканные глаза, и в итоге решил пожалеть родителей, хотя и не простил им такого предательства. Как не простил и себя.

Я все прибавлял в росте, и школьный учитель определил меня в секцию баскетбола. На первых же тренировках выяснилось, что мне не под силу докинуть тяжелый мяч со штрафной до кольца. В зале при тренере ребята только ухмылялись, но в раздевалке откровенно смеялись и подначивали меня. От отчаяния и злости я начал заниматься с папиными гантельками, устраивать утренние пробежки и даже научился подтягиваться на турнике.

Весь год я хранил медальон, тщательно пряча в укромных местах, и с нетерпением ждал лета. Когда наконец в первых числах июня мы приехали в деревню и бабушка, ахая, получала городские гостинцы, я, с медальоном в кармане, постарался улизнуть и пойти к Валерику. Его всегда привозили в деревню пораньше.

– Куда это ты? – окликнула бабушка.

– К Валерику, а что?

– А то, смотри у меня, чтобы не повторилось, как в прошлом году.

Мама сказала бабушке:

– Ну, мам, что ты опять?

– А ты не затыкай мне рот! Небось, побольше твоего знаю, – осадила ее бабушка и повернулась ко мне, – чтобы ноги твоей рядом не было с этим домом на горе. Узнаю – через калитку сюда не впущу.

Я посмотрел на маму, она кивнула и выдержала мой взгляд.

Валерик за год догнал меня по росту и стал смелее. С порога нагло сообщил, что рогатки нету, украли в Тбилиси.

Я сел на знакомую тахту, а он притащил новый кассетный магнитофон и стал им хвастаться. Я, не в силах больше терпеть, спросил про Анжелу.

– Тю-тю твоя Анжела, залетела и чуть было не родила, – ошарашил меня он. – Кто-то обманул ее, что ли. Хорошо еще, родители вовремя вмешались. Но отец все равно из дома выгнал.

Пока я пытался понять, как Анжела может рожать и почему ее выгнали из дома, Валерик продолжил:

– Мать месяц назад привезла ее сюда, к своей сестре, Асиной матери. Подальше от Тбилиси, – он по-взрослому сплюнул, – а только все равно вся деревня уже знает ее историю.

– Так она, что… – я сел, – тут, что ли?

– Ну да, а куда ей еще деваться? Но я ее не видел, из дома почти не выходит. Да и из деревни никто к ним не ходит, – сказал Валерик и назидательно добавил, – говорил же тебе, испорченная она.

Я вскочил со сжатыми кулаками.

– Я сейчас этот магнитофон об твою башку разобью!

Он посмотрел на меня и испуганно обнял кассетник.

– Да будет тебе! Ну хорошо, извини, – пробормотал он, – такой же псих остался, не вырос вообще.

Я сел обратно, глядя в пустоту. Потом мне стало так нестерпимо жаль ее, что из глаз предательски выкатилась слезинка. Валерик удивленно хмыкнул, затем подсел ближе и неловко одной рукой обнял меня.

– Знаешь, я ее как-то встретил в деревне после того, как тебя увезли. Спрашивала про тебя. – Он помолчал. – Грустная была.

Я встал, похлопал его по плечу и вышел из дома. На улице я разревелся по-настоящему. Шагал по какой-то улочке и руками, а затем рубашкой вытирал лицо. Я дошел до родника, умылся и выпил холодной воды, потом отошел к церкви и сел на камень, хорошо прогретый солнцем. Вечерело, день стихал, у родника никого не было. Бродячая белая собака напилась из ручья, вытекающего из родника, и подошла ко мне. Выгнув спину, она потянулась и улеглась возле моих ног. Слушая журчание ручья и затихающие деревенские звуки, я гладил собаку и постепенно успокоился. Я достал медальон из кармана брюк.

Мне показалось, что у ангела с закрытыми глазами особенно печальное лицо. Ангел, который, возможно, ошибся в той взрослой жизни, о которой я раньше не задумывался. Падший ангел, которого все осуждают и сторонятся.

Я прижал монетку к губам, потом сунул ее в карман и зашагал прямо к дому под горой. Белая собака встала и пошла за мной.

Гульнара Василевская
Сияние солнечной пыли

Ася открыла дверь и вошла в квартиру.

– Максим?

Никто не ответил. Сняла пальто. Прошла в комнату. Положила сумки.

Солнечный луч пробивался через щель в темно-зеленых портьерах и разрезал комнату пополам. В нем парили и искрились пылинки. Дома никого не было. Набрала по мобильному Максима. Номер недоступен.

Она задумчиво обошла по короткому периметру комнату, свободному от антикварной мебели и книг на полу. Книги были повсюду – в шкафу, на подоконнике, на журнальном и даже обеденном столах. Остановилась глазами на иконостасе – части стены с фотографиями. Вот Ася маленькая сидит между мамой и папой, одна рука ее на мамином колене, другая – на папином, как мостик – держит. Бантик съехал куда-то набок. Асе двенадцать – нос большой, глаза напуганные, пионерский галстук. Ася – студентка с однокурсниками на фоне историко-архивного. Тут все улыбаются, стоят в дурашливых позах, только сдали экзамен. Каланчой возвышается ее Мася. На фотографии он смотрит на нее. Удивилась, хотя рассматривала фотографию тысячу раз: «Как ясно это было видно всегда».

Снова мама, запечатлена в три четверти, словно артистка, так художественно тогда умели снимать любого человека. «Красивая», – подумала и проглотила вздох. Дальше висит фотография Теть Марины. Марина улыбается. И мама улыбается. Мама неуловимая. Возвращаясь домой, привозила вместе с запутавшимися в ее волосах запахами костра и ветра дальних странствий чудесные черепки с оборванными рисунками, которые можно было дорисовать в воображении. Марина же была своя, привычная, и пахло от нее молоком, булочками и солнечной пылью, наполнявшей «их» комнату праздником в ясные дни. В детстве Ася любила, проснувшись в такой выходной, еще долго лежать и наблюдать за танцем пылинок.

Родители Аси – археологи – все время мотались по раскопкам. Оседая в зимнее время в городе, они собирали вечерами и в выходные коллег, друзей, соседей, до хрипоты спорили о каких-то автократиях и хассунской культуре, пели песни под гитару. Забрав после работы Асю из сада, мама бросалась варить картошку, чистить селедку или жарить котлеты – что удавалось добыть в магазине – стол нужно накрыть до прихода «народа». Асю девать некуда. Комната одна, поэтому она перебывала на всех застольях. Было весело. Напевшись, Ася в конце концов засыпала у кого-нибудь из гостей на коленях.

Родители разошлись, когда девочке было двенадцать. У папы появилась другая жена. Потом и мама нашла себе другого мужчину и привела его в их дом. Вот тогда Ася уже прочно поселилась у Теть Марины, маминой старшей сестры, у которой раньше обитала только на время отъезда родителей. Когда тети не стало, комната, а следом и вся квартира – с убытием соседа по коммуналке, перешла Асе по наследству.

Завершив круг, Ася собрала волосы, села работать.

Она была одним из редакторов известного журнала. Востребованным. Брала много рукописей, практически никому не отказывая, даже самым посредственным авторам. Хорошо – появились компьютеры, и тексты присылались по электронной почте – не надо было таскать тяжеленные сумки с распечатками. Работала скрупулезно, ссутулившись перед экраном, вычитывая ляпы от корявых, напыщенных фраз до обыкновенной синтаксис-орфографии. Потом долго объясняла по телефону начинающим литераторам, почему выбросила, сократила, переписала. Утешала, обещала… И так без конца.

Открыла очередную рукопись. Вчиталась. Закрыла. «Тоска, – думала она. – Безнадежно».

Часы пробили.

Словно получив какой-то импульс, Ася решительно встала, быстро прошлась по комнате. Зависла у фотографии на столе: Максим, она и Ваня. Ване семь. Это было радостное время повторного обретения друг друга после неудачных браков, нового узнавания и абсолютного принятия. Сколько вместе прочитали книг. Сколько ходили в театры и потом засиживались допоздна за чаем на кухне, обсуждая и заново проживая самые трогательные моменты спектаклей. Как весело они колесили по стране с палаткой, поднимались в горы и оседали на море, возвращались домой закопченными робинзонами. А самое главное, было ощущение единого организма, разом счастливо просыпавшегося утром и принимавшегося за дневные хлопоты после наполненного нежностью кофе. Ваня, Асин сын, стал общим, еще прочнее связал эту пару легким характером и открытостью миру, благодарно отозвавшись на появление в его жизни настоящего мужчины – нового отца.

Пошла в ванную. Налила в таз воды, насыпала порошок, принялась энергично стирать, так что пена клочьями разлеталась в стороны.

Максима все не было.

«Сколько мы вместе? Десять лет? Одиннадцать?»

Иван вырос. Потихоньку все исчезло куда-то. Осталось вечное ожидание Максима с работы. Он все чаще задерживался. Ася отпускала его по вечерам и выходным проведать свою болезную маму. Сжималась и всякий раз ожидала беды. Ася все понимала, мама нуждается в помощи. Она поддерживала своего Масю изо всех сил. Готовила, стирала, убирала, создавала тот самый быт, который помещение делает домом. Даже стала перебирать крупу перед тем, как варить кашу, как с детства привык Максим и тяжеловесно учила-настаивала свекровь, чего они с Теть Мариной никогда не делали – и так хорошо, лучше скорей читать, спрятавшись вдвоем под мохнатым пледом, или идти во двор кататься на коньках. Ася навещала вместе с Максимом его мать, помогала с уборкой, приносила гостинцы и подарки. Подарки принимались. Благостного настроения хватало на час-два. Потом нужно было срочно катапультироваться из ее дома. Становилось тяжело дышать от каких-то построенных буквально на полутонах вздохах, полуупреках, жалобах, брошенных вскользь обидных слов. «Она не может накопить добро, – в очередной раз подумала Ася о матери Максима. – Все хорошее в нее проваливается, как в бездонную бочку».

Боясь потерять Максима, Ася незаметно для себя стала отказываться от самой себя, умалчивать о том, что не нравится, что тяжело и неприемлемо выносить. Она перестала понимать, чего же ей самой хочется.

Пядь за пядью Ася сдавала свою территорию, прощая поздние приходы, а то и неприходы его домой. Она упорно не теряла надежды, что они поженятся. Даже купила книгу по психологии, как совместно с партнером «проработать отношения, чтобы вернуть угасшие чувства». И Мася ведь не отказывается, с готовностью садится рядом, когда она задает ему вопросы из книги и затем аккуратно записывает его и свои ответы в приложенную к опроснику таблицу. Но ведь она понимает, что борется за их счастье в одиночку. Максим радостный, бодрый, но какой-то… отдельный. Постояла в задумчивости и еще яростнее принялась за белье.

 
* * *
 

Максим шел по пустынной улице. По утрам все еще было морозно. Вдыхал запах кофе, который вырывался из открытого термоса. Останавливался. Отхлебнув, шел дальше, ломая твердым шагом слюдяные окошки замерзших луж. Щурился на солнце и улыбался. Допил кофе. Сами собой шаги замедлились. Не дойдя до дома ста метров, остановился и, страшась увидеть в знакомом окне родной силуэт, все же поднял голову и посмотрел. Затем резко развернулся и пошел прочь.

 
* * *
 

Затрещал мобильный. Ася схватила трубку. Звонил один из новеньких авторов. Начал грубо, с наезда: «Вы почему у меня выбросили третий абзац? Он самый лучший в рассказе!».

«Здравствуйте, – начала Ася. – Он повторяет второй. Текст получается рыхлым, и внимание читателя сразу же рассеивается».

Ее нетерпеливо прервали, начали что-то доказывать. Ася чувствовала усталость, не хотелось ничего объяснять: «Хорошо, я еще раз почитаю и напишу вам».

Пошла на кухню, налила себе чаю, вернулась в комнату.

«Где же Мася?» – привычно ныло все внутри. Набрала его номер. Недоступен.

Как не хватает Теть Марины!

«Знаешь, Мариночка, родная моя, это же невыносимо – жить наполовину. Ты вроде как замужем и в то же время не замужем. Ни пешком, ни на коне. Ни в одежде, ни без одежды. Как в сказке…».

 
* * *
 

«Вечный этот упрек в глазах. И ожидание. Чего ждет? Сама виновата», – думал Максим, шагая к метро. Асино страдающее лицо стояло перед ним.

«Научилась бы лучше… – скрипнул зубами и осекся. – Ты же сам, сам, сделал ее такой. Вспомни, какая она была. Летала и звенела».

 
* * *
 

Опять телефон. На этот раз главный редактор. Молодецки похвалил ее за работу, подчеркнул незаменимость. Мимоходом сообщил, что на литературную конференцию в Санкт-Петербург редакционный совет решил отправить Брякову. Вместо нее.

«Как Брякову? – не понимая и совершенно теряясь от услышанного, спросила Ася. – Я ведь полгода назад подавалась. Я написала тезисы. Вы же знаете про мои архивные открытия. Редсовет ведь утвердил меня. Вы же сами меня поддерживали», – потерянно твердила она.

«Решено отправить Антонину Петровну. До свидания, Александра Ивановна», – сухо отрезал редактор и положил трубку.

Ася вся горела от несправедливости и обиды. Сколько она везла на себе в редакции, так старалась, что Бряковой даже и не снилось! Только и умеет, что вертеться у начальства и чаи гонять.

Это архивное исследование было Асиным детищем, ее личным открытием. Сама того не сознавая, она держалась за него. Благодаря ему оставалась цельной, справлялась с рутиной. Они с Масей, когда случалось, часами обсуждали ее работу. Легла на диван и бессмысленно смотрела на потолок. «Как мне сейчас ты нужен, Максим, – думала она. – Ты так умеешь помочь и поддержать. Как быть теперь?».

 
* * *
 

Максим нырнул в метро. Прижался лбом к холодному стеклу. Почти чудом не пропустил свою станцию. В офисе, обложившись кофе и печеньем, с яростью погрузился в работу. Скоро лицо его расслабилось.

 
* * *
 

Села снова работать. Раздался звонок, и Ася услышала в трубке радостный голос сына: «Как ты, мамуль?». Она принялась рассказывать о своей беде с конференцией, глядя на общее фото на столе.

Сын слушал. Он умел замечательно слушать, не перебивая. Это у него от Максима. Потом сказал: «Мама, пойдем с тобой в театр. У Крымова премьера. Мы с тобой давно вместе никуда не ходили. Встретимся пораньше в кафе и поговорим».

Разговор с Иваном немного успокоил ее. Ася снова села за компьютер. На этот раз отставила редактуру и открыла свой текст.

Это было очень хорошо! Асе нравилось, как она это сделала. Сухие разрозненные, как осколки разбитого сосуда, вытащенные из архива факты она сложила в захватывающее повествование. Соткала из политических событий, открытий в науке и технике исторический фон. Как красной нитью прошила свое произведение семейной хроникой, практически ничего не домысливая в зияющих отсутствием информации временных отрезках. Она смогла вытащить ее неведомым самой себе способом из своего подсознания. Наконец в работе было открытие – самое настоящее, небольшое, но ее собственное.

Позвонил Мася. Сообщил, что не сможет приехать сегодня домой. Полно работы. Он записался на ночное дежурство. Через неделю нужно ехать в командировку с результатами.

Ася практически не спала. Легла на диван, не застилая постель. Время от времени начинала дрожать от холода и бесконечного одиночества.

 
* * *
 

Когда-то ее забыла забрать из детского сада Теть Марина. Воспитательница ушла домой, поручив уборщице присматривать за девочкой. Ася осталась одна в комнате, когда та, громыхая ведрами, исчезла за поворотом коридора громадного здания. Чернота, глядевшая страшными глазами из гигантских окон на девочку, погнала за спасением в туалет, где ее и нашла среди холодного, залитого хлоркой кафельного безмолвия растрепанная Марина в криво застегнутом пальто.

«Родная моя! Прости меня. У нас авария на заводе», – обнимала зареванную Асю. Дома напоила чаем с вареньем, уложила спать к себе в кровать и глядела на нее, пока та не заснула. А Ася все открывала сонные глаза и хваталась за Маринину руку, чтобы та никуда не исчезла.

 
* * *
 

Максим приехал следующим утром. Выслушал за чаем о крушении планов поездки на конференцию. Потрепал по плечу: «Я посплю. А потом мы что-нибудь придумаем». Присел на пять минут за ноутбук. Чмокнул Асю в носик и лег спать.

Ася укрыла Максима пледом. Села за работу. Раскрыла ноутбук и застыла. На экране висело письмо Максима Тане, подруге Аси. «Лапочка моя, Танюша», – начиналось оно. Домашний ноутбук был общий. Максим забыл выйти из своей почты.

Все поплыло. Силы разом ушли. Тупо сидела за столом. Заставила себя закрыть ноутбук, чтобы не рыться в чужой переписке. Встала, пошла на кухню, не глядя на спящего Максима.

Налила чаю. Смотрела невидящими глазами на березу за окном, где деловито копошились воробьи.

 
* * *
 

Максим проснулся. Ася с опавшими вниз руками сидела напротив, темными, почти черными глазами глядя на него. Свистящим шепотом сказала, что наткнулась на письмо, попросила уйти немедленно. Максим залепетал что-то. Повторила: «Уходи».

 
* * *
 

Через неделю Ася встретилась с сыном в кафе на Сретенке. Иван слушал мать, держал за руку. Потом, когда она, наплакавшись, уже сидела тихо, только время от времени всхлипывая, спокойно сказал: «Мама, я тебя очень люблю. Ты очень красивая. Я так тобой горжусь. Иди на спорт, делай то, что тебе нравится делать. Наконец ты двинешься дальше. Все еще будет!».

 
* * *
 

Максим ежедневно по нескольку раз набирал Асю. Гудки прилежно тянулись через пространство, потом, разом устав, на полувзлете обрывались. Дальше – тишина.

 
* * *
 

Ася глядела на мобильный и не двигалась. Когда он замолкал, сидела какое-то время. Потом вставала и шла работать.

 
* * *
 

Следующую неделю Ася наводила порядок в квартире. Решительно распахнула портьеры. Солнечная пыль пустилась по комнате в пляс.

Помыла окна. Пересадила цветы. Выкинула накопившийся хлам, отвезла макулатуру. Распродала ненужную мебель. Раздала вышедшую из моды одежду.

 
* * *
 

Наступило лето. Перевернувшись на первой же тренировке на «Луче», одиночной бескилевой яхте, раз шесть и погрузившись с головой в холодную воду – лето было неважное, – она наконец перестала плакать – снаружи и изнутри. Теперь, вылетая каждое утро из дома, даже если не было в тот день занятий, она отслеживала, откуда дует ветер и какой он силы. Очень ей понравилось, закусив нижнюю губу, лететь под парусом ему навстречу, или висеть за бортом, или, поднырнув под проносящимся гротом и очутившись на противоположном борту, начинать подбирать шкоты, ликуя, как замечательно можно с ним ладить.

Жизнь заискрилась солнечными бликами на воде, помчалась ветром, который нес радость, перемены, новые повороты и открытия. А когда она поймала на себе восхищенный взгляд инструктора, совсем мальчишки, ее походка снова стала девичьей, а глаза наполнились счастьем.

 
* * *
 

Тут и отпуск подоспел. Отредактировав все набранные тексты, написала заявление об увольнении по собственному желанию, оставила секретарю и ушла разбирать свой рабочий стол.

 
* * *
 

Созвонившись с однокашниками, Ася в свой отпуск отправилась с ними в археологическую экспедицию на раскопки в Узбекистан, под Самарканд, как мечтала сто лет.

Это была именно та жизнь, к которой она стремилась. Просыпаться в палатке вместе с солнцем, видеть, как ночная тень, словно гигантский плащ за невидимым джинном, сползает с глинобитных построек, надежно укрытых песками по самые крыши и арочные своды, слышать невидимых птиц, уже звенящих в золотом небе. Измазавшись глиной, отмыть в найденном черепке целую ультрамариновую вселенную, покрытую золотой арабской вязью. А потом разговаривать полночи, пока начальник экспедиции решительно не отправит всех спать – назавтра снова работать. Засыпать под лай собак, крики ишаков и верблюдов из соседнего аула. Рука об руку работать с одним товарищем, который все время крутится там, где находится она, нечаянно встретиться с ним глазами и оказаться совсем не защищенной от нового, заливающего теплотой, состояния. Просыпаться каждое утро счастливой. Да, это было все то, что ей нравилось.